-18- О телах, что сплетаются, сердцах, что разрываются, и том, что невозможно разделить

"Saepe creat molles aspera spina rosas." — ("Часто колючий куст рождает нежные розы.") — Овидий (Ovid).

Каракалла наслаждался вином, растянувшись в ложе своих роскошных покоев. Густой, терпкий напиток, тяжёлыми каплями скатывался по краю золотой чаши. Масляные лампы горели ярко, их пламя ритмично колыхалось в такт ночному ветру. Несколько обнажённых рабов, смуглые, гибкие, пахнущие благовониями и потом, окружали молодого императора, скользя ладонями по его нежной коже. Их пальцы размина́ли его плечи, водили по спине, касались рёбер и груди, лаская его так, словно умиротворение Каракаллы было их единственным предназначением. Но он не мог расслабиться. Ему хотелось начать пир уже сегодня — разжечь костры веселья, наполнить дворец музыкой флейт и тимпанов, ощущать, как хмель затмевает разум, а тела рабынь покорно извиваются под его руками. Однако послы, измотанные переговорами, и сенаторы, уныло расходящиеся по атрию, действовали ему на нервы. Их утомлённые лица, их вечная осмотрительность — всё это было отвратительно. Но завтра... Завтра начнётся настоящее представление. Грандиозный пир, достойный императоров, достойный сыновей Севера, достойный того, чтобы навсегда остаться в памяти даже этих надменных, пусть теперь и союзных, парфян. Они раздражали его, раздражали с того времени, когда отец держал вожжи власти. Тогда он мечтал, чтобы их земли горели, их стены рухнули, а головы царей украшали триумфальные арки Рима. И всё же раз уж суждено им быть союзниками, пусть их глаза ослепнут от великолепия Рима. Пусть они склонят головы не перед его милостью, а перед его величием. Каракалла лениво вытянул руку, и одна из рабынь тут же наполнила его чашу новым вином, склонившись так низко, что её волосы коснулись его бедра. Он улыбнулся, но в этом выражении было что-то хищное, неумолимое, чуть безумное. Он выждал мгновение, потом резко сжал её за затылок, заставляя замереть. — Завтра, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по её губам. — Завтра они увидят, что такое Рим. Однако что-то было не так. Лицо Каракаллы внезапно дрогнуло, безумная улыбка медленно угасала, а взор помутнел. Его пальцы на миг замерли, ещё удерживая рабыню за подбородок, но затем он резко отпустил её, как будто забыв о её существовании. Брови свелись к переносице, взгляд скользнул по одному из юных рабов, что усердно массировал его плечи. Каракалла поднял руку, на секунду повисшую в воздухе, затем вдруг небрежно хлопнул паренька по щеке — не сильно, но с той особой манерой, которая делала любой его жест пугающе непредсказуемым. — Хватит. — бросил он, голос прорезал загустевший воздух комнаты. Раб моментально отступил назад, низко склонив голову, а император подался вперёд, выходя из расслабленной позы и принимая сидячее положение. Его дыхание стало чуть глубже, бокал с вином с глухим стуком опустился на резной столик. Густая ало-фиолетовая жидкость перелилась через край, растекаясь по драгоценному дереву, но он не обратил на это внимания. Где Гета? Они всегда проводили время вместе после важных событий — праздновали победы, обсуждали поражения, строили планы на будущее, которое принадлежало им, как сами боги. Это было неизменным ритуалом, установленным ещё с детства. Но сейчас младший брат всё не приходил. Каракалла моргнул, осознание этой малой, но неприятной аномалии с каждой секундой углублялось в его сознание, как гвоздь, забиваемый в древесину. Виски сжались, в голову ударило раздражение, и оно росло, разрастаясь в нечто большее, чем просто досада. Где он? Он резко метнул глаза в сторону колоннады, ведущей к выходу. В полумраке, на границе света и тени, застыв в выжидательной позе, стояла служанка. Слабый блеск бронзового светильника подчеркивал её тонкий профиль, белизну туники, скромно ниспадающую на мраморный пол. Каракалла приподнял брови — слишком резко, почти неестественно. В его взгляде мелькнуло что-то тревожное. Что-то предвещающее бурю. — Где мой брат? — голос прозвучал весело, слишком весело, с той высокой, едва писклявой ноткой, что делала его смех неприятным, заставляла кожу подрагивать от невидимого холода. Служанка, прильнувшая к колонне, едва заметно вздрогнула, но не успела ответить — её губы только раскрылись, как Каракалла нетерпеливо щёлкнул пальцами в воздухе. Резко. Громко. Как будто проверял, слышит ли она вообще, или просто притворяется. Лицо его исказилось в подобии улыбки — кривой, растянутой, опасной. — Я не знаю, господин… — голос её был сдавленным, почти шёпотом. — Ха. — Он содрогнулся от короткого смешка, судорожно,дёрнув плечами, будто тот пробежался вдоль позвоночника ледяной змей. Голова чуть запрокинулась назад, но лишь на мгновение. В следующий миг Каракалла вновь склонился вперёд, оглядывая её цепко, недоверчиво. — Так что ты стоишь? Узнай! — голос взвился, обретая, еще более высокие ноты, заставляя пространство в комнате словно сжаться, сгущаясь вокруг его фигуры. Служанка метнулась прочь. Она скрылась за дверью, а ей вслед раздалось нетерпеливое: — Быстрее, быстрее! Последнее слово Каракалла почти выкрикнул, с каким-то истеричным нажимом. Его губы дрогнули. Он чувствовал, как в груди нарастает напряжение. О, если Гета не придёт сам, он заставит его пожалеть об этом.

***

Лукреция прижимала его к себе, жадно, нетерпеливо, словно пыталась впитать каждое его движение. Язык императора скользил по ее влажной плоти, лаская, исследуя, дразня, а затем задержался на клиторе, круговыми движениями заставляя девушку задыхаться от удовольствия. Колени предательски дрогнули, и ей пришлось вцепиться в его волосы крепче. Острые края лавровых листьев на венке больно царапнули запястье, но Лукреция почти не заметила этого. Она тянула его ближе, глубже, требовательнее, вжимая в себя, поддаваясь этому безудержному желанию. Его пальцы скользили по белоснежным бедрам, задерживаясь, поглаживая, чуть сжимая, словно пробуя ее на ощупь снова. Затем ладони сомкнулись на мягких ягодицах, крепче удерживая ее, когда Лукреция слегка пошатнулась, пытаясь сохранить равновесие. Он чувствовал, как ее пальцы впиваются в его волосы, как она сильнее давит на затылок, не давая ему отстраниться, направляя так, как хочется ей. Он позволял — пусть берет, пусть тянет, пусть распоряжается им. Сам не понимал, почему это так будоражит его, почему ее нетерпение заводит его еще сильнее. Все напряжение, что копилось между ними, наконец нашло выход, разрядившись в этом безмолвном, первобытном ритуале. Мысли исчезли. Исчезли тревоги, злость, сомнения. Осталось лишь тепло ее тела, вкус ее кожи и аромат благовоний, пропитавших воздух покоев — мирра, розовое масло, смола, едва уловленная сладость вина. Не сдержав особенно громкий стон, Лукреция рефлекторно хотела прикрыть рот, хотя в этом не было нужды. Ее рука так и зависла в воздухе, но вместо того, чтобы заглушить звук, скользнула по плечу императора, находя опору, впившись ногтями в вышитую золотом тогу и окончательно сдаваясь нахлынувшим ощущениям. Гета очевидно делал все правильно, но не потому, что обладал большим опытом. Скорее он поддался порыву, вовсе не планируя, что все обернется именно так. Он никогда не был поклонником подобного, больше любил брать, чем отдавать, но сейчас... Сейчас ему нравилось дарить удовольствие, следить, как ее тело извивается в ответ, как она ищет еще большего. Он чувствовал, как ее бедра движутся навстречу, как она фиксирует его, не позволяя менять ритм, ясно давая понять — именно так ей лучше всего. Ее кожа покрылась мелкими мурашками, и он ощущал их подушечками пальцев. В горле застрял стон, и он больше не пытался его сдерживать. Они были прямо посреди комнаты с легкой испариной на телах. Лукреция — обнаженная. Гета — полностью одетый, и от этого контраста становилось только жарче. Воздух, пропитанный ароматами казался густым, вязким, словно требовал от них большего. Это было всего лишь ощущение — или, возможно, их тела и правда разогрели покои. Она не сдержала обещания. Приоткрыла глаза и жадно всматривалась в него, в густые рыжие волосы, в тяжёлое золото лаврового венка, мерцающего в тусклом свете масляных ламп. Жар разливался по телу, тягучий, пульсирующий, требовательный, но не находил выхода, лишь разгораясь всё сильнее. Она не могла представить, что Гета сделает нечто подобное. Не сам факт оральных ласк — а обстоятельства. Сам способ, его полное сосредоточение, готовность подчиниться этому порыву. Уголки её губ дрогнули, перерастая в ухмылку. Корочка от недавней раны, в уголке губ, чуть треснула, оставляя лёгкое покалывание, но это не остановило её. Лукреция намеренно закинула согнутое колено ему на плечо, фиксируя его, вдавливая в себя, лишая шанса отстраниться. В этом движении была не только страсть — что-то хищное, едва заметный оттенок торжествующей мстительности. Гета не сопротивлялся. Он обхватил её ногу, удерживая её, не отрываясь, не позволяя себе остановиться. Он чувствовал, как её тело дрожит под ним, как становятся громче её стоны, как дыхание сбивается, срывается, превращаясь в хриплые всхлипы. Он был возбуждён до предела. Это накрыло его резко, неумолимо, подобно накатывающей волне, смывающей всё остальное. Справляться с собственной похотью становилось всё сложнее. Его собственная потребность росла, пульсировала, давила изнутри, требовала внимания, но он продолжал терпеть. Даже не понимал зачем. Он просто знал, что хочет довести её до конца. Но вдруг почувствовал взгляд. Острый, пронзительный, тяжёлый от желания. Он оторвался, подняв голову, встречаясь с её мутно-зелёными глазами, с расширенными зрачками и невероятно красивым выражением лица. Её губы приоткрылись, дыхание сбилось, а взгляд оставался насмешливым, но в этой улыбке не было вызова в привычном смысле. Это было завораживающе. Слишком притягательно, чтобы он мог воспринять это как нечто неприятное или унизительное. — Я просил закрыть глаза, — его голос сорвался на полушёпот, но прозвучал твёрдо. Брови Геты чуть дрогнули, выдавая колебание — сознание подсказывало ему, в каком он положении, а вместе с ним и гордость, но вставать с колен не хотелось. Он дышал тяжело. Губы влажные, разгорячённые, блестели в мягком, мерцающем свете масляных ламп. Влажность на подбородке, горячий привкус её на языке. — Я… случайно, — всё, что смогла выдавить Лукреция. Её бёдра сами потянулись вперёд, подаваясь к нему в попытке вернуть прерванный контакт. Это не было осознанным движением — чистый импульс, едва скрытое требование. Грудь вздымалась неровно, частые вздохи срывались с приоткрытых губ, соски напряглись, чувствуя на себе каждый порыв воздуха. Всё тело подрагивало в мучительном ожидании, а он прервался в тот момент, когда ей казалось, что терпеть больше невозможно. Гета выглядел безупречно, даже в таком положении. Его императорский образ сохранялся — подведённые глаза, дорогая расшитая туника, золото венка, огненные пряди волос, растрёпанные её пальцами. Но взгляд… Взгляд был слишком живым, слишком открытым. Она уже видела его таким — странно растерянным и одновременно жадным, словно он сам не понимал, как оказался в этом моменте. — Врёшь, — он хмыкнул, уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке, но в голосе уже не было насмешки. — Ты же не остановишься? — вопрос слетел с губ, прежде чем она успела осмыслить его. Она увидела, как напряглись его скулы, услышала, как вырвался хриплый, срывающийся вдох. Её тело дрожало, руки, ноги, бедро на его плече. Всё вместе. — Нет, — едва разомкнув губы, ответил молодой император. И тут же снова припал к ней. Губы, язык, жаркое дыхание, влажные, требовательные движения. Уже жаднее. Уже глубже. Уже так, как она хотела. Рана на его губе размокла, треснула, но кровь не выступила, оставив лишь лёгкое жжение. Всё между ними рушилось и восстанавливалось одновременно. Но даже если это было лишь влиянием момента, Лукреции было всё равно. Она подалась вперёд, толчком, словно пыталась втянуть его глубже, а он соскользнул языком к клитору снова, на этот раз задержавшись дольше, оглаживая его кончиком, затем чуть сильнее поддевая. Ни одного резкого движения, только постоянное, мучительное давление. Девушка зажмурилась, не справляясь с нахлынувшими ощущениями. Громкие стоны превратились в более тихие, рваные звуки, почти писк, тонкий и отчаянный, молящий не останавливаться. Гета не мог не слышать. Он чувствовал, как её бёдра дрожат, как руки сжимаются, зарываясь в его волосы, не давая ни малейшей возможности отстраниться. Колено, всё ещё лежащее на его плече, дёрнулось. Глухой, срывающийся стон вырвался из груди Лукреции, прерывисто вздымающейся в конвульсиях удовольствия. Она застыла. Всего на пару секунд. А затем короткий, рваный вдох, долгий выдох, судорожный спазм, её мышцы расслабились, будто выпав из плена напряжения. — Аххх… — сорвалось с её губ, низко, хрипло, пропитанное истощённой сладостью. Она едва не осела на пол, но его руки крепко удержали, не давая рухнуть. Гета держал её, чувствуя, как подрагивает её тело, как лёгкие судороги ещё пробегают по коже, стихающие вместе с отголосками оргазма. Он наблюдал за сменой эмоций на её лице, неторопливо, будто смакуя. Неспешно, не отпуская, он убрал её ногу со своего плеча, а затем поднялся, притягивая обнажённую девушку ближе, не в силах разжать объятия. Их взгляды встретились. Мгновение оказалось слишком долгим. Лукреции хотелось поцеловать его — крепко, горячо, но, посмотрев на рану на губе, она передумала. Вместо этого её ладони легли ему на плечи, пальцы сжались, ногти едва впились толстую ткань. Она наклонилась ближе, почти касаясь губами его рта, но в последний момент направила поцелуй выше, к напряжённой скуле, чуть мазнув по ней. Гета едва слышно втянул воздух, сжав её талию крепче. Его тело горело. Он чувствовал, как дрожит внутри, как пульсирует член, оставленный без внимания, как зудит под кожей возбуждение, не находя выхода. Жёсткая шероховатая ткань тоги скользнула по разгорячённой коже, оставляя лёгкое раздражение. Девушка не отстранилась, напротив, слегка двинулась вперёд, ощущая, как император неровно втягивает воздух, его тёплое дыхание касается её шеи. Всё в этой ситуации было приятным. Она наслаждалась моментом, даже несмотря на накатывающую послеоргазменную слабость. — Раздевайся, — её голос был всё ещё с хрипотцой, приглушённый, тягучий. Сказала это прямо ему на ухо, специально, низко, не давая возможности отстраниться. А затем слегка отступила, давая ему пространство, но подавила улыбку, заметив, как напряглись его мышцы, как едва ощутимо дрогнули ноздри. Ему не нравилось, когда им командовали. Но она не собиралась отступать. — Сними одежду, Гета, — повторила, чуть твёрже, не теряя зрительный контакт. Он моргнул, скрывая растерянность, но не сразу послушался. — Пожалуйста, — добавила Лукреция, мягче, зная, как слова меняют тональность ситуации. Он подчинился. Сначала медленно сбросил тогу, затем стянул тунику. Кожа под ней была светлая,в мягком свете масляных ламп, но вся пылала от жара. Золотые браслеты на его запястьях с глухим звуком рухнули на мраморный пол. Гета был напряжён. Лукреция чувствовала это — его тяжёлый взгляд, его возбуждение, пульсирующее, неподконтрольное, требующее. Она слегка толкнула его в сторону постели. — Ложись. — Прекрати… — Ляг, прошу тебя, и перестань сопротивляться, будто я предлагаю что-то дурное, — её губы тронула улыбка, и даже вырвался тихий смешок. Гета сделал шаг к ложу, но замешкался. Ему явно не нравилось, что им командуют, но он не спорил. Он просто не знал, как себя вести. Всё это выходило за рамки его опыта. Но он лёг. На спину. Напряжённый, с широко раскрытыми глазами, изучая каждое её движение. Член стоял твёрдо, пульсируя от избытка возбуждения, на кончике блестела прозрачная капля. Гета пытался сохранять самообладание, но его частое, неровное дыхание выдавало напряжение. Лукреция медленно, без лишних движений, забралась на ложе, скользнула вверх и, прежде чем дать ему возможность перехватить инициативу, оседлала его, прижавшись тёплой кожей. Девушка чувствовала, как он напрягся, как его руки сжались на простынях, но он не остановил её. Её пальцы обхватили его член, тёплый, гладкий, чуть дёрнувшийся в ответ на прикосновение. Она провела ладонью по всей его длине, смазывая себя, направляя. Гета сглотнул, его живот дрогнул под ней. Она медленно опустилась, мягко, без рывков, позволяя себе ощутить каждую секунду их соединения. Он застонал, тихо, сдавленно, но Лукреция почувствовала, как его руки взлетели к её бёдрам, цепляясь крепче, вдавливая пальцы в кожу. Замерла на мгновение, привыкая к глубине, прежде чем двинуться, накатываясь плавно, заставляя его чувствовать каждое движение. Жар между ними был почти невыносимым. Лукреция провела ладонями по его груди, ногти задели кожу, оставляя едва заметные красные следы. Их темп постепенно нарастал, но контроль оставался за ней. Она не спешила, намеренно растягивая удовольствие, насаживаясь на него медленно, то сжимая его глубже, то задерживаясь на мгновение, слушая, как он отчаянно втягивает воздух. Она наслаждалась его попытками ускорить ритм — тем, как его хватка на её ягодицах становилась сильнее, как его бёдра невольно дёргались вверх, в попытке войти в неё резче.Но не позволяла ему диктовать. Когда девушка снова замедлилась, Гета глухо застонал, его дыхание сорвалось, губы приоткрылись, и он прошептал что-то невнятное. Но Лукреция не остановилась. Они не отрывали взглядов друг от друга, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, липкое, горячее, пропитанное их собственным запахом. Капля пота медленно скатилась по виску, спутанные волосы Лукреции прилипли к разгорячённой коже, её тело дрожало от ощущений, но она не останавливалась. Движения становились быстрее, интенсивнее, глубже. Но главное было не в этом. Карие, почти чёрные глаза Геты горели, пронзая её взглядом, словно запоминая каждую секунду. Они не целовались, не говорили, но смотрели друг на друга так, будто сам этот секс был чем-то новым, неизведанным, ошеломляющим. Гета сжал её крепче, больше не мог сдерживаться, толкался в неё быстрее, сильнее, жёстче. Разрядка приближалась, и они оба это чувствовали. Одна его ладонь скользнула к её шее. Лукреция поморщилась, когда он задел собственные отметины на её коже — свежие синяки, что он оставил ранее. Его пальцы тут же смягчили хватку, погладили повреждённое место, но затем прошлись выше, зарылись в спутанные волосы на затылке, сжали их, надавили. Оба срывались на стоны, громкие, надрывные. Лукреция крепко сжимала его бёдрами, подскакивала от толчков, но вскоре замерла, позволяя ему двигаться самому, трахать её, глубоко, без сдержанности. Горячее дыхание Геты жгло её губы. Их рты соприкасались, но они так и не поцеловались, просто тяжело дышали в друг друга, впиваясь взглядами, в которых смешалось всё — страсть, злость, отчаяние. — Если ты ещё раз… — она вдруг заговорила, голос дрожал. Агрессия, что всегда таилась в ней, прорвалась наружу в самый разгар близости. Всё — боль, обида, вспышки воспоминаний — рвалось сквозь слова, и Гета это понимал. — Не… я… не стану больше, — с трудом выдохнул он, едва связно, будто сам терял контроль. Но он и не мог иначе. Гета задыхался, низ живота горел, всё внутри скручивалось, готовясь к разрядке. Лукреция внезапно сжала его шею, резко, сильно, перекрывая доступ к воздуху. Гета зашёлся в беззвучном стоне, выгнулся. Горло сдавило, лёгкие горели от нехватки кислорода, но в этот же миг он провалился в сладкое, выжигающее изнутри ощущение. Оргазм пронёсся через него, мощной волной, вынуждая стон сорваться на хриплый, сдавленный звук. Он кончил в неё, горячими толчками, не отводя взгляда. Лукреция чувствовала, как он заполняет её, как его тело содрогается под ней, как руки на её бёдрах сжимаются до боли. А затем всё стихло. Они замерли, тяжело дыша, будто окончательно исчерпав силы. Веки дрогнули, и наконец опустились, позволив утонуть в странной пустоте и расслаблении. Они не знали. Не чувствовали постороннего присутствия. Не слышали, как неровное дыхание участилось, как в глубине комнаты, за тенями, в дверном проёме застыл человек Яркие голубые глаза, наполненные чем-то первобытным, внимательные, прожигающие, следили за каждым их движением. Он не мог оторваться. Он смотрел, как Лукреция ещё подрагивала, как судорожно двигаются её бёдра, как Гета всё ещё держит её крепко, пальцы впившиеся в кожу. Его живот сводило, кровь стучала в висках. Возбуждение жгло. Грубое, болезненное, безжалостное. Он жаждал этого.Ладонь, украшенная массивными кольцами, грубо легла на дверной выступ, пальцы судорожно сжались. Он едва дышал. Губы пересохли, язык нервно прошёлся по ним, но это не помогало. Массивные браслеты, что обычно громко звенели при каждом движении, теперь остались сняты в покоях Каракаллы. Но ему было всё равно. Ему нужно было больше. Эта сцена врезалась в сознание императора, пробивалась в глубины его разума, пробуждая что-то необратимое. Он хотел это. Он ненавидел их за это.

***

Каракалла продолжал стоять у порога. Свет, сочившийся сквозь узкую щель двери, расчерчивал его лицо, отбрасывая острые тени. Лукреция медленно скользнула вниз, прижимаясь всем телом к его брату, опуская голову на его грудь. Её ноги мягко раздвинулись, подчиняясь движению, и она полностью растянулась на нём. Тяжёлое дыхание нарушало тишину, но слов не было. Гета не моргал, его взгляд был пуст, но не в болезненном, отчуждённом смысле, а скорее наполнен абсолютным, недосягаемым покоем — словно он растворился в ощущениях, став их частью. Император медленно оглядел покои, ощущая, как очертания предметов теряют чёткость, как всё вокруг вибрирует в напряжённой, густой тишине. Гулкий звон будто стягивал воздух, давил на виски. Он толкнул дверь, легко, но небрежно и шагнул в свет спальни, отбрасывая на стены тяжёлую тень. — Устал тебя ждать, брат! — он выкрикнул резко, нарочито громко, но голос предательски дрогнул, сорвавшись в тонкий, почти писклявый тембр. Этот звук, казалось, вспорол тишину комнаты, как острие кинжала, заставив воздух вокруг дрожать вместе с ним. Лукреция вздрагивает, резкий всплеск неожиданности пробегает по телу, словно быстрый порыв ледяного ветра. Она тут же поворачивает голову, и её взор сталкивается с фигурой нежданного гостя. Император не замечает её — весь его мир сейчас сосредоточен на Гете. Выражение лица Каракаллы остаётся странным, неуловимо чуждым, а широко распахнутые глаза выглядят болезненно, налитые стеклянным блеском, с тонкой паутиной лопнувших капилляров. Он улыбается. Широко, резко, так, что обнажается верхний ряд зубов, и правый клык кажется неровным, чуть выдающимся вперёд. В этом оскале нет ни веселья, ни тепла — только хищная, тревожная настороженность. Вся его фигура напоминает злобного пса, замершего перед куском свежего мяса. Ни единой морщинки у глаз — ни следа подлинной эмоции, только натянутая, неестественная маска. Девушка вскакивает, лихорадочный взгляд находит низкий лежак у края ложа и небрежно брошенную на него лёгкую накидку. Действуя стремительно, почти спрыгивая с ложа, Лукреция хватает ткань и закутывается в неё, прижимая к себе, будто тонкая материя способна спрятать её от происходящего. Пояса для подвязки нигде не видно, но сейчас это последнее, о чём нужно думать. Гета тоже содрогнулся от звука голоса, уловив в нём писклявую нотку, выдававшую нервозность брата. Однако остаётся в прежнем положении, не меняя позы. Бросает короткий, настороженный взгляд в сторону Лукреции, но почти сразу вновь переводит его на Каракаллу. Он понимает: тот уловил тень тревоги, которую Гета надеялся скрыть. Император слишком хорошо знает выражение его лица, а потому глазами скользит ниже — к пальцам брата, нервно сжимающим ткань туники. Каракалла, очевидно, уже избавился от парадного облачения, оставшись в лёгком, ночном наряде. Гета медленно приподнимает уголки губ в лёгкой, едва заметной улыбке — делает это осознанно, чтобы удержать внимание Каракаллы на себе. Но больше не выдаёт никаких эмоций, не делает резких движений. Только медленно, с показной леностью, опирается на локти, словно подчёркивая своё безразличие. — Я не так уж и задержался, — ровным голосом произносит он. Воздух между ними густеет, напряжение нарастает, и Гета это чувствует. Он знает: невозможно предугадать, что взбредёт старшему в голову. Любое неверное движение, малейший порыв — и брат сорвётся. А тогда всё может обернуться самой непредсказуемой, самой глупой выходкой, которая приведёт к необратимым последствиям. Каракалла кривится, брови сходятся к переносице, выдавая раздражение. Ответ брата явно не удовлетворяет его. Император делает медленный, выверенный шаг к ложу и замирает, когда слышит короткий, неровный вздох. Лукреция старается не шевелиться, но тело выдаёт внутреннее волнение — давящая атмосфера сковывает движения, и едва слышимый звук, сорвавшийся с губ, тут же приковывает внимание. Он резко поворачивает голову, рыжие пряди падают на лоб, где уже выступил лёгкий пот. Каракалла видит её скованность, ощущает страх. И вдруг издаёт странный звук, напоминающий глуховатый смешок, будто только что услышал нелепую шутку. Но его внимание к Лукреции мимолётно — взгляд лишь скользит по ней, прежде чем вновь вернуться к Гете. — Ты оставил меня одного, — продолжает Каракалла, ступая к ложу всё увереннее. — Преувеличиваешь, — коротко отрезает Гета, но, несмотря на безразличный тон, приподнимается выше, выпрямляя руки. Теперь находясь в полусидячем положении. Нагота не смущает — он озабочен лишь тем, чтобы погасить нарастающее напряжение, которое струится от брата, опасное и непредсказуемое. Сбоку слышится лёгкий, неуверенный шорох. Лукреция, оступившись, едва заметно отступает назад, стараясь стать ближе к стене. Гета непроизвольно снова бросает на неё взгляд — короткий, почти мгновенный, но этого оказывается достаточно. — Перестань смотреть на неё! — голос Каракаллы резко взлетает вверх. В один стремительный рывок он оказывается у кровати, его колени вдавливаются в мягкую поверхность. Моргает, слишком часто, будто зрение ему изменяет. Плохой знак. — Перестань устраивать сцену, — отвечает Гета чуть жёстче. Но старший его не слушает. — Тебе нравится, да? — голос звучит то сдавленно, то резко. Каракалла кивает в сторону девушки. — Я видел, как ты смотришь. Ты не смотрел так раньше. В его словах то ли ревность, то ли надвигающаяся истерика. — С каких пор я должен объясняться за простой секс, Каракалла? Но тот, кажется, уже не воспринимает слов. — Ты оставил меня... — голос срывается почти на шёпот. — Ты оставишь меня… Что в ней такого? Глаза его блестят, ресницы чуть дрожат, а меж хмурых бровей залегла глубокая складка. — Что в тебе такого? — теперь он больше не сдерживает неприятные нотки в голосе, почти выкрикивает последние слова и, резко сменив цель, неожиданно направляется к Лукреции. Девушка, повинуясь инстинктивному страху, резко отшатывается. Не убегает, но старается увеличить расстояние, отступая от ложа. Однако император мгновенно оказывается перед ней, преграждая путь. Он подходит слишком быстро, без привычной хищной грации, без тягучей, выверенной пластики движений. Просто сокращает расстояние — резко, без предупреждения.Пальцы ловко цепляют край накидки, дёргают, и лёгкая ткань, соскальзывая, вырывается из рук. Лукреция замирает. Дыхание сбивается, становится частым, неглубоким, подстраиваясь под бешеный ритм сердца. Кровь грохочет в висках, обостряя ощущения, заставляя кожу отзываться на малейшее движение воздуха. Каракалла перехватывает и второй край накидки, дёргает с той же жёсткой резкостью, разводит полы в стороны. Он не торопится, лениво, почти задумчиво смотрит на неё: светлая кожа, тонкие ключицы, небольшая грудь, соски, напрягшиеся вовсе не от удовольствия. По всему телу — едва заметная рябь мурашек, бессознательная реакция на чужую, тревожную близость. Его рука тянется вперёд. Пальцы едва касаются рёбер, подушечки скользят вниз, к животу. Лукреция чувствует, как мышцы предательски поддаются этому движению, втягиваются, сжимаясь под ледяным прикосновением. Гета срывается с места, босые ступни касаются холодного мрамора, но он не спешит подниматься.Даже не пытается заговорить — слова не отвлекут его брата. Ладонь Каракаллы холодная, как осколок мрамора из тёмных глубин дворца. В его лице застыло нечто неестественное: мешанина из отстранённого любопытства и едва сдерживаемой раздражённости. В глазах вспыхивают странные искры — яркие, безумные, опасные. — Что? — голос его становится наигранно мягким, почти нежным. — Когда я трогаю — неприятно? Он словно смакует эти слова. Лукреция молчит. — Отвечай, — почти рычит, голос вновь меняется, срываясь на неестественный, раздирающий слух крик. Рука врезается в её волосы на затылке, но сжимает неожиданно мягко, скорее удерживая, чем причиняя боль. Он приближается, касаясь её щеки носом, вдыхает жадно, с хищной глубиной, словно старается запомнить запах. — Отвечай, — вторит уже шёпотом, выдыхая в самую кожу, и чувствует, как, наконец, девушка начинает дрожать. Он хмыкает, довольный. — Каракалла! — голос Геты резко прорезает тишину.Он срывается с места, ступни шлёпают по мрамору, но замирает, не решаясь подойти ближе. Его нервозность чувствуется в каждом движении. — Отпусти её, хватит. Но брат не слушает. — Лукреция… — почти мурлычет её имя, впервые произнося его с того момента, как они встретились. — Лукреция, Лукреция, Лукреция… — повторяет, как одержимый, словно пробует это слово на вкус. Голос то затихает, то вновь обретает силу. — Он думает, что я не замечаю. Он считает себя умнее. — Каракалла, хватит! — Гета теряется, и это слышно.Не понимает, что старший предпримет дальше, но не решается вмешаться физически. — Такое неподходящее, ужасное имя, — с ленивой задумчивостью бросает Каракалла, сильнее вжимаясь в пряди её волос. — Что мне сделать, а? Он не даёт тебя. Прячется за маской равнодушия, но я вижу, как он жадничает. Делает вид, что ему всё равно. А я… я тоже хочу. Почти жалобный тон. Внезапный, резкий. Его рука перемещается к её лицу, пальцы обхватывают подбородок, вынуждая смотреть в его сторону. — Ты ведь злишься на него? — продолжает он, голос становится наигранно мягким, почти нежным. — Он груб. Он делает тебе больно. А я… я хотя бы честен. Я просто хочу. Вот и всё. — Не надо, Кара… Лукреция осекается, когда его ладонь опускается ниже, пальцы касаются её бедра, медленно, лениво скользят вверх. Касание на удивление мягкое, почти ласковое, но от этого ещё более пугающее. Он минует лобок, лишь мимолётно задевая его, затем большим пальцем очерчивает выступающую косточку таза, изучая её изгиб. Император зол. Совершенно неадекватен. Но не причиняет боли. Не сжимает с силой, не насилует движениями — просто гладит. Лукреция невольно поднимает глаза. И встречается с ним взглядом. Абсолютно расфокусированные, затянутые пеленой небесные глаза смотрят на неё слишком близко. — Брат. Голос Геты звучит спокойно, но в этой спокойствии сквозит напряжение. Каракалла поворачивается на звук — и только теперь замечает, что Гета уже одет. Туника, обволакивающая его тело, намекает на собранность, контроль. Он стоит ближе, чем прежде, и император не понимает, как упустил этот момент. Лукреция тоже не понимает. Но не пользуется возможностью отступить. Не пытается вырваться. — Я возьму её себе. Тоже. Как и ты. Так будет справедливо, — голос Каракаллы звучит как констатация, не вопрос, не просьба. — Нет. — Нет? — он резко переводит взгляд на девушку. Голубые глаза вспыхивают, в них бушует нечто дикое, неуправляемое. — Мы всегда брали всё вместе. Всегда. А теперь он говорит мне «нет». Нет? Лицо искажает короткий нервный тик. Затем движение — резкое, небрежное. Каракалла отталкивает Лукрецию. Слишком сильно. Её тело чуть подаётся назад, ступни скользят, и она едва удерживает равновесие. — Ты не можешь запрещать мне. — Голос Каракаллы становится низким, срывающимся. Он делает шаг вперёд. — Ты не можешь говорить мне «нет». Гета не отвечает. Каракалла толкает его резко, с неожиданной силой. Гета не сопротивляется, но от неожиданности отступает. Новый толчок. Нога цепляется за край ложа, и, чтобы не потерять равновесие, он оседает на постель. Каракалла тут же забирается сверху, вдавливает брата в мягкую поверхность. Колени упираются по бокам, бёдра зажимают пространство. Его ладони охватывают лицо Геты, сжимают, вынуждая смотреть прямо в него. Крепко. Грубо. Не давая отвернуться. — Остановись. Ты злишься из-за пустяка, — шипит Гета. — Мы всё делаем вместе! — Каракалла почти выкрикивает эти слова, голос срывается. — Мы трахаем вместе, мы владеем этой империей вместе, мы делим всё. Он наклоняется, впечатывает лоб в лоб брата, заставляя того ощутить жар его кожи, его прерывистое дыхание. — Даже мать… Мы делили её. — говорит тише, но от этого только страшнее. — Ты больше не хочешь? Гета медленно поднимает руки, накрывает ладони Каракаллы, проводит большими пальцами по его костяшкам, словно пытаясь успокоить, унять этот дрожащий безумный гнев. Но слова не находятся. В стороне, почти растворившись в тенях, Лукреция стоит, сжимая в пальцах края накидки. Её глаза расширены, лицо застывшее — живая статуя, наблюдающая за разворачивающимся безумием. — Ты больше не любишь меня, Гета? — старший дрожит, пальцы сильнее впиваются в скулы брата, словно желая оставить след. — Ты смотришь на неё так… Я не знаю зачем. Объясни мне! — Мы просто трахались, Каракалла, — отвечает Гета, всё ещё пытаясь удержать спокойствие. — Тогда отдай мне её тоже. Он молчит. Но едва заметное, почти непроизвольное движение головы выдаёт отрицание. Воздух разрезает звонкий шлепок. Пощёчина. Голова Геты дёргается в сторону, боль вспыхивает, оставляя на бледной коже алый след. — Ты оставляешь меня одного?! — голос Каракаллы дрожит, но не от слабости — от накатывающей истерики. Он вскидывает голову, губы подрагивают, глаза наполняются слезами, но они не текут, застывают, превращаясь в стеклянную пелену.Он уже не контролирует себя, эмоции разрывают его изнутри, раздувая и без того неуправляемый гнев. — Это не так… — Гета говорит тихо, осторожно, но растерянность чувствуется в каждом слове. — Мы… мы не можем разделяться, ты сам говорил… — Это не значит, что мы должны… — запинается, пытаясь подобрать слова. — Это другое. Ты не понимаешь. Мы не можем быть всё время… Каракалла хмурится. Словно слова брата звучат на чужом языке.Медленно сползает с него, тяжело опускаясь на пятки. Брови приподняты — не то в недоумении, не то в детском, почти искреннем разочаровании. Глаза остаются мокрыми, но слёзы так и не падают. — Другое? — повторяет, будто пробуя слово на вкус, и дыхание становится рваным, неритмичным, наполненным едва скрытой паникой. Будто воздух вдруг стал слишком густым, непроходимым. Он не понимает. Действительно не понимает. И это осознание — невыносимое. Внезапно тело взрывается движением — он резко пятится назад, затем, захлёстываемый яростью, с силой опрокидывает ближайший резной стол. Громкий треск наполняет комнату. Графин с вином разбивается о мраморный пол, густая ало-фиолетовая жидкость растекается по камню, как пролитая кровь. Каракалла злится так сильно, что не может дышать, дыхание срывается, гулко отражается от стен. В висках стучит. Всё вокруг мерцает, словно мир теряет очертания. Он видит их — Гету и Лукрецию. Замерших. Напряжённых. Словно перед прыжком. Они — с одной стороны. Он — напротив. Совершенно один. Грудь жжёт, будто в неё вонзили раскалённый клинок. Пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, оставляя глубокие, болезненные следы. В голове разрастается какофония голосов — шёпотки сенаторов сплетаются в ядовитую насмешку, гудят, гремят, звучат обвинением. Он всегда знал, что младший больше вовлечён в управление, что его считают более рассудительным, более уравновешенным. Но раньше это не имело значения. Они были вдвоём. Они были рядом. И Каракалла не боялся. А теперь… Пустота разрастается внутри, как зияющая рана. Он чувствует себя опустошённым, беззащитным, слабым. И это ощущение выворачивает наизнанку, разрывает его изнутри, злит так, что терпеть невозможно. Пальцы инстинктивно сжимаются на ближайшем остром предмете. Осколок. Самый крупный из тех, что остались от разбитого графина. Края неровные, зазубренные, но гладкие от вина, почти блестящие. Он смотрит на него, не понимая, что именно хочет сделать. Зачем он взял его? Что он должен сделать с этим в руках? Шаг. Тонкий, лёгкий звук босых ступней на мраморе. Лукреция. Движется вперёд — медленно, нерешительно, но повинуясь странному, внутреннему порыву. Она видит, как лицо императора искажается — страх, паника, потерянность, ярость, смешанные воедино. И, несмотря на леденящий страх, ей хочется… успокоить его. Это не вызывает отторжения. Это вызывает сочувствие. Но Каракалла видит в её движении другое. Совсем другое. Его глаза вспыхивают. В свете факелов осколок стекла в руке отблескивает тонкой, хищной линией. Каракалла вытягивает руку, выставляя его перед собой — жест предупреждающий. Гета поднимается с постели. Он уверен, что брат не причинит ему вреда. Каракалла никогда не ранил его. Никогда так, чтобы до крови. Знал, что Гета не переносит её вида. Но что-то в лице старшего заставляет его замереть. Пространство перед глазами Каракаллы плывёт, искажается, давит на восприятие тяжёлой, смывающей реальность волной. Всё становится зыбким, ненадёжным, будто мир под его ногами превратился в зыбучий песок. Он смотрит на своё запястье. Браслета нет. Того самого. Он снял его в своих покоях? Когда? Он не стал бы этого делать. Не осознанно. Если только… Если только не спешил. Не спешил найти Гету. За дверью. Голоса. Жёсткие, злые, глухие. Они говорят о нём. Они смеются. Они что-то знают. Каракалла вздрагивает. Гета и Лукреция переглядываются. Ведь ничего не слышат. В комнате — тишина. За её пределами — тоже. Но Каракалла не верит. Его взгляд мечется по покоям, цепляясь за тени, за углы, за пятна света на полу. Вдох — шумный, хриплый, с надрывом. И вдруг — словно услышав что-то невыносимое, что-то, чего не должно быть, — он делает шаг назад. Затем ещё. Рывок. Он поворачивается и бросается к двери, едва не сбивая на ходу стоящую чашу с благовониями. Плечо глухо ударяется о дверной косяк, но он даже не чувствует боли. А потом исчезает в темноте коридора. Лукреция выдыхает, руки дрожат, упираясь в низкое ложе, а затем буквально падает на него, будто ноги отказались держать. Гета вторит ей, с силой протяжно выдыхает, закрывая лицо ладонями. — Чёрт возьми… — внезапно восклицает она. — Что? — настораживается Гета, уловив новую ноту тревоги в её голосе. — Полный дворец гостей… Послы… Послы во дворце, — поясняет Лукреция, испуганно оглядываясь, и тут же, сбросив с себя лёгкую ткань, на одних инстинктах бросается к центру комнаты. Босая ступня соскальзывает по мрамору, и она болезненно вздрагивает, когда в кожу впивается крошечный осколок. Боль несильная, но резкая, ощутимая. Девушка шипит сквозь зубы, но не задерживается, быстро подхватывает тунику, которую, к счастью, не коснулась разлитая жидкость, и натягивает на себя. — Он же может сделать всё что угодно в таком состоянии… Гета молчит, напряжённо следя за ней. Лукреция и сама не до конца понимает, из-за чего именно её охватывает беспокойство. Каракалла испугал её, выбил из равновесия, но всё, что она чувствует сейчас, — не страх, а болезненная жалость. Неясная, пронзительная, взявшаяся будто бы из ниоткуда. Память услужливо подбрасывает ей образы: сброшенный с балкона слуга, летящая во тьму стрела, все эти моменты, в которых он был опасным, непредсказуемым, ненормальным. Но перед глазами почему-то стоит не это. Только слезящийся, растерянный взгляд голубых глаз. — Что я делаю?.. — спросил голос разума — Что ты делаешь? — словно повторяя внутренний вопрос, произнёс Гета, внимательно следя за ней, в процессе натягивая сандалии, чтобы идти за братом. — Он может убить кого-то. — Я понимаю, — вдруг серьёзно отозвался он. — Полный дворец людей. — Я понимаю. — согласился вновь, глядя на неё в упор. — Надо его остановить, догнать. — Он и тебя убить может. — Мы не можем создавать шум, правда? Нам нужно минимум свидетелей. — Ты что, с ума сошла?.. Но она уже бросилась к двери, босая, оставляя на мраморе лёгкие, размазывающиеся следы крови от порезанной ступни, и побежала. Побежала, сама себе не признаваясь, зачем. Гета не раздумывал долго — как только зашнуровал вторую сандалию, рванул следом. Однако, оказавшись в тёмных коридорах, мгновенно растерялся, не зная, в каком направлении искать. И тогда из темноты на него вылетел слуга — испуганный, запыхавшийся, с широко распахнутыми глазами. — Мой император… — парень затормозил, переводя дыхание, торопливо опуская голову. — Где? — Дальше… по крылу, он… он пошёл наверх, к… террасам, — голос дрожал, слова путались, но этого было достаточно. — Он… он порезал чем-то Т… — Найди Квинта, уберите здесь всё. Без лишних звуков, — не дав договорить, коротко приказал Гета, и, не срываясь на бег — намеренно, ради слуги, ради видимости контроля, — направился в указанную сторону.

***

Лукреция бежала, пока не заметила, как навстречу ей один за другим устремляются слуги — быстро, испуганно, естественно в противоположную сторону. Значит, она двигалась правильно. Остановившись всего на секунду, она замечает, как на мраморном полу, прислонившись к колонне, осела женщина. Кровь медленно проступала сквозь тонкую льняную тунику, тёмное пятно расплывалось, но раненая была жива — дышала часто, поверхностно, расширенными глазами следя за пробегающими мимо. Лукреция задержалась , но не позволила себе замедлиться надолго, не сейчас. Она вновь рванула вперёд, сердце бешено колотилось, грудь сдавило, лёгкие требовали воздуха, но она гнала себя дальше. В следующую секунду её внимание выхватило движение. Рыжие волосы, отливающие в лунном свете, на лестничном пролёте. Она не задумываясь, пошла за ним.

***

Когда Лукреция взбегала по ступеням, её босая нога с размаху ударилась о выступ. Острая боль пронзила палец, отдалась в щиколотке, заставила её коротко вскрикнуть, но движение не остановилось. Тело инстинктивно напряглось, будто от удара плетью, но неведомый внутренний порыв гнал её вперёд. На последнем пролёте перед ней неожиданно преградило путь тело. Худой юноша, распростёртый на лестнице, в темноте казался безжизненным, но, к её удивлению, он был жив. Его лицо — порезанное, покрытое липкой кровью — кривилось в болезненной гримасе. Он пытался подняться, но тщетно — дрожащие руки не слушались, а в сдавленных, захлёбывающихся вздохах слышались приглушённые всхлипы. Растерянный, напуганный раб. Что он вообще мог делать на верхних этажах в такое время? Какое бы ни было объяснение, его выбор оказался неудачным. Лукреция замерла, на миг разрываясь между инстинктом помочь и жгучим осознанием, что секунды утекают сквозь пальцы.Совсем рядом, в нескольких сантиметрах от головы раба, лежал осколок, тот самый — из разбитого графина.Девушка выдохнула через нос, заставила себя не реагировать, подавить панику.Слуга дёрнулся, поймал её взгляд. Опустившись ниже девушка, коснулась его плеча и, выдохнув одними губами, едва слышно прошептала: — Потерпи. И не издавай ни звука. Затем встала, развернулась, босые ступни гулко зашлёпали по камню. Лукреция пробежала мимо, перепрыгивая через раненого, и, наконец, выскользнула из тени лестничного пролёта. Воздух изменился. Густой, томящий аромат цветов, разогретых ночной влагой, пропитавших тёплый воздух. Пальмы с серебристыми листьями, плющ, обвивающий колонны, благоухающие кусты, запах которых липнет к коже. Тени, сплетённые, шевелящиеся в дрожащем свете факелов, превращающие пространство в зыбкий, нереальный мираж. Этот сад на верхней терассе, завораживающий, чужой, будто вырванный из древних мифов, созданный не для простых смертных, а для богов. Каракалла стоял у перил, дрожа, ссутулившись, будто весь мир сдавливал тело. Руки, испачканные в крови, подрагивали, словно не понимая, что за липкая, тёмная влага покрывает их. Глухие, хриплые всхлипы срывались с губ, дыхание заходилось, грудь сжималась, не давая наполнить лёгкие воздухом. Шаги, глухо отдавшиеся в ночи, заставили резко обернуться.Ступни заскользили по камню, молодой император чуть подался назад, инстинктивно желая избежать приближения. Глаза метались по очертаниям, не узнавая их до конца. Смуглая кожа? Или светлая? Тёмные волосы? Или пшеничные? Лёгкая ночная туника? Или безупречно белая с драпирующейся паллой, как на той, кто давно стал тенью? Скулы напряглись, веки судорожно сжались, пытаясь сфокусировать зрение, но образы не становились чётче. Влажная ночь дробилась на солнечный день, лунный свет сменялся тяжёлым, раскалённым полуднем, а веки, влажные от слёз, вдруг начали жечь, будто в них попал песок с арены. Губы приоткрылись, но дыхание прервалось, словно горло перетянула тугая петля. — Я… я этого не делал… — хриплый, надрывный шёпот прозвучал скорее как заклинание. Никому конкретному. Мирозданию. Прошлому. Лукреция осторожно приближалась, каждый шаг — пугающе медленный, словно движение могло сломать хрупкое равновесие его сознания, толкнуть в бездну, из которой уже не выбраться. Бросающийся в глаза алый цвет на коже сливался с темнотой ночи, но тепло свежей крови пробиралось под ногти, растекалось в складках ладоней. Мышцы напряглись, грудь вздымалась под сбившимся дыханием. — Я этого не делал… — губы повторили беззвучно, с надрывом, болезненно, словно сама фраза могла вернуть разум или стереть то, что уже невозможно было изменить. Девушка не понимала, о чём речь, но продолжала осторожно приближаться. Ноги ощущали прохладу мрамора, сквозь тонкую ткань туники тянуло ночной свежестью, но тело будто горело, пылало изнутри, переполняемое страхом и невыносимым, мучительным состраданием. — Что ты не делал? — голос прозвучал приглушённо, едва слышно, но этого оказалось достаточно, чтобы он вздрогнул. — Они не верят мне… — Каракалла судорожно втянул воздух, захлебнулся собственным всхлипом, будто в груди что-то лопнуло, отдаваясь спазмом. Голос дрожал, срывался на резкие неровные вздохи. — Но я не стал бы… Как я мог? Ты же всегда меня защищала… Слова, смысл которых размывался, словно обращённые не к ней. Лукреция нахмурилась. Он не видел её, точнее, видел, но не узнавал. В этих затуманенных глазах она была кем-то другим, кем-то, кто должен был быть рядом, но кого давно уже не существовало. Жуткое, липкое ощущение прокатилось по коже. — Ты тоже мне не веришь… — тон изменился, стал выше, тоньше, потерял былую твёрдость, будто ребёнок, которого вот-вот накажут. Его грудь вздымалась быстро и порывисто. — Я верю, — первое, что сорвалось с губ. В ответ на её слова он сам шагнул ближе, руки сомкнулись на талии, с силой, с отчаянием, размазывая липкую, ещё тёплую кровь по тонкой ткани. Пальцы вцепились, словно боясь, что она исчезнет, растает в воздухе, как всё остальное. Лукреция содрогнулась, но не отпрянула, обнимая в ответ — одной рукой за плечо, мягко, кончиками пальцев скользя по лопатке, чувствуя, как Каракаллу трясет под её ладонью . Вторая рука медленно поднялась, проскользнула в спутанные, влажные у висков волосы. Голова императора опустилась, дыхание обожгло кожу, горячее, неровное. Он уткнулся лицом в её ключицу, тяжело, сдавленно, будто сил больше не осталось, и вдруг, почти беззвучно, заскулил. Низкий, рваный звук вибрировал где-то в груди, перекатывался в горле, превращаясь в сдавленный стон. Он не плакал. Но это было хуже слёз. Лукреция замерла, не понимая, что происходит и как это остановить. Пальцы сжались на его спине, тонкие ткани между ними промокли, пропитались чужой кровью, тёплой, липкой, ужасающе реальной. — Пчёлка, ты веришь мне?.. — его голос, тихий, ломкий, почти детский, вырезался в пространство, звучал с каким-то болезненным отчаянием. — Это всё вышло случайно. — Верю… — губы едва разомкнулись, голос превратился в шёпот, и девушка сама поймала дрожь, пробежавшую по телу. — Ты скажешь ему, что это вышло случайно?.. — Скажу. Каракалла шумно выдохнул, грудь судорожно дёрнулась, губы прошлись по её шее — не в ласке, не в поцелуе, просто пробуя кожу на вкус. Тёплые, влажные, чуть приоткрытые, в странно доверчивом и одновременно пугающе зверином жесте. — Гета тоже верит тебе. Он любит тебя. — слова вылетели прежде, чем Лукреция успела осознать. Каракалла застыл, но не отстранился. А потом, обнял девушку ещё крепче, прижался полностью, впечатываясь в неё отчаянно, с лихорадочной жадностью, будто пытался раствориться, исчезнуть, спрятаться в чужом тепле, сбежать от себя самого. Она не понимала, о чём Каракалла говорит, что себе напридумывал, но не пыталась спрашивать. Он бы не ответил. Может быть, и сам не знал. Пальцы медленно поглаживали его волосы, движения были мягкими, успокаивающими, словно убаюкивающими. Её ладонь скользила по затылку, проходила по шее, снова возвращалась, и он ловил эти движения кожей, дышал в неё, цеплялся за каждое прикосновение, как за последнюю точку опоры. Он плакал. Лукреция чувствовала, как горячая влага касалась шеи, как скатывалась вниз редкими, солёными каплями, щекотала кожу там, где груди касалась пропитанная чужой кровью ткань. Хотелось плакать вместе с ним, но слёзы не шли. Она могла только дрожать, повторяя его лихорадочный тремор, не зная, кто в этот момент согревает кого. Тяжёлое дыхание касалось кожи, губы подрагивали, слова, когда наконец прозвучали, застревали где-то в глубине горла, будто были слишком тяжёлыми, чтобы вырваться наружу. — Что в тебе такого, что он забыл про меня? Пальцы на талии напряглись, словно хватка могла удержать не только её, но и ускользающую реальность. Всё вокруг расплывалось, теряло очертания, рассыпалось в головокружительной мешанине звуков и образов. — Он не забыл. — Что в тебе такого? — Я не знаю, Каракалла. Ответ прозвучал спокойно, но внутри всё заклокотало. Казалось, её не слышали, слова не доходили, не проникали в сознание. — Ты пришла за мной? — Да. И он придёт. Плечи чуть приподнялись, дыхание выровнялось, будто пытался подобрать ответ, но затем просто шумно выпустил воздух. — Он всё ещё думает, что это был я… что я сделал это специально… — О чём ты? Молчание. Напряжение на мгновение ослабло, пальцы разжались, взгляд задержался на её лице, изучая, словно смотрел впервые. — Ты пришла за мной? — Да, — повторила, не понимая, почему Каракалла спрашивает об этом снова. — Это хорошо. А то я заблудился. — на губах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но в ней не было ни веселья, ни облегчения, только пугающая пустота. Слова вырвались легко, но в них чувствовалась зыбкость, словно он пытался сам себя убедить. Неожиданно приблизился, мазнул губами по её, не целуя, а лишь скользнув, как кот трётся, оставляя невидимую отметину. Потом снова спрятался у неё на плече, замер. Лестница дрожала под шагами. Гета почти дошёл до верхнего этажа.