-23- О праве уйти, решении вернуться и женщине, что не ждёт спасения

(«Εἰ δέ μοι θάνατος τόδε μόνον λύσις ἔσται, ζήσω κατ’ ἀνάγκην, ἀλλ’ ἐλευθέραν φρένα.»)

(«И если только смерть станет для меня освобождением, я буду жить по необходимости — но с свободным духом.»)

— Еврипид, "Ифигения в Тавриде"

Лукреция ступала по тёмному коридору, каменные плиты под ногами хранили холод приближающейся ночи. Она едва дышала — грудь сжимало нечто тяжёлое и тревожное. Прохладный воздух, ворвавшийся через открытые арочные проёмы, касался её лица, как упрёк, приводя разум в движение, остужая разгорячённую голову. Случившееся между ней и Каракаллой — порыв, вспышка, вихрь — всё ещё звенело в теле. Беспокойство, смешанное с отвращением и непониманием себя, терзало изнутри. Она не могла отделаться от мысли, насколько легко позволила себе утонуть в этом моменте, как будто прежняя осторожность, накопленная годами, вдруг испарилась. Измождение делало её уязвимой. Слишком много было прожито рядом с людьми, отравленными властью — императорами, сенаторами, их женами и любовницами, где каждое слово — капкан, а каждое прикосновение — возможный удар. Хмель ещё теплел в крови, но над ним уже возвышался холодный и трезвый голос разума. Он отзывался внутри, как раскат храмового гонга, настойчивый, безжалостный, судящий. Что я делаю?.. Что я натворила?.. — ярость вспыхнула внутри, отдаваясь болью в висках. Она злилась — на себя, на Гету, на всех вокруг. В голове всплывали образы минувшей ночи: прикосновения Каракаллы при его брате, когда он разводил полы ее халата. Тот не одобрил, она это чувствовала, но не смог остановить происходящего, не вмешался. Могла ли она, действительно, рассчитывать на его защиту? Ведь Каракалла — тот, с кем он делил и кровь, и воспитание, и статус. Плоть от плоти, союзник по рождению. Между ними не было места чужой боли. Все иные моменты, когда императоры казались уязвимыми — растворялись, как дым от благовоний, на фоне нарастающего внутреннего возмущения. Всё казалось фарсом. Ведь их поведение делало из неё не женщину, а игрушку. Словно диковинного зверька, из-за которого ссорятся двое мальчишек, не осознающих последствий. Ей было по-человечески жаль старшего — и в том признаться себе было особенно мучительно — ведь желание вспыхнуло к нему неожиданно, необъяснимо. Она чувствовала в нём нечто опасное, дикое… и это её влекло. Но Гета… Этот чертов сын Севера, то ласковый, почти заботливый, то резкий, как удар плетью. Запер её, словно пленницу, в роскошной клетке дворца. Его переменчивость держала Лукрецию в постоянном напряжении. Он лишал её покоя, безопасности, и, по сути её потребность быть свободной, насколько это возможно, в ужасное, выматывающе сражение. Всё происходящее вызывало у Лукреции внутреннее неприятие, почти отвращение. А последней каплей стало торжественное представление, где из всех женщин венок был возложен именно на её голову. Девушка не знала, как воспринять этот жест — выбор, обращённый к ней, словно к богине под взглядом толпы. Она не просила о внимании, не желала оказаться в центре церемонии. Почему же император поступил так, прекрасно зная её стремление к тени, а не к свету факелов? Перед глазами вставал недавний эпизод — Гета на коленях, приникший к ней с голодной страстью, впивающийся в неё губами, будто пытался поглотить. А ещё раньше — его пальцы, сцепленные на шее, слишком крепко, слишком надолго. Отпечатки остались не только на коже, но и в памяти. Теперь он будто стал тише, мягче. Благодарность за содействие в разоблачении заговора? Или за этой переменой скрывалось нечто куда более сложное и тёмное? Лукреция не могла сказать наверняка. И именно эта неуверенность разъедала изнутри. Что будет, когда он узнает о «небольшом инциденте» в полумраке ниш между колонн? Попытается ли снова задушить её — и в этот раз убедится, что завершил начатое? Расскажет ли Каракалла брату? И если да, то почему тогда он молчал о том, что происходило раньше? Череда вопросов, навязчивых догадок и пугающих сценариев гулко отдавалась в висках, будто удары молота по щиту. Каждая мысль, усиливала внутреннее напряжение, и с каждой секундой выдерживать это становилось всё труднее. Сил почти не осталось. Лукреции хотелось сбежать — без оглядки, без просьб о дозволении, забыв о приличиях. Мысль о том, чтобы просто уйти, исчезнуть, вернуться в родные стены, грела сердце, как угасающий огонь в ночи. Плевать на волю императора, на его прихоти. И если уж боги решат иначе — пусть явится сам, пусть войдёт в её дом и утопит в бронзовой ванне. Но игры были закончены. То, что творилось вокруг, стало пыткой, от которой не было спасения. Как и собственные чувства, что превращались в клубок страха, желания и боли, теряя ясность, утрачивая смысл. Она больше не понимала, что с ней происходит — и это пугало сильнее всего. Молодая госпожа сорвалась с места, резко, не оглядываясь. Воздух внутри дворца, вдруг, стал тяжёлым, застоявшимся, пропитанным курениями и духотой — хотелось вырваться из этих стен. Широкий портик, обрамлённый колоннами, распахивался перед ней, ступени вели вниз, к внутреннему двору, а потом — к ещё одному, и ещё, будто сам дворец не хотел отпускать. Гулкие шаги раздавались под сводами. Слуги и охрана расступались, видя её лицо — и в нём было что-то, что не допускало вопросов. Она шла быстро, почти на пределе — как загнанная волчица, которая решила больше не ждать удара. На повороте, у арки, ведущей к рощице лавров и спуску к нижним воротам, Лукреция чуть не столкнулась с Цезеллией. Та возникла неожиданно, словно из воздуха, лёгкая, как тень, и едва не выронила кубок, отражающий отблески вечернего света. — Лукреция?.. — с тревогой произнесла подруга, мгновенно уловив перемену в её облике. В ответ — короткое пересечение взглядов. Лукреция не остановилась, только ненадолго сбавила шаг. — Я возвращаюсь домой. — глухо, ровно, без лишних интонаций. — Что-то случилось? — Цезеллия сделала движение вперёд, как будто хотела схватить за руку, удержать, но жест остался в воздухе. — Не сейчас. Голос прозвучал отрезающе, как удар по камню. И уже в следующую секунду фигура молодой вдовы скрылась в полумраке, растворяясь среди теней колоннад и редеющего света. Цезеллия осталась стоять у арки, удивленная, с невысказанными вопросами на губах. Путь Лукреции продолжался. Миновав живописные сады, стены с выцветшими фресками и прохладные бассейны, где подрагивали на воде уставшие лилии, она приближалась к воротам. Палатинский дворец, с его роскошью и тайнами, оставался позади. У ворот уже кипела суета. Слуги торопливо сновали взад-вперёд, стремясь угодить. Один из кубикулариев — гибкий, юный, с умелыми руками — подскочил к ней, выслушал распоряжение с почтительным кивком и тут же бросился исполнять порученное. Мулы ждали, притопывая копытами по плитам. Карпентум готовили спешно, но аккуратно: внутри стелили свежие льняные покрывала, проверяли ремни, натягивали тент от вечерней прохлады. Один раб подал лёгкий плащ, другой — кожаную обувь с толстой подошвой, предназначенную для дороги. Лукреция застыла под аркой, наблюдая за происходящим с внешним спокойствием, за которым бушевал внутренний шторм. Что-то неотступно шевелилось внутри, тревога расползалась, медленно, но неумолимо. В груди пульсировало, будто сердце хотело вырваться из плена. Каждая секунда ожидания растягивалась, подгоняя кровь. Карпентум ещё не был готов — бронзовые пряжки скрипели под руками слуги, конь переступал с ноги на ногу, мотая головой. Лукреция стояла, не шелохнувшись, словно уже покинула Палатин — если не телом, то разумом. Размышления улетели далеко за пределы мраморных стен, оставив лишь оболочку, застылую, как статую. В груди нарастало глухое волнение — сердце стучало, в собственной, не подвластной ей ритмике. — Вечер выдался длиннее, чем предполагали, — прозвучало у неё за спиной. Голос был негромким, но наполненным внутренней силой, с той бархатной твердостью, что присуща только женщинам, к чьим словам давно привыкли прислушиваться — даже когда они звучат шёпотом. Из тени колоннады медленно вышла Луцилла. Она, по-видимому, тоже ожидала свою повозку. На плечи была накинута палла с вышитой каймой, ткань слегка колыхалась под лёгким дыханием ночного ветра. Лицо — почти безмятежное, как театральная маска, застывшая в лёгком полунамёке. Но глаза... глаза смотрели пристально, будто уже знали всё, что следовало знать. — Порой разумнее уйти до рассвета, — добавила она, приблизившись, — он редко приносит облегчение. Взгляд Луциллы скользнул по карпентуму, потом — на сжатые пальцы Лукреции, на выпрямленную до предела спину, напряжённую до дрожи. Та по-прежнему не двигалась. — Ты… поступаешь правильно. И вовремя, — произнесла женщина после короткой паузы, будто взвешивая слова, тщательно отбирая нужный тон. — Мне бы хотелось, чтобы и у меня когда-то был шанс избежать боли… — голос её стал мягче. — Но всё сложилось иначе. А у тебя, дорогая, он всё ещё есть. Брови Лукреции слегка дрогнули, но она не ответила. Лишь слушала. Не перебивая. — Ты столкнулась с тем, чего не должна была касаться. — интонация Луциллы оставалась спокойной. — А Марк… Марк Туллий был чересчур суров. Он осуждает, но не может даже позволить себе выразить сочувствие. Его руки связаны, как и сердце. — Мне сполна хватило его “поддержки”, — отозвалась Лукреция резко, не поднимая взгляда. — Уж поверьте, у меня нет причин доверять вашим словам о нём. Он дал мне ясно понять, что выбора нет, когда я посмела возразить против его планов. — Ты разумна, — сдержанно кивнула Луцилла. — Но гнев… он делает нас уязвимыми. Марк действительно был резок — слишком. Это можно изменить. Всё ещё не поздно. Она сделала шаг ближе, тень от её паллы скользнула по мрамору, касаясь края сандалии Лукреции. — Тебе не обязательно принадлежать кому-либо. Ни им, ни кому бы то ни было ещё. Не позволяй сделать из себя игрушку — ни здесь, ни за пределами дворца. Слова отозвались внутри, молодая вдова резко сжала челюсти, сдерживая внутренний порыв — воскликнуть, разрыдаться или, наоборот, рассмеяться от усталости. Луцилла обладала тем редким даром — внушать доверие. Но даже если за этим стояло настоящее желание помочь, речь всё равно шла о другом. Пути назад больше не было. Или… — Разве ты сама не говорила, что у меня есть право выбора? Что он должен быть моим? — голос стал твёрже, в нём звенело напряжение. — Так вот он. И такие решения не отыгрываются назад. — Это... протест, Лукреция. Юношеский, болезненный. Ты хотела вырваться — я понимаю. Но передать опеку императору — это был не просто жест. Это был удар. В первую очередь — по тебе самой. — Луцилла говорила тихо, почти со вздохом, как если бы сожалела о чём-то своём. Пальцы Лукреции сжались в кулак. Она подняла глаза — прямо, жёстко, впервые за разговор встретившись с ней глазами. Луцилла не отступила. Напротив, приблизилась, спокойно, без угрозы. — Они сами роют себе яму, — произнесла сдержанно. — Ведут себя как безрассудные дети, играющие с лезвиями. Но ты не обязана становиться их жертвой. Женщина коснулась её руки. Лёгкое, почти материнское прикосновение — ни давления, ни принуждения, лишь тепло, почти незаметный жест поддержки. — Ты можешь выйти из-под этой власти. Я прослежу, чтобы тебе никто не причинил вреда. Ни один из них. Это не случится мгновенно, но возможно... И вот в этот самый миг — в тишине, нарушаемой только шелестом вечернего ветра и приглушёнными голосами слуг у ворот — что-то едва уловимо дрогнуло в душе Лукреции. Если уеду сейчас — это будет означать согласие. Признание, что она права. Но каким образом можно выйти из-под опеки? Значит, что-то уже запланировано?.. А если остаться?.. В груди нарастало смятение. Взгляд на мгновение метнулся по сторонам — по стенам, по лицам проходящих рабов, по мерцающим от факелов теням. Просто чтобы зацепиться за реальность, собрать себя воедино. — Позволь помочь, милая, — шёпот Луциллы был едва слышен. — Почему? — выдохнула Лукреция. — Зачем вы предлагаете это? — Потому что знаю, каково это — не иметь возможности бежать, — ответила старшая женщина, делая шаг ближе, почти касаясь её плечом. — Но ты, дитя моё, не обязана бояться. У тебя есть выбор. Есть возможность. И ты вправе её использовать. Лукреция застыла, словно цепенея от противоречий, кипящих внутри. Захотелось просто закрыть глаза, уйти в себя, провалиться в тишину, но она удержалась. Внутренний разлад терзал сильнее, чем хотелось признать — мысли рвались в разные стороны, обжигали сознание. Всё вдруг стало одновременно невыносимо запутанным и болезненно ясным. Убежать — так, как мечталось — оказалось невозможным. Эта истина, наконец, встала перед ней во весь рост. Никаких побегов. Лишь новый выбор, снова и снова. Прежняя ярость отступила, как утихающий шторм, оставив вместо себя вязкую, глухую тоску. Но теперь она понимала — знала точно, откуда та берётся. Ладонь, будто сама по себе, поднялась к волосам. Пальцы скользнули к венку — тому самому, возложенному Гетой во время представления. Они нащупали резной обод, медленно, осторожно проведя по жёсткому металлу. В этот момент всё стало окончательно ясно: боль будет в любом случае. Что бы она ни выбрала — ран не избежать. Подушечка указательного пальца надавила на один из острых краёв. Тонкая грань впилась в кожу, рассекая плоть почти незаметно, но достаточно, чтобы вспыхнула боль. Девушка резко вдохнула, издав нечто похожее на приглушённый писк, и тут же отдёрнула руку. Капля крови проступила на нежной коже, и Лукреция уставилась на порез, будто увидела в нём всё то, что не могла выразить словами. Луцилла всё это время молча наблюдала, не до конца понимая, что именно происходит перед ней, но не отпускала руки Лукреции, крепко, почти по-матерински, удерживая её вторую ладонь. Прикосновение оставалось спокойным, как якорь в разбушевавшемся море. — Всё готово, госпожа, — раздался голос слуги, достаточно громкий, чтобы нарушить хрупкую тишину. Молодая вдова резко вздрогнула. Взгляд остался прикован к поврежденной подушечке пальца, откуда сочилась алая капля. Мысль зрела — настойчивая, окончательная. — Дело в том… — едва слышно начала она, — мне жаль. И правда... жаль, что вам пришлось пройти через многое. Всё это... ужасно. Луцилла облегчённо вздохнула, но ответа не последовало. Лукреция выдержала паузу, и голос вновь прозвучал, чуть яснее: — И вы правы. Почти во всём. Кроме одного. — В чём же, милая? — спросила женщина, тем же спокойным, уверенным тоном. — Да, мне страшно. Но… я никогда не просила о помощи. — Лукреция... — То, что я сделала, может быть глупостью. Возможно, так и есть. Но это — мой выбор. Она легко, но решительно освободила ладонь из чужого захвата. Кивнула в знак уважения. Сделала поворот. — Простите. И шагнула вперёд — обратно, под арки Палатина, вглубь царственного мрака, туда, где тени от лампад дрожали на белом мраморе, встречая её, как неизбежность.

***

В зале витали тяжёлые, густые ароматы — терпкое вино, согретый на углях мёд, выветрившиеся благовония из Востока и нарастающая, вязкая усталость. Пиршество неумолимо подходило к концу. Разговоры становились всё громче, будто гости старались перекричать нарастающую дрему; смех — натянутым, лишённым прежней лёгкости; трапезники постепенно растворялись в полумраке лож, кто-то уже окончательно растаял в вине, теряя способность даже к бессвязным беседам, другие покачивались в сомнамбулическом оцепенении, полулёжа на мягких подушках. Послы из Парфии, сохраняя восточную учтивость, заранее простились с августами и покинули атриум ещё около часа назад. Их ждали покои для иностранных гостей — завтра предстоял последний обед, за которым должны были прозвучать прощальные речи и вручены дары. После чего делегация отправится в обратный путь, покинув Рим. Около лож императоров всё ещё сновали люди — но в этот поздний час оставались лишь самые приближённые, те, чьё присутствие не утомляло, а услаждало взор и слух правителей. Среди них был и Флавий с супругой. Его лицо раскраснелось от выпитого, взгляд блестел; он чувствовал себя уютно в этой атмосфере полуистлевшего веселья. Один из советников, вооружившись бокалом и громким голосом, поведал очередную потешную историю — её окончание вызвало волну тихого, сдержанного хохота среди собравшихся. Лукреция вошла неспешно, без суеты, окидывая проницательным взглядом редеющую толпу. Из полумрака к ней мягко шагнула одна из знатных дам, с которой её недавно познакомила Цезеллия, и с тёплой улыбкой попрощалась, направляясь к выходу. Присутствие подопечной императора уже не вызывало живого интереса — усталость и изобилие прошедших часов развеяли былое внимание, и это неожиданное равнодушие приятно отозвалось в её душе. Внутри не шевелилось ни тени смущения, ни импульсивных побуждений. Это возвращение, почти незаметное для окружающих, как и её прежнее исчезновение, несло вес лишь в её собственном сердце. В его глубинах ещё сохранялось волнение, но больше не тяготящее. Напротив, чувство усталости стало почти утешительным — словно тёплая, бархатная накидка на плечи. Девушке хотелось просто раствориться в остатках этого римского вечера, без метаний и тревог, без блужданий между мраморных колонн, среди позолоченных теней и ускользающих шепотов. Сесть, отпить немного ароматного фалернского, вслушиваясь в затихающие звуки лиры где-то у сцены , и, быть может, уловить хоть намёк на знак свыше — верен был сделанный выбор? Слуга осторожно поставил бокал с вином на резной столик из черного дерева рядом с ложем, куда опустилась молодая госпожа. Поблизости расположились несколько девушек, они приветствовали Лукрецию с такой непринуждённостью, словно были давно знакомы и только на миг разлучались. Она вежливо кивнула, слегка склонив голову, однако в беседу не включалась, предпочтя тишину и вкус вина. Напиток был густым, тягучим, с оттенками пряностей и сушёного инжира — в нём чувствовалось тепло ещё не угасшего праздника. Лукреция просто вдыхала этот миг покоя, позволив себе раствориться в нём без нужды в словах или взглядах. — Так и не удалось поговорить. Как тебе вечер? — над ней навис силуэт, мягкий, но ощутимый. Гета появился неожиданно, с расслабленным видом, пьяный, но не теряющий осознанности. Не дожидаясь ответа, опустился на соседнее ложе. Глаза, обведённые сурьмой, блестели в свете факелов. — Незабываемый, — с легкой иронией отозвалась Лукреция, сделав неспешный глоток. В тоне прозвучал прозрачный намёк на недавнюю сцену, в которую её втянули без предупреждения. Злость отступила, хотя напряжение всё ещё пряталось где-то глубоко, особенно на фоне воспоминаний о прошлом пьяном инциденте с участием императора. — Постановка стала сюрпризом и для меня, если уж хочешь знать, — заметил он, усмехнувшись. — Шутишь? — С чего бы? — едва заметная, почти игривая улыбка скользнула по его губам, и Лукреция, несмотря на всё, хмыкнула, позволив себе короткую улыбку в ответ. В такие моменты он казался ей ближе, понятнее. Но слишком уж переменчив был этот человек — предугадать его поведение было столь же сложно, как и попытаться поймать дым. — Вошел в образ ты убедительно. Было бы лучше, если бы партнёршу выбрал себе под стать. — Так и сделал. — Ценю вашу уверенность, император. — Прекрати. Я не понимаю, как с тобой разговаривать, чтобы мы вновь не начали ссору. — голос прозвучал неожиданно откровенно. — Нет, это я не понимаю… что мне делать со всем этим, — вздохнула она, не сводя взгляда с бокала. — Надеялся, что оставим старые обиды в прошлом. — Под «обидами» ты имеешь в виду тот момент, когда ударил меня? Или то, что держишь здесь, словно пленницу? — Лукреция... — имя сорвалось с его губ с характерной, угрожающей ноткой — знакомой, как раскат надвигающейся грозы. — Я не сержусь, Гета, — голос прозвучал мягко, почти шепотом, и в этой атмосфере особенно ясно ощущалось, насколько близко они теперь сидели. Между лицами — всего лишь дыхание, и воздух между ними был насыщен тяжёлым ароматом алкоголя, пряного, обволакивающего. — Ты даже не представляешь, насколько неудобно это ожерелье. Оно стягивает, как цепь. — Пальцы скользнули по тяжёлому золотому обрамлению шеи. — И в этом дискомфорте виноват ты. Фраза, вылетевшая так спокойно и негромко, несла подспудный вес. В ней звучало гораздо больше, чем жалоба на украшение. Её интонация могла ввести в заблуждение, но смысл был предельно ясен: «Ты виноват во всём, Гета». В каждом слове чувствовался сдержанный упрёк, завернутый в шелк учтивости. Она не повышала голоса, не отводила взгляда, и именно это спокойствие делало слова особенно острыми — как лезвие, касающееся кожи не силой, а точностью. — Зачем ты мне это говоришь? — Ну как же... — уголки губ скривились в полуусмешке. — Сейчас вокруг люди, и шанс, что выльешь на меня гнев прилюдно, значительно ниже. Вот я и пользуюсь моментом. — Невыносимая, — бросил Гета, уже делая движение, чтобы подняться. — Но я бы всё равно поступила так же, даже зная, к чему приведёт, — добавила она тихо, но достаточно, чтобы услышал. Император замер, не сходя с ложа. — Я всё равно пришла бы тогда вечером... попросила бы о защите. И всё равно рассказала бы тебе о заговоре, — её голос стал почти различимым. — Мне не о чем сожалеть, Гета. Просто хочу, чтобы ты знал. — Ты... — взгляд его потускнел, губы приоткрылись. Слова путались в голове, как клубок лоз, опьянение спутывало мысли не меньше, чем признание, прозвучавшее с такой простотой. — Я собиралась уехать домой. — Ты не можешь… — Что, без разрешения? — фыркнула, почти весело. — Было плевать. Лукреция задержалась на мгновение, выжидая, а затем, уже без насмешки: — Но передумала. И теперь вот сижу, разговариваю с тобой. А ты — слишком обаятелен для человека, который однажды пытался меня удушить. — Не хотел причинять боль, — прозвучало с той самой интонацией, мальчишеской, неуверенной, которая однажды уже растопила её решимость. — Надо признать, у тебя куда лучше получается дарить удовольствие, — произнесла с едва заметной улыбкой. У Геты вновь дрогнули губы — то ли от дерзости этих слов, то ли от нахлынувших воспоминаний, обжигающих и сладких. — Так дальше не может продолжаться. — Что? — вскинул он бровь, не сразу понимая, к чему ведёт разговор. — Манипулировать мной, как игрушкой, больше не выйдет. — голос её оставался ровным, но в нём звучала уверенность, не поддающаяся сомнению. Император чуть подался вперёд, желая прервать, возразить, оборвать на полуслове. Однако внезапно осознал, что в зале, хоть и затихшем, всё ещё находились люди. Любое резкое слово — как всплеск в пруду — привлекло бы взгляды, нарушило зыбкое равновесие между ними. Поэтому остался на месте, сдерживая порыв, склонившись ближе, почти касаясь её виска дыханием. — Пожалуйста... Позволь мне договорить. — Лукреция вздохнула, отвела взгляд за его плечо — и в ту же секунду замерла. Пальцы дрогнули, плечи слегка напряглись. По коже побежал холодок — яркие, затуманенные алкоголем глаза следили за ними с другого конца зала. — Я просила защиты... — голос едва заметно дрожал. Гета не обернулся, продолжая смотреть только на неё. — Ты сказал, что можешь это мне дать. — Могу. — Нет... — коротко, почти отрезано. — Ты не в состоянии оградить ни от происходящего, ни от самого себя. — Объясни. — Морщина пролегла между его бровями, он подался ближе, глаза сузились. — Спроси лучше у брата. — В каждом слове чувствовалась собранность, даже если на это потребовалась вся воля. Ответ повис в воздухе. Гета обернулся. Медленно, словно внутренне сопротивляясь. Взгляд метнулся в сторону Каракаллы. Тот полулежал, будто невзначай, губы изогнуты в ленивой ухмылке. Их глаза встретились — и мгновенно всё стало ясно. Больше не оставалось сомнений. Младший понял, к чему вела подопечная. Понял слишком быстро, слишком остро. Кровь, словно разбуженная тревогой, зашумела в висках. Лукреция слегка склонила голову — почти жест вежливого прощания. Сделала попытку подняться, но император перехватил запястье. Движение было стремительным, как инстинкт. Несколько гостей взглянули в их сторону, однако тут же поспешили отвернуться, будто ничего не заметили. — Что ты хочешь этим сказать? — тело его напряглось, в тоне чувствовалась нарастающая раздражённость, едва скрытая за внешним спокойствием. Она осталась на месте. Рука не дёрнулась, хотя напряжение отразилось в едва заметном движении пальцев. — Я уже всё сказала, — прозвучало твёрдо. — Что он сделал? — Тебе стоит обсудить это с братом, а не со мной. — Отвечай, Лукреция. — хватка усилилась, пальцы сдавили запястье с болезненной настойчивостью. — Я не собираюсь этого делать. — Между вами… вы… он?.. — на миг замялся, подбирая слова, будто простая мысль отказывалась принимать форму. Слова цеплялись друг за друга, как щепки в бурном потоке. — Нет. Гета едва заметно выдохнул, облегчение прорвалось через сжатые зубы. Хватка ослабла. Лукреция медленно освободила руку, задержавшись на его коже — кончики пальцев прошлись по предплечью, словно прощальное касание или тихий упрёк. — Но даже если бы это было правдой… — голос стал строже, решимость вернулась, хотя глаза опустились к мраморному полу. — Ты всё равно не смог бы меня защитить. Слова прозвучали негромко, но в его восприятии они отозвались, как резкий удар карнакса в тишине храма. Внутри всё сжалось. Лицо побледнело, хотя под слоем белил это было почти незаметно. На мгновение щека дёрнулась, кулак сжался — не в сторону девушки, а скорее в поиске выхода для накопленной злости. Гул голосов в зале начал казаться удушающим. Речь гостей сплеталась в вязкое облако, давящее на виски. Желание узнать правду, всё и сразу, вспыхнуло жарко, почти нестерпимо. Но устроить сцену сейчас — значило признать слабость. К тому же, что именно он собирался предъявить? Мысленная картина, намекавшая на нечто, что могло происходить между Лукрецией и Каракаллой, жгла сильнее, чем он был готов признать. Этого было достаточно, чтобы разозлиться. И ещё больше — чтобы почувствовать себя преданным. Император задержал взгляд на Лукреции. Та больше не смотрела на него , но не выглядела ни растерянной, ни испуганной. Осанка была по-прежнему ровной, в лице — лишь лёгкая утомлённость, как у человека, выговорившегося и не желающего больше продолжать. — Я немного устала. Хотелось бы вернуться в покои, час поздний, — произнесла молодая вдова, наконец поднимая голову.Интонация была мягкой, без уколов и вызова, будто сказала нечто простое, освободившее от тяжести внутри. — Доброй ночи, Гета. Поднявшись без спешки, плавно, Лукреция скользнула мимо ложа и двинулась прочь, оставляя позади напряжение. Ткани её одежды тихо скользнули по мраморному полу. Две пары глаз — одинаково пронзительных, но по-разному воспринимающих случившееся — провожали её, пока силуэт не растворился за аркой выхода.