-22- О тенях между колоннами, старых знакомых и искусстве отступления

(«Feminae naturam regere vix potest.») («Женской природой управлять — едва ли возможно.»)— Цицерон

Пламя на факелах дрогнуло — не от ветра, а словно оттого, что напряжение, державшее триклиний в оцепенении, начало спадать. Свет стал мягче, обволакивающим, в нём уже не было театральной вырезанности. Воздух наполнился другим — знакомым: не запахами крови и благовоний, а тем, что было забыто в пике обряда — жаром тушёного мяса, кислинкой вина, лёгкой горечью ладанников. Возвращался «вкус» жизни. Реальность. Шорох одежд, первые фразы, переливы голоса музыканта, проверяющего настрой лиры. Стены триклиния, секунду назад — граница между мирами, вновь стали просто мрамором и колоннами. Лукреция сидела на подушках — на виду, но словно вне внимания. Как декорация, забытая после спектакля. Её спина оставалась прямой, взгляд — опущенным. Не от смирения — от остаточного напряжения. Всё в теле было зажато, будто струна, натянутая до звона. Быть в центре взглядов — утомительно. Позади раздался шорох — шелест складок, мягкий удар подошв о камень. Встали. Оба. Она услышала, но не обернулась. Лишь дыхание участилось, почти незаметно. Кто-то из слуг, склоняясь, произнёс чуть слышно, почти шёпотом: — Августы позволили встать, госпожа. На миг девушка замерла, как будто решая — стоит ли. Затем кивнула, медленно, и, не принимая ни протянутой руки, ни поддержки, поднялась. Ткань туники скользнула по коже, прохлада мрамора под ногами заставила чуть задержать движение. Гета подался вперёд, будто хотел помочь, но замедлился так и не приблизившись. Каракалла смотрел внимательно, то на брата, то на нее, однако вмешиваться не стал. Они спустились, практически, одновременно — трое, рядом, но каждый сам по себе. Молодая госпожа выдохнула. Один раз. Глубоко. И, не дожидаясь слов, не оглядываясь, направилась прочь — вдоль лож, сквозь пространство, где музыка вновь начинала свой вечерний путь. Туда, где толпа уже принимала её как одну из многих. Императоров, как и следовало ожидать, почти сразу окружили. Сенаторы, легаты, восточные послы — каждый со своими тостами, репликами, любезностями. Внимание зала соскользнуло на них, как волна, нашедшая новый берег. А Лукреция уходила. Лёгкой походкой. Без лишней спешки. Словно тень, растворяющаяся в мозаике мира, к которому вновь принадлежала.

***

Толпа вновь обрела движение — не спешное, но упругое, как море после шторма. Гости перемещались по триклинию, беседы наполняли воздух лёгким фоном, в котором звучали имена, фразы, смех и оттенки вина. Музыка скользила сквозь ряды — как невидимая нить, связывающая разговоры в единое полотно. Лукреция двигалась неспешно, взглядом выискивая угол, где её присутствие будет наименее заметным. Ощущение сцены ещё не отпускало — словно плотный паллиум, обёрнутый вокруг плеч, который нельзя сбросить одним движением. Но с каждым шагом напряжение слабело. В спине появлялась лёгкость, дыхание становилось ровным, наполняясь привычным ритмом. Она почти позволила себе улыбку — не внешнюю, не для публики, а тихую, едва уловимую, где-то внутри. Будто дар самой себе — разрешение снова быть собой, без масок, без ролей. И вдруг Луцилла. Женщина стояла в полутени колоннады, чуть в стороне от центра зала, ведя негромкий разговор с одной из знатных матрон. Но как только заметила Лукрецию — мгновенно выделила её из общей массы. В глазах не было ни осуждения, ни отстранённости. Лишь... попытка. Луцилла, не сводя взгляда, медленно осмотрела молодую вдову — в её чертах на миг промелькнули неясные чувства, которые, словно отражение в воде, тут же исчезли. В следующее мгновение она вышла из тени, неторопливо направляясь вперёд, будто бы случайно, но с ясным намерением — встать на пути, перехватить, остановить. Без резкости, без давления — лишь жестом, равным по весу взгляду. — Лукреция, — голос прозвучал тихо, с мягкой теплотой. — Я хотела... Фраза повисла в воздухе, недосказанная. — Какая радость — наконец вас приветствовать! — вмешался голос сбоку, с оттенком лёгкой насмешки. Гладкий, как отполированное дерево, он разрезал паузу, оставленную Луциллой. — Луцилла, — кивнул с уважением, даже слегка смягчив интонацию. — И, конечно, прекрасная Лукреция, — добавил, повернувшись к молодой вдове с таким приторным выражением, что её едва не передёрнуло. Фальшь была почти осязаемой. Она хорошо помнила, как сенатор смотрел на неё до начала представления — с недвусмысленным неодобрением. Вечный учтивец, безукоризненно вежливый Пизон будто и позабыл об их последнем столкновении в доме Марка Туллия. И о том холодном, почти презрительном взгляде. Как и прежде, он возник неожиданно — будто из воздуха, точно актёр, вышедший на сцену в нужный момент. Сделал изящный полупоклон, переводя взгляд с дочери покойного императора на Лукрецию — оценивающе, подчеркнуто любезно, но с отголоском прежнего презрения, тщательно спрятанного за маской светской обходительности. — Не могу не заметить, — продолжил он, — вы блистали сегодня, госпожа. Даже в тени божественных аллюзий. Впрочем, кто сказал, что Прозерпина не может быть и вполне земной? Лукреция осталась невозмутимой. Лишь кивнула. — Я лишь следовала заданному ритму, — произнесла спокойно. — Как и прочие. — Ах, скромность ваша неизменна, — Пизон чуть склонил голову, тонко изогнув губы. В этом выражении читалась учтивость, приправленная тем самым двусмысленным оттенком, за которым легко угадывался противоположный смысл. Луцилла недовольно поджала губы. Жестом — лёгким, почти мимолётным — коснулась руки Лукреции. Это касание было тихим знаком поддержки, попыткой вернуть ход беседы в то русло, которое она задумала с самого начала. — Мы не виделись с того самого дня у храмовых колонн, — произнесла негромко, с участием в голосе. — Мне хотелось узнать, как ты себя чувствуешь. — Благодарю. Всё в порядке, — ответ последовал быстро, чуть резко. Однако острота в тоне была адресована скорее присутствующему мужчине. И, не дожидаясь новых реплик, Лукреция слегка наклонила голову в вежливом прощальном жесте: — Простите... Мне нужно идти. С этими словами Лукреция оборвала разговор и двинулась вперёд.Платье мягко скользнуло по мозаичному полу, словно отступающая волна. Взгляд — прямой, не позволяющий остановить. Шаг — быстрый, решительный, за которым ясно читалось: она хочет уйти. Сейчас. Немедленно. Луцилла осталась на месте, бросив на Пизона укоризненный взгляд. Сенатор лишь неопределённо повёл плечом, изображая растерянность, словно и впрямь не понимал, что могло показаться обидным. Впервые за долгое время Пизон почувствовал неуверенность. Его удивило, что Луцилла — дочь императора, воспитанная в той же среде, что и он — встала, пусть и без слов, на сторону молодой вдовы. В её жесте не было явного вызова, но и единомыслия он не нашёл. Отстранённость, лёгкое неодобрение — всё это вызывало в нём лёгкое беспокойство.

***

Лукреция успешно укрылась в глубине толпы — движения стали спокойнее, дыхание выровнялось. Но внезапное ощущение чужого присутствия резануло по нервам, вторгшись в личное пространство, как острое лезвие в ткань тоги. — О, богини... ты словно призрак увидела, — прошептал голос у самого уха. Лукреция вздрогнула и резко обернулась, едва не потеряв равновесие. — Цезеллия... не стоит так подкрадываться! Та уже обвила её руку своей — деликатно, но с той непринуждённой уверенностью, какую позволяют себе лишь старые подруги или матроны, ведущие младших сквозь толпу на форумах. В её лице смешались искреннее беспокойство и старательно сохраняемая невозмутимость. — Как ты? Живая? — Мне нужно много вина, — коротко бросила Лукреция. — Срочно. — Это почти по-мужски прозвучало. Даже достойно римской трибуны, — Цезеллия усмехнулась, ведя подругу в сторону одного из столиков, где уже стояли полные кубки. Они сели. Или, скорее, осели. Первая глотнула почти жадно, вторая — с шумом выдохнула, как после долгого заплыва. — Понятия не имела, что будет нечто подобное, — призналась Цезеллия, глядя на неё с прищуром. — Но, признаться, это было… впечатляюще. Ну, пока я не перестала дышать. — Чувствовала: надо было остаться в покоях. Найти предлог. Сослаться на головную боль. Или на дурное предзнаменование. Или на древнее проклятие рода — да хоть на всё сразу, — Лукреция провела пальцем по тонкому ободку кубка. — А теперь... всё это будто застряло внутри. — Это называется "впечатление", — сухо заметила Цезеллия. — Но держалась ты лучше многих. Видела, как у сенатора Руфуса подбородок затрясся? Он выглядел так, будто вот-вот сам станет жертвой обряда. Уголки губ Лукреции дрогнули. Первая улыбка за весь вечер — тонкая, едва заметная, но настоящая. — Или та матрона, что выронила серьгу, когда ты поднялась? А раб, который забыл, где ставить вино и пошёл по кругу три раза? — Прекрати, — Лукреция хохотнула, прикрывая рот рукой. Цезеллия сделала ещё глоток, криво улыбаясь: — А между прочим... Гета смотрел на тебя. Как будто собирался не венок, а себя самого тебе вручить. Лукреция на миг застыла. Затем резко отозвалась: — Не порть мне вечер. Кубок вновь коснулся губ, словно защищая от ненужных слов. Цезеллия не ответила. Но взгляд её стал мягче — как у человека, понимающего, что сказано это не всерьёз. И который останется рядом — несмотря ни на что.

***

Цезеллия тихо что-то рассказывала, ловко перескакивая с одной светской сплетни на другую — от неудачного брака претора к новым сандалиям жены проконсула. Лукреция слушала вполуха, позволяя голосу подруги быть защитной завесой от общего гула. Вино наконец подействовало как следует — не туманом, а тонкой вуалью, отделяющей её от суеты мира. — Простите, что без приглашения. Но я не мог не подойти, — раздался голос за спиной. Глубокий, спокойный. Без нажима, но с внутренним весом. Обе обернулись почти одновременно. Перед ними стоял мужчина — в торквисе, короткой военной тунике и плаще, застёгнутом на плече фибулой. Высокий, смуглый, с аккуратно подстриженной бородой и цепким, но вежливым взглядом. В его облике читалась сдержанная сила — как у тех, кто привык говорить меньше, чем делает. — Госпожа Лукреция? — уточнил он, с лёгким, исполненным уважения наклоном головы. — Гай Корнелий Регул. Мы были знакомы, когда вы пребывали при Публии Ливии Руфе. — Нас представляли ещё в начале вашего брака, — продолжил он. — В лагере под Сингидунумом. Тогда союз был не просто брачным — он стал частью масштабного соглашения. Несколько сарматских племён подписали договор с Римом. Это считалось политическим прорывом. Лукреция едва заметно напряглась. Под тяжёлым ожерельем кожа натянулась, мышцы шеи на миг застыли, дыхание прервалось на несколько ударов сердца. Регул, похоже, этого не заметил. — Да. Я родом из восточных степей. Там, где теперь... — она на мгновение замолчала, — слишком далеко. Но меня доставили именно в тот лагерь. Ради формальности. Чтобы всё выглядело должным образом. — И вы стали частью соглашения, — тихо сказал добавил мужчина. — Я стала его условием, — поправила вдова, всё ещё ровно, без ярости. — Рим — любит оборачиваться венками. — Вы изменились, — прозвучало после короткой заминки. — Все мы меняемся со временем. Но я вас помню, — произнесла Лукреция спокойно. — Тогда вы были совсем юным. Как складывается жизнь теперь? — Легат I Итальянского. Штаб — в Ариминуме. Не так уж далеко, но достаточно, чтобы сохранять ясность взгляда на столицу. — Значит, уже генерал, — заметила она с лёгким прищуром, слегка наклоняя голову. — Это чувствуется. Возмужали. Прямо выточены.Стали бронзовым памятником римскому достоинству. Регул едва усмехнулся, без тени самодовольства: — Надеюсь, ещё не статуей. Пока могу двигаться и размышлять. Иногда этого достаточно. Цезеллия, улыбнувшись уголком губ, шагнула в сторону. Её окликнула одна из матрон, с которой ранее перекинулись приветствием. С лёгким кивком, просящим прощения, она растворилась в гомоне зала, будто исчезла в волне золотого света и аромата ладана. — Примите мои соболезнования, — сказал Регул тише, и голос стал глубже, серьёзнее. — С тех пор прошло немало, но услышал я об этом совсем недавно. Публий был... — Уважаем, — перебила кратко, сдержанно. — Да. Он ненадолго умолк, уловив в её интонации нечто хрупкое, затенённое. Не стал уточнять. Лукреция не хотела говорить о покойном супруге — но уходить из беседы тоже не стремилась. — А вы? Женаты? — Пока нет. Родня недовольна. Один из кузенов даже устроил смотрины. Я предпочёл гарнизон. — Ужас. — Согласен, — усмехнулся. — Хотя теперь… начинаю задумываться. Возраст. Спокойствие. Может, пора. — Тогда, — сказала с лёгким вздохом, — не бери покладистую. Заскучаешь. Мужчина улыбнулся. В этот миг исчезла выправка, исчез бронзовый отпечаток армии и должности. Остался просто человек — тот, кому по-настоящему хорошо стоять рядом. Без титулов, без статуса, без щита. Именно в эту секунду, с противоположной стороны триклиния, Гета заметил их. Император сидел среди узкого круга сенаторов, но взгляд уже был прикован к паре. Он видел, как Регул слегка наклонился вперёд. Как Лукреция откинулась назад, рассмеявшись — не громко, но достаточно, чтобы это движение зацепило. Он видел — и, очевидно, истолковал по-своему. В груди будто что-то сжалось. Пальцы начали отстукивать ритм по подлокотнику кресла. Но рядом звучали голоса, требовали внимания, обращались с тостами и поздравлениями. Молодая вдова ускользала из поля зрения, и не было возможности сразу вернуть её обратно. Тем временем Регул, словно уловив перемену в воздухе, неторопливо выпрямился. — Простите, если отвлёк. Просто увидел — и подошёл. Надеюсь, не нарушил хрупкое равновесие вечера. — Напротив, — произнесла Лукреция с лёгкой улыбкой. — Иногда немного живого — лучшее, что можно вписать в мраморную симфонию. Он кивнул, взглянул на неё ещё раз — взгляд задержался чуть дольше, чем того требовал этикет. Будто внутри решался вопрос, который не был озвучен. Но ни слова больше не прозвучало. Генерал растворился в потоке гостей, исчез в плавном течении разговаривающих, идущих, смеющихся. Лукреция осталась на месте. Кубок в её руке был почти пуст. И, возможно, именно поэтому она решила — пора наполнить его снова.

***

На противоположной стороне триклиния — под арками, где тени от лампад ложились длиннее — кипел иной разговор. Там не звучал смех, не лилась музыка, не звенели кубки. Там говорили полутоном — словами, сколь угодно вежливыми, но насыщенными значениями. Вокруг двух кресел, обтянутых расшитой тканью и приподнятых на платформе, полукругом разместились послы и сенаторы. Восточные делегации были особенно оживлены: в их речах слышались уважение, восхищение и даже нарочитый пиетет — почти театральный. Один из восточных посланников, склоняясь чуть ближе, произнёс с бархатистой интонацией: — Рим умеет удивлять. Мы были восхищены. Идея соединить ритуал с представлением — поистине вдохновляющая. Такое действо… трогает душу. — Мы старались, — ответил Гета сдержанно. Спина прямая, голос ровный, вежливая улыбка — безупречная, но в глазах пряталась усталость. Вечер затянулся, и внимание гостей стало тяготить. — Удивительно, — добавил другой, с тонкой усмешкой, — как вы, августы, находите время не только для управления державой, но и для искусства. Прежде чем Гета успел отозваться, рядом поднялся голос одного из сенаторов. Тот говорил нарочито неторопливо, с намерением вклиниться в восторженную речь. — Красота, безусловно, достойна внимания, — проговорил римлянин, плотный, с тяжёлым, чуть насмешливым взглядом. — Но в наших краях всегда ценили и другое. Силу. Стойкость духа. Последовательность. Это внушает уважение по-настоящему. И надолго. Фраза повисла в воздухе, как тонкий дым от курильницы — между строк, между взглядами. Гета повернул голову чуть резче, чем позволяли приличия. Не произнёс ни слова. Неловкость ощутимо кольнула, но выразить раздражение в присутствии иностранных делегаций было бы неосмотрительно. Однако парфяне заметили: в словах сенатора скользнул оттенок, едва уловимый, но всё же — налёт пренебрежения. Тонкость, которую на Востоке умели считывать по движениям века и углу наклона головы. Гета едва заметно скривил губы — не то усмешка, не то спазм. Внутренне отложил в памяти лицо говорившего, запомнил тон. И, не выдав ни тени напряжения, продолжил беседу так, словно ничего не произошло. Каракалла склонился вперёд, с видимой увлечённостью беседуя с сенатором Фраксом — тем самым, кто из года в год курировал торжества, цирковые игры и праздники в честь богов. Голос звучал живо, с азартом: — Устроим это на третий день после прибытия Акация. В Колизее. Закат — и первая кровь на арене. Лучшие звери с Сицилии, бойцы из Мавретании. Даже двое бывших чемпионов школы Макрина, если тот даст разрешение. — Зрелище обещает быть достойным, — кивнул Фракс, чуть сощурившись. — Если успеем к сроку… — Успеем, — отрезал старший император. — Всё уже решено. Мы превратим это в событие, которое будут обсуждать месяцы. Имя Макрина, едва прозвучав, словно вызвало самого адресата — тот появился почти незаметно, будто вырос из мраморного пола. Двигался он легко, без спешки, ступал мягко, как хищник в своём логове. Туника — тёмная, почти чёрная, украшенная тонким узором по краю. Лицо — расслабленное, но слишком выверенное, чтобы быть естественным. Вежливая доброжелательность скользила по губам, как натянутая вуаль. Остановившись перед правителями, он склонил голову: — Императоры, — произнёс, обращаясь к обоим одновременно. — Позвольте выразить почтение. То, что вы сотворили этим вечером — не просто представление. Это облик власти. Яркий. Живой. Незабываемый. Каракалла выпрямился, уголки губ расползлись в удовлетворённой улыбке. Он любил признание — даже очевидное, льстивое, особенно от тех, к кому питал симпатию. Макрин, безусловно, входил в этот круг. — Мы не просто управляем, — произнёс молодой правитель с оттенком нетерпения, словно поправляя нечто очевидное. — Мы творим образ. Ваяем миф. Это была моя идея — сцена с Плутоном и Прозерпиной. — Великолепно, — подтвердил Макрин, чуть склонив голову. — Особенно развязка. И та девушка… Он сделал изящный жест рукой, словно отгоняя дым воспоминания. — Восхитительный выбор. Искренне. Ни одна актриса не сыграла бы лучше. Император на миг застыл. Медленно повернул голову — взгляд метнулся через зал, словно ищущий подтверждение в мозаике лиц. Неожиданный комментарий заставил его внутренне напрячься, ища, насколько случайным был этот намёк. Девушка была там. В другом конце триклиния, между светом и тенью, у подножия колонны. Держала кубок, вино стекало по его стенкам, отражая огонь лампад. Она пила медленно, с тем расслабленным изяществом, которое приходит с винным туманом. Взгляд скользил по залу — неуверенно-ленивый, будто без цели. Каракалла заметил её, вынырнув из потока восторженных слов. Их глаза пересеклись. Лукреция не отвела взгляда. Более того — позволила ему пройтись по всему облику императора. Не дерзко, не вызывающе — просто так, как позволяют себе те, кто уже немного пьян и утратил внутреннего цензора. Внутри что-то дрогнуло — не раздражение, нет. Восторг. Ужас. Плотная, сладковатая похоть. Образы, терзавшие с самого начала вечера, вспыхнули с новой силой: терраса в ночи, прохладный камень под ногами, её руки — тёплые, мягкие, гладящие его по голове, по шее, по груди, как гладишь дитя или зверя, который должен заснуть. Не быстро, не страстно — почти заботливо. Он помнил, как пальцы скользили по его телу, оставляя ощущение, будто не касались, а тонули в нём.Он знал, что это было сном, но уже не был так уверен. В ноздрях всплыл тот запах — тяжёлый, томный, как пыльная роза, оставленная в жаре. Смесь муската, пота, кожи и тёплого вина. Живой запах женщины, которая не носит благовоний, но пахнет телом, жизнью, тем, что невозможно забыть. Он вдохнул глубже, будто мог втянуть её в себя через воздух. В животе вспыхнуло пламя — растущее, как костёр. — Да, — выдохнул он, почти не осознавая, что говорит. Моргнул, выныривая на секунду из наваждения. — Восхитительный выбор. Гета обернулся, уловив последние слова. Но вмешиваться не стал. Ни вопроса, ни комментария. Только лёгкий поворот головы, краткий взгляд — и молчание. Затем, вновь, обратился к Фраксу: — Ты говорил, у тебя есть ещё несколько задумок? Сенатор тут же оживился, закивал, готовясь к новой тираде. Гета говорил чуть громче, чем требовала обстановка — не в раздражении, а чтобы заглушить ту ноту, которую не желал слышать. Закрыть звуком эмоцию, которой не дал слова. Каракалла снова оглядел зал, но её уже не было на прежнем месте. Там, где ещё недавно стояла — у колонны, в мягкой тени. Взгляд метался — от лица к лицу, от туники к прическе, — но всё напрасно. Она исчезла. Испарилась. Пропала, словно мираж в раскалённом воздухе. Губы императора скривились. Вино, что плескалось в кубках весь вечер, распалило кровь, распустило остатки самоконтроля. Стало невыносимо сидеть. Слишком долго он сдерживался. Смотрел, вдыхал, ждал. Но не касался. Не позволял себе — как будто ждал одобрения от кого-то. Когда Лукреция сидела у ног — тихая, теплая, с чуть склонённой головой, такая близкая, что можно было коснуться бедра, скользнуть пальцами под край ткани — он удержался. Хотя всё внутри кричало. Хотелось усадить её на себя. Прямо там, перед всеми. Особенно — перед Гетой. Пусть бы смотрел. Теперь жар поднимался снизу, нарастал, скапливаясь в теле, пульсируя в паху. Нетерпимость желания почувствовать кожу, запах, присутствие — всё это толкнуло его с места. Каракалла с шумом ударил раскрытыми ладонями по подлокотникам кресла, рывком поднялся. Затем резко кивнул брату — не дожидаясь реакции — и шагнул в зал. Лавировал между гостями, словно через поле с колоннами, глаза выискивали её лицо, фигуру, след — хоть что-нибудь. Он не мог позволить ей исчезнуть. Не сейчас. Младший император не стал придавать особого значения его порывистому уходу. Истолковал это по-своему — как реакцию на пресыщение речами. Брат и раньше так поступал: поднимался резко, исчезал без слова, будто воздух в зале становился ему непереносим. Уйти без предупреждения — вполне в его духе.

***

Лукреция ощутила, как вино стало чересчур приятным — то мягкое расслабление, что сначала согревало, теперь ударяло в голову, чуть размывая границы. Воздух казался тяжёлым, почти осязаемым — густым от запахов, голосов, парфюма и жара множества тел. Толпа душила. Взгляд, случайно пересёкшийся со старшим императором, чуть пошатнул внутреннее равновесие. Не так, как бывало раньше. Что-то изменилось. Возможно, виновата затуманенность восприятия. Или нечто другое.Каракалла был красив в своём самодовольстве. Но привычный всплеск нервозности — тот самый, тянущий грудную клетку к горлу — не пришёл. На младшего же, Лукреция старалась и вовсе не смотреть. Ощутила укол сожаления — позволила себе лишнего. Кубок вина, другой, третий... Ловушка была в том, что тревога ушла, но оставила после себя иное — странное волнение, дрожь в кончиках пальцев. С Цезеллией было легко — как за спиной у старшей сестры. С давним знакомым — тепло, без подспудных толчков. Но теперь, оставшись одна среди гостей, под куполом вечернего гула, взгляд невольно вернулся к фигурам в центре зала. Там, где стояли императоры. Принимали почести. Были центром притяжения. И никуда не исчезали. Молодая вдова вдруг почувствовала себя снова юной. Быть может, всему виной встреча с тем, кто знал её именно такой — прежней. Туника, казавшаяся удобной ещё час назад, стала тесной. Массивное ожерелье, словно вдавливалось в ключицы, напоминая: она — не хозяйка положения, а заложница. Обрядов. Прошлого. Внимания. Но Лукреция больше не желала разбирать себя на части, копаться в чувствах, ловить внутренние всплески. Ни досады, ни тревоги не было. Вино мягко затягивало в состояние, сродни капризному желанию чего-то лёгкого, почти детского. Не страсти — шалости. В первый свой брак она позволяла себе напиваться куда чаще. Поводов хватало. Но не сидела в спальне, прячась в тишине. Напротив — тянулась к глупостям, забавам, мелким дерзостям. Искала их, как пряности к скучному блюду. Иногда втайне от супруга, иногда — назло ему. До того как его ярость переросла границы дозволенного, брак ещё казался ей терпимым, почти приемлемым союзом. Поймав себя на том, что прошлое вновь тянет за собой, Лукреция встряхнула головой, словно скидывая с плеч невидимую тяжесть. Она не желала погружаться в болезненные воспоминания, чтобы не позволить им отравить остатки едва наметившегося настроения. Желание вдохнуть прохладу и вырваться из липкой гущи присутствующих не отпускало. Лукреция медленно отделилась от людского потока, как будто невидимой рукой была потянута в сторону. Шаг за шагом, не спеша — скользнула между колоннами, выискивая в тени более тихое, свободное пространство. Лёгкость момента оборвалась резким движением. Хватка — внезапная, плотная — обвила её под грудью так стремительно, что Лукреция едва не вскрикнула. Тёплая мужская ладонь вжалась в рёбра, как обруч, лишающий воздуха, и прежде чем разум успел осознать происходящее, тело уже оказалось втянуто в темноту — в нишу между колоннами, туда, где не достигали взгляды гостей. — Как тебе вечер, пчёлка? — прозвучало у самого уха. Голос растягивал слова, будто смакуя их. Каракалла стоял вплотную, прижимая её к себе, спиной к прохладному камню стены. Брони не было — только тонкая туника, ткань которой почти не скрывала жар его тела. От него пахло вином — густо, терпко, словно он купался в амфоре. Алкоголь кипел под кожей. Пальцы скользнули по животу, не торопясь, потом чуть выше — к нижнему краю груди. Касание было не грубым, но наглым, изучающим. Ладонь легла точно — как если бы знал, куда именно хочет. Лукреция, быть может, и должна была попытаться вырваться.. Император словно выжидал этот момент, готовый к её сопротивлению, как к изысканному элементу игры. Но попытки не последовало. Странное, почти дурманящее настроение продолжало владеть ею,и, что удивительно, страха не было вовсе. Пальцы Каракаллы скользнули чуть выше, под грудь — ткань туники натянулась под ладонью, почти исчезая под нажимом. Его прикосновения не просто касались — они вжимались, будто хотели оставить следы. Жгли кожу, как горячие монеты. Ткань туники отозвалась лёгким трением, будто сама впитывала в себя напряжение момента.Он двигался уверенно, медленно, с той самой распущенной наглостью, которой наполнялся весь пир — от взглядов до фраз. Каракалла был раскованным весь вечер — дерзким и уверенным. Если не считать тот момент с хищником. Когти льва, звеня по золочённой защите, едва не достигли плоти. Тогда в глазах промелькнуло нечто иное — трещина. Страх. И растерянность. Та самая, что позже всплыла в памяти — как он стоял на террасе в ночной тишине, молча, с опущенными плечами, не зная, куда деть руки. Теперь — слишком близко. Тело прижато плотно, дыхание обжигает шею, выдохи растекаются по коже, оставляя ощущение липкого жара. Пальцы продолжают медленно скользить, сжимаются, ощупывая под туникой всё, что поддаётся. Прикосновения не грубые — наоборот, томительно ласковые, как у тех, кто хочет не причинить, а взять. До конца. — Отпусти меня, — бросила резко, почти в дыхание. Но не оттолкнулась. Наоборот — шагнула назад, резко, вдавливая его в стену. Камень глухо отозвался. Император выдохнул коротко, охнув от неожиданности, и инстинктивно сжал ткань её одежды в области рёбер. — Напугал тебя? — голос был глухой, с хрипотцой. Лица не было видно, но в темноте чувствовалась усмешка — скользкая, кривая, играющая на грани. Он провёл носом по её уху, вдохнул жадно, шумно, как будто сдерживал это желание целый вечер. — Отпусти меня, Каракалла, — повторила, ровнее, но голос дрогнул. Самообладание было в словах, но тело говорило другое. Мурашки пробежали по спине, пронеслись по внутренней поверхности бёдер. Император не отступил. Жался плотнее. Настолько, чтобы она почувствовала каждый изгиб его тела, напряжение, жар, пульсацию. — Ты такая красивая сегодня, — выдохнул почти мурлыча. Вторая рука пошла вверх — медленно, с нажимом, чувствуя, как поднимается грудная клетка под ладонью. Дотянулся до шеи — наткнулся на массивное украшение, закрывающее ключицы. — Мешает, — пробормотал недовольно, стукнув пальцем по золоту. — Совсем не знаешь, как себя развлечь? — бросила с усмешкой, намеренно цепко, надеясь сбить ритм, увести его мысли — и руки — в сторону. Но фраза утонула в тишине ниши, не сработав вовсе. — Знаю… — хрипло засмеялся император, и в этом смехе уже звучала похоть, пьяная, дикая, едва сдерживаемая. Сознание ускользало, растворяясь в вине, в жаре её тела, в наваждении, которому он не желал и не умел сопротивляться. Пальцы, только что касавшиеся украшения, сорвались вниз — резко, уверенно. Сгребли тунику, ткань смялась у бёдер. Ладонь скользнула по внутренней стороне бедра, обогнула, подтянула ещё выше. Затем он прижался всей рукой между ног. Плотно. С нажимом. Пальцы вдавились — не больно, но ощутимо, глубоко, так, что дыхание могло сбиться от одного только контакта. Он больше не собирался сдерживаться. Жажда близости выжигала изнутри, пульсировала внизу живота, разрасталась в животном нетерпении. Он не умел себе отказывать — особенно в таких желаниях.Дрожал — не от страха, от предвкушения. От собственного безумия. Глаза сомкнулись. Сознание сразу провалилось в липкие образы — навязчивые, горячие, искажающие реальность. Лукреция сверху. Тяжёлая, двигается на нём — смело, в ритме, который заставляет зубы стискиваться. Он чувствовал, как кожа её бёдер обхватывает его, как скользит по нему, влажно, жадно, будто сама вымаливала это движение. Император толкнулся вперёд — в неё, в воздух, в собственную фантазию. И, поймав край уха, прикусил — с хрипом, с жаром, чтобы не застонать. Девушка вздрогнула, вино пульсировало в венах, разогревая кровь, делая кожу чувствительной до боли. Касание между ног обжигало, и никак невозможно было это остановить. Рука метнулась — не оттолкнуть, нет, скорее удержать. Пальцы вцепились в запястье императора, но сил увести не хватило. Она лишь сжимала его крепче, пока те самые пальцы продолжали двигаться, медленно, с нажимом, точно зная, где лучше всего. Из губ вырвался дрожащий вдох — слишком громкий, чтобы спрятать. Каракалла услышал. И ответил — коротким полустоном, он чувствовал, как она напряглась, как бедра непроизвольно сжались, а ладонь давит на его руку, будто пыталась вытолкнуть, и в то же время — задержать. Он вжимался плотнее, сильнее, горячим телом прижимая её к стене. Губы прошлись по плечу, вдохнул, поцеловал, втянул кожу губами. Её сопротивление, даже слабое, возбуждало до озноба. Он почти пискнул от удовольствия, когда она дернулась чуть сильнее — ему нравилось это. Ощущать, как тело хочет и боится одновременно. — Давай, скажи «нет»... — прошептал прямо в ухо. — Ну же. Скажи... Лукреция резко распахнула глаза. Внутри всё вскипело. Раздражение, ощущение загнанности, злость — и стыдная правда, что ей нравилось. Всё смешалось: мысли и тело действовали врозь. Резким движением она вырвалась из его рук. Каракалла отшатнулся — растерянный, захваченный своим вожделением, но, несмотря на опьянение, среагировал быстро. Перехватил запястье, потянул снова к себе, будто не слышал отказа. Но теперь она была другой. Развернулась лицом, выдернула руку с жёсткой силой, точно и резко, как будто била. Злилась — на него, на Гету, на весь этот вечер, на саму себя. Не убегала. Напротив — осталась. Император шагнул вперёд, попытался снова вжаться в неё — но Лукреция резко толкнула его в грудь. Спина Каракаллы ударилась о камень, сухо, с глухим эхом. Он приоткрыл рот, потеряв дыхание — сила удара была неожиданной, почти унизительной. Но этого оказалось мало. Девушка шагнула вплотную. Пальцы сжались на его подбородке, удерживая, принуждая смотреть ей в глаза. Вторая рука перехватила запястье, вдавила в стену. И тогда — резким движением — колено прижалось к его паху, упёрлось в член , натянутый под туникой. Давление было точным, без пощады. Она почувствовала его дрожь, короткий вдох, рефлекторную реакцию. Император замер — пойманный, прижатый, униженно возбужденный. Каракалла растерялся — по-настоящему, не наигранно. Секунда, и его самоуверенность растеклась, как воск под пламенем. Он подчинился её силе, позволил вжать себя в холодную мраморную стену. Губы приоткрылись, дыхание сбилось, и в выражении лица появилось нечто почти беззащитное. Иллюзия, разумеется, но удивительно живая: в этот момент он казался почти невинным. Когда Лукреция вплотную прильнула к нему, зафиксировав бедро между его ног, лишая даже намёка на свободу, он наконец осознал, что попался. Он не мог сфокусировать взгляд. Веки подрагивали, дыхание рвалось из груди горячими толчками. Возбуждение продолжало владеть телом, пульсируя внизу живота. Жёсткое сжатие пальцев на подбородке вернуло его в реальность. Её рука, властная, неподатливая, держала его голову так, чтобы он смотрел прямо на неё. — Я же просила отпустить меня, — прошипела Лукреция, и голос сорвался не только от ярости, но и от желания. Слова резали, но дыхание было тяжелым, насыщенным внутренними переживаниями. Император не сопротивлялся. Ни телом, ни взглядом. И это — его неподвижность, его покорность, его хриплое, учащённое дыхание, горящее в висках — всё это волновало её до дрожи. То, как он отдался без борьбы, разжигало в ней нечто животное. Каракалла был как пантера, затаившаяся под рукой — опасная, но в этот миг поверженная. И каждый его вдох под её телом, каждый спазм, каждая дрожь — будоражило. Пожар внутри уже не просто тлел — он полыхал, стремясь вырваться наружу. Каракалла дёрнулся, пробуя толкнуться вперёд, но не смог — хватка Лукреции была неожиданно крепкой. Она вдавила его глубже в камень, как ответ на любое движение. В груди императора вырвался всхлип — короткий, удивлённый, почти детский. Почти жалобный. Лукреция замерла. Руки оставались на месте, и она чувствовала, как под её ладонями стучит сердце. Это ощущение — контроля, власти — разлилось по ней новой волной. Она вела. И от этого дыхание стало неровным, губы сами собой изогнулись в усмешке. — Что? Напугала? — произнесла с едкой мягкостью, почти шепча. Голос стал ниже, глубже, насыщеннее. Он не ответил сразу. Всё ещё ошеломлённый сменой ролей, но не возражающий. Напротив — его возбуждение росло, будто сама потеря инициативы его подстёгивала.Похоть, разлившаяся внутри, только усиливалась от этой потери контроля. И когда заговорил, голос был хриплым, порванным на полустоны: — А тебе... нравится? Не делал попыток перехватить. Не отстранился. Остался в её власти — твёрдый, отзывчивый, с телом, натянутым, как струна. Она чувствовала вес его возбуждения коленом, прижатым в пах, и в этой полной отдаче было что-то бесстыдно-соблазнительное. Опьяняющее. Будто даже не власть возбуждала, а его готовность быть. — Я могу... как ты захочешь… пчёлка, — прошептал, срываясь на стон, чуть двинув бёдрами вперёд, чтобы усилить трение, добиваясь ещё большего касания. Почти скуля, как загнанный зверь, просящий ласки. — Да что же ты... за человек, — выдохнула Лукреция, потерянно, борясь с собой. Слова вышли сами. Она склонилась ближе, так близко, что между их губами остался всего вдох. Воздух между ними сгустился. Лицо Каракаллы было рядом, слишком рядом, пахло вином. Это было, без сомнения, худшее из последствий вина, которое когда-либо с ней случалось. Мысли путались. Тело требовало своего. Хотелось поцеловать,так сильно, что терпеть становилось невозможным. — Или ты хочешь, чтобы я умолял? — произнес, всё тем же скулящим тоном. Острые концы венка заскребли по камню, когда он отклонил голову назад, обнажая горло, подставляясь — прося, почти требуя, чтобы её ладонь скользнула туда. — Остановись... Боги, да что ты творишь… — прошептала Лукреция, но голос звучал глухо, неубедительно. Его свободная рука уже скользнула по талии, ухватилась, потянула — и она подалась, раньше, чем осознала. Они слились — нос к носу, губы почти касаются, тела плотно прижаты. Ткань между ними натянута, как нерв. Император смотрел прямо в лицо, взглядом упирался в её волю. Он не давил — просто хотел. В этом было нечто дикое. Настойчивое, но не насильственное. Контакт, обнажённый до предела. Этот контраст сбивал с ног. Мягкое, почти животное упорство — не как у младшего брата. Гета давил иначе: тревожил, вгрызался в мысль, в душу, тревожил до боли. Всегда там, где было ранимо. Всегда наощупь, как будто не понимал, зачем делает то, что делает. А Каракалла… тот знал. Знал, чего хочет. И никогда не делал больно. Ни разу. Именно это и пугало сильнее всего. Он безумен. По-настоящему. Всё между ними — каждый взгляд, каждый толчок, каждый полустон — подтверждал это. Неконтролируемый, бесстыдный, срывающий границы. Больной на голову. Сукин сын. Лукреция поцеловала первой. Резко. Глубоко. Почти вгрызлась в нижнюю губу, отпуская хватку, сдавая весь контроль — но не из страха, а из невозможности остановится. Каракалла рухнул в этот поцелуй, как в огонь. Рванулся к ней, запустил ладонь в волосы, сжал затылок, удерживая, дрожал всем телом. Они целовались — жадно, с шумом, зубами, дыханием. Губы срывались, снова находили друг друга. Пальцы метались по телу, хватались за кожу, ткань, сбивались с ритма, цеплялись за то, что хотелось разорвать. Он гладил её спину, грудь, живот, касался быстро, будто боялся, что сон кончится. Затем развернул. Резко, но не грубо — лицом к стене. Тело прижалось сзади, твёрдость члена вдавилась в ягодицы. Каракалла застонал, уткнувшись в волосы, ртом нашёл участок шеи, где массивное украшение не доставало, руками уже поднимая подол туники — жадно, со злостью, с манией. Он больше не мог ждать. Он хотел взять её, как хотел всё это время. Пальцы скользнули вверх по бёдрам, собирая ткань, открывая кожу. Прижимался всем телом, тёрся, выдыхал ей в ухо, едва не всхлипывая от того, как близко она была. Раздался шелест одежд, топот сандалий, приглушённые голоса — совсем рядом. Шум вернул Лукрецию к реальности. Она перехватила его запястья — резко, но не грубо. Решимость в этом движении не уступала силе. Пальцы сжались крепко, и, не торопясь, она стала отводить его руки в стороны. Медленно, будто разжимала захват изнутри, сантиметр за сантиметром лишая его права на прикосновение. Каракалла не сопротивлялся. Только уткнулся лбом в её затылок, дыхание вырывалось тяжело, срываясь на едва слышные звуки, грело кожу. Он не боролся — просто сжимал пальцы, словно всё ещё надеясь удержать её хоть как-то. — Нет... нет... — прошептал, и снова толкнулся в неё бёдрами. Ткань туники упала на пол, было уже поздно. — Нам... надо... мне... я... — выдохнула Лукреция, с трудом удерживаясь на грани, сама уже почти сломленная. — Хочу уйти... — Я не разрешаю, — хрипло выдал он, и в этом «разрешаю» слышалось всё — власть, нужда, безумие. — Каракалла... — голос дрогнул. Снаружи кто-то приближался, звуки шагов, негромкий разговор. — Отпусти... — прошептала снова. — Отпусти… — Пожалуйста, — сказал он вдруг, неожиданно мягко. Она обернулась. Он отступил, как от костра, на шаг, и в этот момент Лукреция, не зная почему, наклонилась и снова коснулась его губ — коротко, без прежнего напора. Как прощание. Как прощение. Каракалла потянулся за ней, но она оборвала движение, едва заметно оттолкнула, и, собрав остатки воли, метнулась в сторону, растворяясь за колоннами, в тени, почти в бегстве. Он остался — с пульсирующей грудью, кожей, влажной от возбуждения, и болью, что скручивала пах будто цепью. Глаза были полны растерянности — и желания, которое не нашло выхода. Шаги за нишей не остановились. Гости прошли мимо, переговариваясь, не замечая ничего. Каракалла остался один, внутри той же темноты. Медленно, почти со стоном, он опустил ладонь вниз, сжал свой член через ткань, впечатываясь спиной в холодный мрамор стены, будто ища хоть малейшего облегчения. Закрыл глаза. Внутри гремело: желание, унижение, и горькая сладость того, что ускользнуло.