-27- О политических оттенках, выгоде брака и тех, кто думал друг о друге.

« Ut jam nunc dicat jam nunc debentia dici. Pleraque differat et praesens in tempus omittat.» «Надо сегодня сказать лишь то, что уместно сегодня. Прочее все отложить и сказать в подходящее время.» — Гораций

Лукреция и Цезеллия начали завтракать вместе после произошедших событий. Хотя с того важного разговора прошло лишь пять дней, Флавий всё это время был погружён в составление плана действий и решение прочих государственных дел, как и предупреждал. Поэтому знакомство с тонкостями политической обстановки в Империи происходило постепенно — через беседы с подругой. В очередное утро, ласкового, римского лета мраморные плиты, напитанные ночной свежестью, приятно щекотали ступни холодком.Изящные сосуды из обожжённой глины источали аромат миндального хлеба, свежесрезанного инжира и густого вина, разбавленного родниковой водой. У фонтана, утопающего в зелени сада, лениво переливались струи, отражая солнечные блики. Две матроны, устроившись на мягких ложах,беседовали о предстоящем званом ужине, который Цезеллия собиралась устроить в своём доме. Цезеллия, восседая на краю ложа, сжимала кубок с разбавленным вином. На её лице ясно читалось недовольство — и, судя по тону, вполне оправданное. В мягких складках туники, стянутой застёжкой у плеча, поблёскивал агат — камень, который женщина особенно ценила. Лукреция устроилась напротив, подперев щеку ладонью. Взгляд рассеянно скользнул по подносу с финиками и орехами. Ночь выдалась бессонной, хоть и спокойной, и теперь на разговоры не хватало ни сил, ни желания — леность овладела телом и мыслями. — Всё ещё ни слова от Регула? — спросила Лукреция, не поднимая взгляда. Ответ не последовал сразу. Цезеллия молча отломила кусочек хлеба и, медленно обмакивая его в чашу с пряным маслом, наблюдала, как мякиш впитывает густую тягучую жидкость. — Ничего. И, боюсь, это уже не просто забывчивость, — произнесла она наконец, глядя перед собой. — Ты полагаешь... он нарочно медлит, чтобы позже принести извинения? — голос Лукреции оставался всё таким же ровным, почти отстранённым. — Скорее, не имеет возможности ответить. По крайней мере, пока. — Цезеллия поставила кубок с вином на бронзовую подставку. — Вчера один из слуг мужа упомянул, что Авий бывает у Регула почти каждый вечер. Авий. Это имя значилось в твоём списке. Лукреция нахмурилась, сведя брови на переносице. Затем челюсти едва заметно щёлкнули — едва уловимый звук выразил её неудовольствие красноречивее слов. Напрягала не только политическая составляющая — по человечески тяготило и то, что оппозиция тянулась к Регулу. — Слабо помню, Авия, в разговорах... — пробормотала, опуская взгляд. — Но старцам заглядывал в рот с каким-то жалким усердием. Неприятный, даже вне всякого контекста. Цезеллия позволила себе едва заметную усмешку. — Но ведь ты можешь передать Регулу, что я всё ещё жду.— взгляд стал игривым. — Да и гостей будет немало, особенно если учитывать... потенциальную невесту. Молодая госпожа посмотрела на подругу, голос её прозвучал тише, почти задумчиво: — Я не уверена, как подступиться к нему. Я же не могу просто войти к нему в дом, как невоспитанная плебейка. Нужно, чтобы всё выглядело как случайность... Хозяйка дома хмыкнула, но возразить не смогла. Подняв руку, Цезеллия свела большой и средний палец и щёлкнула — отчётливо, с привычной уверенностью. В тот же миг к месту трапезы приблизился один из рабов, ловко скользнув по мозаичному полу. — Узнай, где сейчас находится генерал. Тот, о котором я отдавала распоряжение ранее, — голос прозвучал неожиданно твёрдо. Лукреция, наблюдая за происходящим, едва заметно улыбнулась, приподняв уголки губ. Стало ясно: подруга решила ускорить так называемое «внезапное» столкновение с Регулом. И в этом намерении было нечто одновременно забавное и тревожное. Цезеллия не терпела промедлений — особенно когда вопрос касался личных решений. Завтрак продолжался ещё около получаса — беседа текла размеренно, в тени садовых деревьев, над которыми лениво витали пчёлы. Наконец, почти бесшумно, по правую руку от Цезеллии возник слуга, склонив голову в почтительном поклоне. — Госпожа, один из наших людей видел Регула в садах Агриппины. Сначала его сопровождал сенатор Авий, но вскоре покинул. Генерал остался и продолжил прогулку в одиночестве. Женщина слегка подалась вперёд, не изменив при этом ни выражения лица, ни тона: — Свежий воздух никому не повредит, — сказала она. Лукреция уже поднялась, отряхивая тонкую ткань туники от невидимых пылинок. — У меня, кстати, назначена встреча с супругой Калвиса. Она обожает бродить по тем самым аллеям... Придётся присоединиться, иначе обидится. — продолжила Цезеллия ,губы тронула тонкая полуулыбка. — Заодно и познакомлю вас. Зачем тянуть до ужина, верно? — Может, и добрые люди повстречаются, — с деланной невинностью, добавила подруга напоследок. Лукреция лишь фыркнула, чуть усмехнувшись, и направилась к выходу. У ворот уже готовили лектрику — носильщики стояли в тени, готовые к дороге.

***

Сады ещё не наполнились шумом дневной толпы. Лишь утренние птицы щебетали в кронах, где ветер трепал листья платанов. Аллеи были почти пусты, и в этой тишине трое женщин неспешно шли подле гравийной дорожки, сопровождаемые рабынями, несущими веера и покрывала. Скрибония Лукулла, высокая, статная женщина, облачённая в тунику цвета охры с пурпурной каймой, несмотря на возраст, сохраняла величественное обаяние. Речь её лилась стремительно, с явным увлечением, а жесты подчёркивали каждое слово: — …и мы собираем шерсть для терм! Представьте себе: отправляют из Брундизия, но в каком виде! Если бы не мои девушки, вдовы при храме Цереры остались бы к зиме без тепла. Мы моем, вычёсываем, складываем — всё в порядке, по спискам. — Ваша забота о людях вдохновляет, — с вежливой полуулыбкой произнесла Цезеллия. — Не у всех хватает душевного терпения на такое служение. — Терпения? — Скрибония всплеснула руками, тонкие золотые браслеты звякнули. — Да это же чистая радость! Муж говорит, будто я создана для милосердия. Мы даже в храме Минервы начали собирать дары — шерсть, масло, одежду. Я лично проверяю, чтобы всё дошло до нуждающихся — ни одна мера не исчезает. — Сердце сжимается при виде несчастных детей… Их слишком много на улицах Рима, — тихо заметила Лукреция, взгляд её скользнул по дорожке, где вдали играли двое уличных мальчишек. Скрибония повернулась к ней с одобрением, голос её звучал живо. — О, моя дорогая, если пожелаете присоединиться к нашим начинаниям — я с радостью приму вас. У нас всегда найдётся место для благородной души. — Думаю, мы могли бы обсудить это подробнее за обедом, — отозвалась Лукреция, мягко улыбаясь. — Буду рада видеть вас у себя. Такая искренность — редкость в наши дни. — Приглашение принято, милая Лукреция, — добродушно отозвалась Скрибония и коснулась руки девушки с лёгким дружелюбным жестом. Лукреция и Цезеллия обменялись быстрым, почти незаметным взглядом. Но молодая вдова уже успела отметить про себя: Скрибония Лукулла может оказаться полезной — не только как добрая женщина, но как влиятельная патриция. Помощь беднейшим слоям населения ещё пригодится. Секст как раз пытался достать лекарства для больных детей — почти весь квартал оказался охвачен эпидемией. Младенцы и малыши болели тяжело, лежали без сил, охваченные лихорадкой. Возможно, новую знакомую удастся заинтересовать этим делом и склонить к участию. Глаза Лукреции сузились. В глубине аллеи мелькнул знакомый силуэт — шаг уверенный, плечи прямые. Ни с кем не спутаешь. — Прекрасная прогулка, — произнесла Лукреция, уловив паузу в разговоре. — Но мне нужно на минуту отойти — повстречать одну давнюю знакомую. Простите. Цезеллия. — Я подожду у фонтана, — кивнула подруга, позволяя себе лёгкую улыбку. — Не спеши. Она неторопливо направилась к тенистой части сада, где журчал фонтан, окружённый алебастровыми статуями.

***

Лукреция шагала по другой дорожке — медленно, с достоинством, как и подобает матроне в белоснежной тунике, неторопливо ступающей меж цветущих кустов мирта и лавра. Когда за поворотом появился Регул, она остановилась, будто только в этот миг заметила приближение. Шаг его был уверенным, но неторопливым. — Лукреция? — Генерал, — в голосе прозвучало лёгкое удивление. — Какое неожиданное совпадение. — Наслаждаетесь цветением? — спросил он. В лице — едва заметное оживление, но голос оставался ровным. — Прогуливаюсь, прежде чем солнце взойдёт в зенит. Была здесь с подругами. С Цезеллией, — с намеренной паузой добавила она, уловив, как напряжённо дрогнули черты его лица. — Вы знакомы? — Наслышан, — коротко ответил Регул. При упоминании Цезеллии лицо мужчины слегка изменилось — сдержанная мимика выдала недовольство, но Лукреция не отступила. — Между прочим, это я была инициатором того приглашения, которое ты предпочёл оставить без ответа, — произнесла она с подчёркнутой невозмутимостью. — И чем ты объяснишь это намерение? — спросил он, не повышая голоса, но взгляд стал внимательнее. — Я сказала ей, что ты человек достойный. Честный. И что нас связывает старая дружба. Сенатор Флавий, её супруг, тоже отзывался о тебе исключительно положительно. Регул на мгновение опустил глаза, будто бы собираясь с мыслью. — Наверное, это больше, чем я заслуживаю. — Удивительно скромно для мужчины твоего положения, — сдержанно усмехнулась Лукреция. Они шли теперь рядом. Под ногами похрустывала старая глиняная плитка, кое-где подёрнутая мхом, в кронах шуршали листья, подрагивая от лёгкого ветра. — И всё же… званые ужины — не моя страсть, — заметил Регул. В его голосе звучала сдержанная усталость, но и лёгкое любопытство проскальзывало. — Пира у Императора мне было вполне достаточно. Почему ты считаешь, что я должен явиться? — Потому что сестру Флавия скоро выдают замуж. И мне показалось… что ты мог бы её заинтересовать, — Лукреция выдержала короткую паузу. — А он любит сестру и ищет для неё достойного супруга. — Политический расчёт? — Семья, — ответ прозвучал спокойно. — Дружеские связи. Взаимные интересы.Всё, что ты хочешь — или не хочешь — в это вложить. Регул на мгновение замолчал, будто обдумывая сказанное. — В последнее время ко мне проявляют излишний интерес. Особенно со стороны сенаторов. Это начинает настораживать. — Повышенное внимание всегда настораживает, — произнесла Лукреция с легкой усмешкой. — Говорю по собственному опыту. Но, к счастью, теперь император уважает моё право остаться вдовой — хотя бы на время. — Не дали даже как следует оплакать? — спросил Регул, бросив на неё короткий, внимательный взгляд. В тоне прозвучало участие, но касалось оно, скорее, первого супруга Лукреции — человека, которого он искренне уважал. Она уловила это. На самом деле девушка не скорбела — ни дня, ни по первому, ни по второму. Но не сейчас была пора для правды. В каких-то вещах ложь — необходимое украшение. — Ни дня. Всё — улыбки, визиты, предложения. — молодая госпожа наклонила голову, голос стал чуть тише. — Но ты ведь понимаешь, как бывает, когда от женщины ждут силы, а ей бы — тишины. Регул кивнул, как бы впервые видя её чуть ближе, чем хотел бы. — Я не хочу, чтобы сестра Флавия связала свою судьбу с кем попало только потому, что ты предпочёл промолчать, — продолжила Лукреция спокойно. — Вы двое кажетесь мне достойной парой. — А она сама этого хочет? — генерал прищурился, с лёгким оттенком скепсиса. Лукреция рассмеялась — искренне, живо, звонко, как бывает редко. — Категорически нет. Регул тоже позволил себе улыбку. — Странный у вас способ устраивать сватовство. — А где в этом мире действительно учитываются желания женщин? — парировала Лукреция, взгляд её оставался твёрдым, но без резкости. — Но ты — один из немногих, кто не стремится давить. Ты умеешь слушать. А это, поверь, редкий дар. И, быть может, самый ценный подарок, который она могла бы получить. Регул чуть склонил голову, как бы признавая вес сказанного. — Я подумаю. Но обещать не стану. — Ах да, — с лукавой улыбкой добавила Лукреция, — и у неё острый язык. Мужчина улыбнулся шире, открыто. Пальцы машинально скользнули к затылку — пригладил волосы, как делал это в задумчивости. — Не самая желанная черта для будущей невесты, — пробормотал, прикусив губу. — Немногим по вкусу... вспыльчивость. — А тебе ведь нравится. Ты сам так говорил. — Бьёшь по слабым местам? — Регул рассмеялся и взглянул ввысь, будто в поисках поддержки у неба. — Только с наилучшими намерениями, — легко ответила молодая госпожа, не скрывая веселья. Они встретились взглядами — в этом взгляде было тепло, но не более. Простое, чистое понимание двух людей, давно знакомых и уважающих друг друга. И на их лицах расплылись одинаково искренние улыбки. — Цезеллия — человек, которому я по-настоящему близка, — мягко произнесла Лукреция. — Хочу, чтобы ты это знал. Я ей доверяю. Не стала бы предлагать тебе ничего дурного. — Слышал о сенаторе Флавии, — кивнул Регул. — Молод, но уже добился немалого в политике. Впечатляет. — Как и ты, — отозвалась она, с лёгкой улыбкой. — Уверена, вы легко найдёте общий язык. Регул прищурился: — Ты слишком стараешься меня убедить. — Возможно, — признала Лукреция, задержав взгляд на дорожке перед собой. — Но я лишь хочу верить, что могу ещё раз окружить себя настоящими друзьями… теперь, когда осталась совсем одна. Последние слова она произнесла с намеренной простотой, вновь подчёркивая своё вдовство. Жалость была ей неприятна — но иногда, в редкие моменты, признание уязвимости становилось оружием. — Можешь на меня рассчитывать. По многим причинам, — сказал мужчина. — Я приду, раз ты уверена, что так будет лучше. Но знай — это будет последний ужин перед моим отъездом из Рима. — Прекрасно, — отозвалась Лукреция сохраняя улыбку. Она протянула руку и мягко сжала его предплечье — жест, одновременно тёплый и достойный. — Благодарю. Тогда до скорой встречи, Регул.

***

Вечер опускался над домом Флавия, растворяясь в золотистом свете. В триклинии, под открытым небом, уже горели светильники на бронзовых штативах, бросая колеблющиеся отблески на лица гостей. Раздавался приглушённый смех, звучала музыка — лёгкое бренчание струн, перемежающееся с негромкими беседами. Полуфразы, полунамеки, политическая игра — всё происходило будто между прочим. Здесь были только свои: сторонники Августа и их семьи — супруги, дочери, сёстры. Женщины, одетые со вкусом, но без излишнего вызова, в тонкие ткани, с золотыми застёжками и лёгкими ароматами благовоний. Октавия расположилась на краю мраморной скамьи. Туника мягко струилась по плечам, волосы — густые, тёмные, заплетённые в высокую причёску и перевитые золотой нитью. Лицо сохраняло строгость, в её неподвижности чувствовался дискомфорт. Лукреция опустилась рядом, не спеша отпила из кубка, обведённого узором в виде лозы. — Не любишь такие вечера? — спросила она негромко, склонившись чуть ближе. — Здесь слишком много речей, от которых устают даже стены, — холодно откликнулась Октавия, не меняя выражения лица. — И слишком много глаз, следящих за каждым движением. Молодая вдова едва заметно усмехнулась, глаза блеснули отражая свет. — А чем бы ты предпочла заняться вместо этого? — Мне по душе занятия, в которых можно применить руки, — после непродолжительной заминки сказала Октавия. — Готовить мази, вышивать узоры на ткани, обрабатывать мраморные осколки для мозаик. Иногда даже самой приятно растереть пигменты — цвета получаются глубже, чем у рабынь. — Очаровательно, — искренне откликнулась Лукреция, внимательно глядя на девушку. — И необычно. — Признаюсь, я завидую вам, — добавила сестра Флавия, но предпочла не встречаться глазами с собеседницей. — Завидуешь? И чему же? — Вы вдова. А значит, мужчины подходят к вам сдержаннее. Уважительно. Стремятся заслужить ваше внимание, а не просто заполучить его. — Если ты рассуждаешь таким образом, то выходи за старика. И лет через десять окажешься на моём месте. — уголки губ, госпожи, дрогнули в ироничной улыбке. Октавия скривила губы едва заметно. Взгляд её скользнул в сторону одного из сенаторов — не дряхлого, но определённо в возрасте, с тяжёлым перстнем и утомлённым лицом. — Остаётся надеяться на Фортуну, — произнесла девушка, скрестив руки, будто отгораживаясь. — Ты слишком рьяно всё отвергаешь, — заметила Лукреция с лёгкой укоризной. — А ведь замужество не всегда оборачивается несчастьем. — Вы правда так считаете? — не без возмущения, спросила Октавия, чуть приподнимая бровь. — Если судьба сведёт с тем, кто действительно близок по духу, — тогда да, безусловно. Взгляни хотя бы на Флавия, — Лукреция указала лёгким кивком в сторону, где среди гостей мелькала фигура брата Октавии. — Такое бывает редко, — последовал сдержанный ответ. — Но разве редкость — причина отказываться от надежды? — мягко возразила вдова. Лукреция вдруг ощутила неловкость. В памяти всплыл разговор с Луциллой — совсем недавний, где именно она, с упрямой откровенностью выступала против брака. Как ни странно, судьба, как капризная богиня, словно ткнула её носом в собственные слова. Однако нынешняя ситуация казалась иной. Октавию действительно окружали заботой. Семья искала для неё не союзника в интригах, а мужчину, способного быть бережным. Когда же Лукреция была отдана в брак, никто не думал о ней самой. Отец уже лежал в кургане, покоясь с мечом и конем, как подобает вождю. С матерью связывали натянутые, почти враждебные отношения — та всегда держалась стороны старшего брата. А брат... Он с облегчением избавился от сестры, слишком заметной, слишком гордой, слишком умной для тех, кто привык властвовать, не объясняясь. По обычаям её народа, слово вождя — закон. Но даже у сарматов мнение младшей дочери, чья харизма грозила превзойти нелюбимого сына, могло стать угрозой. Вот бы тогда, кто-то заколол его во сне… — Я пролила вино на тунику сенатора Суллы, чтобы он наконец замолчал, — неожиданно призналась Октавия, вырывая Лукрецию из раздумий. Молодая вдова рассмеялась — тихо, но от души, невольно представив себе сцену. — Только не говори об этом Флавию, — добавила девушка почти шёпотом, а в глазах её вспыхнул лукавый огонёк.

***

Генерал прошёл в триклиний — пространство, утопающее в мерцании масляных светильников и витающих ароматах согретого камня, кипарисовых углей и свежего инжира. Шёл он сдержанно — уверенно, но без напыщенности. Лукреция заметила его почти сразу, поднялась с ложа и неторопливо направилась навстречу. У колоннады она перехватила его шаг, коснулась локтя, слегка разворачивая — тонким жестом пригласила идти за ней, в сторону центра приёма. — Рад видеть, — произнёс Регул добродушно, без напряжения. — Взаимно, — коротко ответила Лукреция. Её взгляд скользнул в сторону, и она добавила вполголоса: — Видишь ту, что нахмурилась, будто претор перед неудачным выступлением в Сенате? Это Октавия. Сестра Флавия. Регул задержал взгляд. Некоторое время молчал, оценивая. — Суровая. — Скорее — маска, чем натура, — усмехнулась Лукреция. — Пойдём. Цезеллия первой заметила их приближение. С живостью поднявшись с ложа, она шагнула вперёд, расправляя складки туники. — Гай Корнелий Регул, — произнесла с искренним теплом. — Как приятно, что вы всё же пришли. Мы уж было подумали, что наш скромный вечер не заслужил вашей чести. — Тогда бы мне осталось только сожалеть, — отозвался Регул ровно, стараясь всем видом продемонстрировать доброжелательность — что упустил столь тёплый прием в достойной компании. Флавий подошёл, остановился на шаг ближе, чуть склонил голову в знак приветствия и сделал приглашающий жест рукой к свободному ложу. — Рад видеть вас в своём доме, — сказал он сдержанно. — Честь — принимать настоящего воина за ужином. — Благодарю за приглашение, — ответил Регул, расслабленно, встречая прямой, но не враждебный взгляд советника. Флавий кратко представил генерала собравшимся у одного из столов, деликатно проходя от имени к имени, затем обернулся и жестом подзывая сестру. Октавия, не проявляя особого рвения, нехотя поднялась, всё же подойдя — скорее из уважения к брату, чем из желания участвовать в представлении. Регул бросил на девушку внимательный, но не давящий взгляд. Та, заметив его интерес, едва заметно вздёрнула подбородок — жест намеренный, почти демонстративный. Мужчина хмыкнул, губы расползлись в подобии улыбки. Не насмешка — скорее тихое признание, что её напускное недовольство позабавило. Октавия чуть изменилось в лице: она ожидала холодного надменного ответа — а получила снисходительную игру, лишённую напряжения. Генерал склонил голову в знак приветствия, задержал на ней взгляд с лёгкой, почти изучающей паузой и, словно ничего не случилось, вернулся к разговору с Флавием и одним из сенаторов, уже обсуждавших новую претуру. Со стороны всё выглядело как череда вежливых, почти церемониальных жестов. Но в уверенности Регула была особая грань: что-то неуловимо дерзкое и вместе с тем сдержанное. Он ясно дал понять, что Октавия привлекла его внимание, но в то же время не ожидал — и, пожалуй, не желал — ответного интереса. Такого подхода она не встречала раньше. Привыкла, что мужчины наступают быстро, с нетерпением, с прямолинейностью, лишённой такта. А здесь был человек, у которого хватало силы — и свободы — ни к чему не стремиться открыто. — Если бы на меня так взглянули в юности… — прошептала Цезеллия, наклоняясь ближе к молодой вдове. — Я бы, пожалуй, и покраснела. — Впервые вижу, чтобы он смотрел так... — тихо отозвалась Лукреция, присев рядом. — Всегда казался сдержанным. Почти застенчивым. В хорошем смысле. — Какой лис, моя дорогая, — заговорщически прошептала подруга, склонив голову к уху. — Он ведь может окончательно сбить с пути драгоценную девочку Флавия. — О, боги... прекрати, — Лукреция не сдержала смех, прикрыв рот ладонью, чтобы не привлекать внимание. — Знаю я таких... — Цезеллия скосила глаза в сторону мужчин у другого ложа. — Генералы, легаты... На людях — воплощение строгости. А в спальне... — Цезеллия, — почти укоризненно перебила Лукреция. — Что? — Та лишь пожала плечами, не скрывая лукавой улыбки. — Я лишь пересказываю слухи. И немного личного опыта. Кто знает, может, твой генерал совсем не такой. Они уже собирались продолжить разговор, когда у входа мелькнула тень всадника, и спустя мгновение в триклиний вошли двое. Всё застыло, как будто дыхание покинуло воздух. Императоры. Гета и Каракалла. Рабы застыли, словно мраморные фигуры, а затем почти одновременно метнулись за ложи, освобождая пространство и убирая всё лишнее с трапезных столов. Гета, сдержанный и собранный, коротко поприветствовал присутствующих, едва кивнув. Каракалла — не проронил ни слова. Он прошёлся взглядом по присутствующим — медленно, тягуче, будто высматривая кого-то определённого или просто наслаждаясь своей властью. Тишина в триклинии сгущалась. Даже движение лампадного пламени казалось замершим. Взгляд императора остановился, губы изогнулись в странной, хищной усмешке. Она не несла веселья — скорее внушала тревогу. Губительная ухмылка человека, привыкшего к абсолютной неответственности и безнаказанности. Гостей пронзило напряжением. Каракалла был в настроении. Это ощущалось — в походке, в молчании, в повелительном наклоне головы. В его присутствии витало то самое ощущение: сегодня он опасно спокоен. И потому — вдвойне непредсказуем. Регул, чуть сместившись в сторону под давлением присутствия Августов, оказался рядом с Октавией. Та обернулась к нему, слегка удивлённая, и произнесла почти шёпотом: — Вечер становится... напряжённым. — Не покинете ли вы меня в этом сумятице? — отозвался мужчина так же тихо. — Похоже, теперь все мысли и взгляды обращены к императорам. Октавия впервые позволила себе улыбнуться — сдержанно, но по-настоящему. — Я умею держаться среди шума. Особенно рядом с теми, кто не говорит свысока. Регул с лёгким наклоном головы выразил благодарность — жест немногословный, но понятный. Лукреция застыла, провожая взглядом императоров, которые уже начинали устраиваться на почётных ложах. Движения вокруг них были молниеносны, но сдержанны — как это бывает, когда подчинение переходит в инстинкт. Флавий почти сразу оказался рядом, приветствуя властителей с должной формой и осторожной почтительностью. Он говорил негромко, с пониженным тоном, в котором звучало уважение, но не раболепие — как подобает человеку, стоящему близко к власти. Тем временем несколько сенаторов — преимущественно из числа тех, кто пользовался расположением императоров, — стали понемногу приближаться к ложам. Один будто случайно проходил мимо, другой задумчиво вертел кубок в пальцах. Но каждый жест был выверен: проявить почтение, попасть на глаза, напомнить о себе. Всё происходило с тщательно выверенной деликатностью — без слов, но по всем неписаным правилам. Устроившись на ложе, Гета почти сразу отыскал подопечную взглядом. Его рука, будто случайно, поднялась к лицу — пальцы скользнули по губам, как если бы он хотел что-то сказать, но передумал. Лукреция смотрела прямо, не отводя глаз. Внутри всё сжалось — не от страха, скорее от внезапной, необъяснимой дрожи, словно сама тень воспоминания прошла по коже. Император отвернулся, приветствуя кого-то из сенаторов, но вскоре снова посмотрел на неё. На этот раз — дольше, глубже. В этом взгляде не было ни приказа, ни желания надавить. Лишь молчаливый, странный трепет. Непонятный и для него самого. Лукреция чуть склонила голову, почти невидимым кивком признавая этот взгляд. Она чувствовала, как дышать стало труднее. Карие глаза Геты едва расширились, зрачки потемнели, и на губах появилась неуловимая, изломанная усмешка — не надменная, а почти личная. В ней был отблеск воспоминания. Было и раздражение. Её приоткрытые губы, лёгкий блеск от влаги вина, на нижней — всё это, казалось, усиливало его напряжённость. Лукреция не сделала ничего — ни жеста, ни улыбки. Но внутри всё откликнулось. Мгновение оборвалось. Один из советников наклонился к императору, требуя внимания. Гета отвёл глаза, и дыхание стало возможным вновь. Лукреция сжала кубок обеими руками и сделала глубокий глоток — тяжёлый, как перед боем. Из всех их встреч именно эта будоражила по-настоящему — слишком сильно. Флавий, оставаясь у ложа императоров, всё ещё не до конца оправился от неожиданности их появления. Но, взяв себя в руки, произнёс сдержанно, как подобает советнику: — Мы не ждали... Но для нас — это честь. Великая. — Иногда друзей стоит удивлять, — бросил Гета коротко, почти не глядя на него. — Чтобы они не скучали, — добавил Каракалла, прищурившись и скалясь в своей привычной, чуть хищной манере. Улыбка обнажила зубы — на одном из них блеснуло золото. Голос его, высокий и медленный, прозвучал удивительно мягко — почти благодушно, но в этой мягкости чувствовалось что-то тягучее, как смола перед огнём.

***

Ужин пошёл по новой спирали — медной, размеренной, как звон бронзовых сосудов при смене блюд. Однако за внешним спокойствием чувствовалась перемена: присутствие императоров было не просто жестом — это был знак. Намёк. Выбор. Каждый гость, даже самый опытный в дипломатии, знал: теперь вечер требует большей осторожности. Беседы возобновились, зазвучали тише, но натянутость оставалась в тоне голосов, в взглядах, перескакивающих от ложа к ложу. Лукреция осталась на своём месте. Из-под полуприкрытых век наблюдала, как Регул ведёт неспешный разговор с Октавией. Сестра Флавия держалась спокойно, но в её позе исчезла прежняя скованность. Взгляд стал мягче. В душе Лукреции шевельнулось удовлетворение. Всё происходило именно так, как она рассчитывала. Без нажима, без интриг — просто люди, которым действительно стало интересно друг с другом. Цезеллия оставалась рядом, по обычаю полулёжа на соседнем ложе. Вокруг собрались ещё несколько гостей — пара женщин, два стареющих патриция, — беседа велась о чем-то безобидном, о погоде над Тибром, новых играх, слухах при храме Дианы. Молодая вдова искренне старалась поддерживать разговор, отвечала вежливо, местами даже оживлённо. Но напряжение под кожей росло. Лукреция чувствовала, как взгляд — точный, тяжёлый, будто обжигающий — касался её раз за разом. Она упорно не смотрела в ту сторону, где расположились императоры. И всё же, каждый раз, когда пыталась сделать глоток или сменить позу, тело покрывалось мурашками — словно кто-то следил неотрывно. Наконец она не выдержала. Мягко, почти незаметно, коснулась ладонью колена Цезеллии и, чуть склонившись, прошептала: — Мне нужно выйти... всего на несколько мгновений. Хозяйка дома кивнула, не задавая лишних вопросов. В её глазах скользнуло понимание — женское, тихое, без слов. Покидая триклиний и направляясь к внутреннему саду, Лукреция краем глаза уловила движение — Каракалла поднялся с ложа. Не резко, не торопливо, но с той ленностью, присущей каждому его движению. Сердце ударило в груди так сильно, что отдавало в горло, к вискам прилила кровь, в ушах стало глухо, будто всё вокруг на миг ушло под воду. Она не обернулась, не замедлила шага — но знала. Почти с пугающей уверенностью: он пойдёт за ней. Это не было предположением. Это было знание, вбитое в кости. Гета остался на месте, в кругу гостей, благожелательно беседуя с одним из старших сенаторов, будто не замечая, как брат оставляет вечер.

***

Лукреция стояла, не шелохнувшись, будто рассматривала листья, тронутые мягким светом лампад. Воздух вокруг сгущался, становясь тёплым, вязким, как мед перед разливом. Сад дышал тишиной, слишком плотной, чтобы быть случайной. Девушка не оборачивалась. Замерла нарочно — выверенно, почти театрально. Внешне спокойная, внутри — натянутая, как струна. Не от страха — нет. От ожидания, что он подойдёт. Что коснётся. — Ты думала обо мне? — голос Каракаллы прозвучал ниже обычного. И тут же — мягкий, почти крадущийся шаг по плитам. Он не приближался — он подкрадывался. Как зверь, знающий, что его цель уже знает, но не двинется. Слишком долго ждала, чтобы сбежать. Лукреция не отвечала. Не из гордости — из того самого, что происходило глубже желания: она чувствовала, что всё уже началось. Ещё до слов. Ещё до движения воздуха между ними. — Я думал о тебе, — прозвучало почти в самый затылок, и его дыхание коснулось кожи, как пар от горячей чаши — не обжигая, а медленно проникая под кожу. Нос скользнул вдоль линии шеи, не касаясь. Лукреция вздрогнула, вдох сорвался из груди — резкий, как вспышка. Рука императора скользнула по её рёбрам, тёплая, уверенная. Другая — медленно очертила изгиб бедра, легко, как будто примеряясь к форме, к весу её тела. Он встал вплотную. Спиной она ощущала его — дыхание, жар, дрожь. Лицо склонилось к её шее. Почти коснулось. Губы прошлись по ткани, скрывающей следы — удивительно нежно . Каждый вдох становился глубже. Его грудь поднималась чаще, и с каждым прикосновением девушка чувствовала, как тело откликается. Лукреция чуть подалась назад, прижимаясь плотнее. Пальцы дрогнули на её коже.Из горла Каракаллы вырвался хриплый, неясный звук — не стон, не вздох, что-то среднее между ахом и выдохом. Ладонь поднялась по спине, добралась до шеи, к волосам. Он стал аккуратно, заправлять выпавшие пряди за ухо — одну за другой. Вдохи становились тяжёлыми. Как будто он стремился втянуть её в себя — глубоко, навсегда. И в этой тишине садов, в этой стоячей ночной густоте, слышно было, как бьётся пульс императора. Он отдавался в спине Лукреции, тяжело, безжалостно, будто бы в их телах уже не было границ. — Мы виделись не так давно, — прошептала она, почти не веря, что говорит, голос сорвался. — Пчёлка, — протянул он, и тон стал мягче, почти мурлыкающим. — Ты так хорошо пахнешь... На этих словах Лукреция повернулась. Неспеша. И взгляд их столкнулся, будто искры внутри кувшина с маслом. Глаза Каракаллы в темноте горели — не огнём, а холодным светом металла, безжалостным, острым. Он наклонился, приблизившись вновь, и на долю мгновения его губы прошли у самой кожи. Затем язык — быстрый, узкий — скользнул по её щеке, как метка, оставленная дикой звериной прихотью. Лукреция не отшатнулась. Напротив — пальцы сами поднялись к его лицу. Она обхватила его щеки — горячие, гладкие, как у мальчика, но под кожей чувствовалась натянутая пружина. И под ладонями — движение мышц, улыбка. Он усмехался. И ей это нравилось. Её тело это признавало — раньше разума. — Он не будет злиться долго, — прошептал Каракалла, прижимая её к себе жёстко, почти болезненно. — Хочу, чтобы ты вернулась. — Дом полон гостей, Каракалла. Нельзя так... — Лукреция и сама не пыталась остановить его по-настоящему. Слова были сказаны скорее по привычке, чем с убеждённостью. Мысль о Гете вдруг прозвучала особенно странно — не к месту, почти режуще. Разум упрямо тянул её в сторону, туда, где правила ещё имели смысл. Но все здравое растворялось, потому что император уже прижался, плоть давила сквозь ткань, будто ища ответ. Нос коснулся кожи, скользнул по скуле, тёрся. Уткнувшись в неё всем телом, Каракалла задвигался, едва заметно, будто не может остановиться — хочет впиться, слиться, затеряться. — Я спал хорошо, — выдохнул глухо, и живот толкнулся вперёд, вырисовывая желание так чётко, что не нужно слов. — Это твой талисман. Он так действует... Пальцы Каракаллы, потянулись за ворот туники, вытаскивая подвеску — амулет блеснул в полумраке, тёплый от его кожи. Показывая ей, близко, у самого лица. Тот самый, что подарила. — Видишь? — тихо. — Я ношу. Взгляд скользнул по шее, по губам. Она не отвечает сразу. Только после вдоха, короткого, сбивчивого: — Рада, что помогает. — Или потому, что я спал в твоих покоях… Лукреция приоткрыла губы, задержав дыхание. Ответа не находилось, слишком многое поднималось внутри — слишком телесное, слишком близкое. Каракалла прижался плотнее, его хватка стала крепче, будто почувствовал, что она может выскользнуть — даже если не двигалась вовсе. Девушка улыбнулась, медленно, принимая этот жар, эту тяжесть. — Ведёшь себя как мальчишка, — прошептала наконец, медленно впуская пальцы в его волосы. Они были мягкими, тёплыми, немного влажными от жара кожи, и приятно щекотали ладонь. Под пальцами чувствовалась пульсация, словно вся его сдержанность сосредоточилась в этом контакте. Кожа — натянутая, как тетива, дышащая под её рукой. Император откликнулся тихим, высоким звуком — не стоном и не смехом, но чем-то средним между вздохом и всхлипом, дрожащим от напряжения. В этом звуке было всё: неожиданная нежность, одобрение, голод. Каракалла замер, не отстраняясь, наоборот — всё ближе. Его дыхание стало тяжёлым, с перебоями, будто пытался вдохнуть глубже, чем позволял воздух между ними. — Гета тоже думал о тебе. Я знаю, — произнёс, прикрыв глаза, словно растворяясь в её пальцах. Её поглаживания по волосам действовали на него почти усмиряя. — Но последнее послание читать не стал. Лукреция застыла. Она не ожидала услышать это. — Ты… знаешь о…? — Не люблю поэзию. Глупые стихи, — усмехнулся, не открывая глаз. Усмешка медленно перешла в движение: таз подался вперёд, плотнее к девушке. — Но у тебя красивый почерк. В этих словах не было насмешки. Только желание — и мрачное, почти тревожное удовольствие от власти над тем, что должно было быть тайным. — А что ты любишь? — вдруг спросила, чуть повысив голос, будто пытаясь унять ту волну, что росла между ними слишком быстро. Вопрос застал врасплох. Каракалла открыл глаза, медленно, не мигая, и уставился прямо в неё. На миг в его взгляде мелькнуло что-то почти детское — недоверие, уязвимость, растерянность. Казалось, он никогда прежде не слышал подобных слов, сказанных не из страха или угодливости, а с искренним интересом. Он заулыбался — странно, криво, словно не знал, как управлять лицом. Улыбка растянулась, но не смягчила его черты, напротив — лишь подчеркнула напряжение. — Хочешь, чтобы я рассказал? — голос стал ещё более необычным, как будто и сам не верил, что говорит это. — Конечно, — выдохнула Лукреция, сама не поняв, зачем согласилась. А потом, чуть склонив голову, добавила мягко, стараясь вернуть ему границу: — Но сейчас нужно идти. Ты ведь понимаешь? Ладонь всё ещё покоилась на его затылке, и Каракалла, почти неосознанно, повёл головой навстречу — тихим, требовательным движением, будто стремился остаться в прикосновениях. В этом движении не было ни приказа, ни давления — только нужда в близости. Лукреция вдруг поняла — для него касания важнее любых слов. Он воспринимает её тепло так же, как другие воспринимают речь. Молчаливо, но остро. Он приблизился к лицу девушки, вновь, не колеблясь, но и без резкости. Никакой привычной настойчивости, никакой игры. Просто лёгкий наклон головы — и губы встретились. Язык скользнул едва заметно — не вторгаясь, а лаская, как прикосновение ветра к коже. И Лукреция не только не отстранилась — наоборот, пальцы крепче сомкнулись в его волосах. Он был в этот миг чужим и знакомым одновременно. Уязвимо тёплым. Цезеллия застыла у прохода во внутренний сад, не смея шелохнуться. Выражение лица было таким, будто она столкнулась с чем-то, что не укладывалось в привычные рамки. Женщина не сразу осознала, что именно видит — разум отказывался складывать происходящее в ясную картину. Цезеллия знала — Гета. Именно с ним Лукреция делила постель. Это не было секретом с недавнего времени. Но теперь... Каракалла. Мысль отозвалась холодом под рёбрами. Неужели всё это время Лукреция скрывала и это? Или это было новым — импульсом, порывом? Как спросить об этом? Как даже подойти к подобному разговору, не нарушив равновесие? А если кто-то ещё войдёт в сад? Знает ли Гета? Они повздорили по этой причине? В голове роились десятки вариантов. Она не собиралась молчать, не собиралась наблюдать, прячась в тени. Нужно было понять, пока ещё можно — и сделать это лично. Поцелуй завершился, и молодые люди обменялись ещё несколькими тихими фразами. Затем Каракалла, в своей характерной манере — чуть замедленно, развернулся и зашагал в сторону триклиния. Цезеллия инстинктивно отпрянула за колонну, как испуганный ребёнок, застигнутый за чем-то непозволительным. Поговорить с Лукрецией необходимо было как можно скорее. Немедленно. Но дать понять ему, что она была свидетелем этой сцены, — нельзя.