-31- О запахах, впитавших власть, и змеях за спиной.

«Videri quam esse.»

«Казаться, а не быть.»

— Саллюстий

Палатин больше не вызывал прежнего отторжения. Со временем, несмотря на высокие колоннады и вечно блуждающий сквозняк, он впитал в себя запах, ставший для Лукреции почти привычным. Она почувствовала его уже на пороге, когда сандалии коснулись прохладной мозаики. Казалось, весь дворец теперь дышит телами тех, кто им правит, — даже в их отсутствие. За обволакивающим шлейфом пряных масел проступал свежий, терпкий цитрус — узнаваемый, как подпись: Гета. Чем глубже молодая госпожа проходила во дворец, тем плотнее становился воздух. Он словно вяз в складках тоги, лип к коже. Легкие наполнял более резкий, сладкий аромат — удушливый, цепкий и въедливый. Пачули. Так пах Каракалла. Несколько рабов стояли полукругом у края перистиля — мужчины в коротких, выцветших туниках, с опущенными взглядами. Среди них Квинт поднял голову чуть раньше других. На лице мелькнула едва заметная, но настоящая улыбка — он не скрывал, что рад её видеть. — Приветствую, госпожа. Вас ожидают в малом триклинии, — произнёс он, склоняя голову уже по всем правилам. Лукреция не удержалась и чуть улыбнулась в ответ, на миг задержав взгляд на его лице. В груди разлилось тепло — редкое в этих стенах чувство. Квинт смотрел открыто, почти с благодарностью, и не пытался скрыть это, пусть даже в пределах дозволенного. Слева, в тени колонны, застыла в почтительном поклоне Фиделия. Но взгляд из-под ресниц выдавал то, что голос и осанка скрывали тщательно — плохо подавленное раздражение. Её присутствие в такой момент вовсе не требовалось, но, по всей видимости, желание убедиться в возвращении Лукреции перевесило этикет. Фаворитка императора выделялась на фоне остальных слуг: тканью, чуть более тяжёлой, украшениями — пусть и сдержанными, но говорящими о расположении. Служить непосредственно госпоже входило в круг её новых обязанностей на время пребывания Лукреции во дворце. Когда Фиделия впервые появилась в покоях в роли прислуги, это казалось всего лишь прихотью — очередной капризной сменой распорядка. Но с течением времени скрытая колкость в каждом её жесте начала утомлять. — Радость, что вы вернулись так скоро, госпожа, — проговорила рабыня, чуть приподнимая подбородок. — Ваши покои приведены в порядок. На случай, если пожелаете остаться. Голос звучал ровно, без видимой язвительности — но это едкое «если» прозвучало куда громче, чем следовало. Лукреция не ответила сразу. Остановилась, скользнув взглядом по лицу девушки, и чуть приподняла бровь — та, вопреки ожиданию, не отвела взгляда. Дерзость, не прикрытая страхом, показалась одновременно нелепой и почти забавной. Даже Квинт бросил растерянный взгляд на Фиделию, будто собираясь, если не прикрыть ей рот, то хотя бы сместить фокус на себя вновь. — Чудесно, — невесомый смешок сорвался с губ молодой вдовы. Лукреция не произнесла больше ни слова. Повернулась — и, не оглядываясь, двинулась вслед за молчаливыми слугами. Шаги её отозвались в каменных сводах глухим эхом, расползающимся, как кольца на воде. Фиделия осталась стоять. Ни взглядом, ни телом не проводила гостью. Лицо застыло, как маска, но пальцы с силой вцепились в край пояса — будто нужно было что-то удержать внутри.

***

Триклиний встретил прохладой и мягким светом, струящимся сквозь решётки высоких окон. В воздухе висел тонкий аромат мяты — её, похоже, бросили прямо в чаши с вином, чтобы охладить и оживить вкус. Лежанки покрыли свежими тканями, едва уловимо пахнущими полынью и пчелиным воском. Всё было расставлено с почти театральной точностью: вяленые фиги, мягкие лепёшки, тёплые медовые орешки, запечённые баклажаны с кориандром, сыр с пряностями, миндаль. Император уже был там. Полулежал на правом боку, опершись на локоть, свободной рукой покачивал кубок, словно убаюкивая вино. Волосы небрежно спадали прядями на лоб, затеняя взгляд. Под глазами — следы бессонницы, замазанные, но не исчезнувшие. Тонкая пудра скрывала усталость. И всё же в нём было что-то уцелевшее. Живость — в резких очертаниях губ, в манере держаться. Красота оставалась при нём. Но сейчас император выглядел непривычно спокойно. Словно ночь догорела, и он остался в пепле, без возможности восстановиться. Когда Лукреция пересекла порог, взгляд правителя скользнул в её сторону. Медленно, без спешки — по силуэту, по тунике, вдоль шеи. Затем, ниже, к руке. Кольцо с зелёным камнем сразу привлекло внимание. Гета едва заметно повёл уголком губ, сдержанно, но вполне удовлетворённо: она пришла, и кольцо, находилось, там где хотелось его видеть. Только вот что делать с этим дальше, он не знал. Как следует держаться в её присутствии теперь — тоже. Нечто похожее на смущение, едва уловимое, обозначилось в лице, пробежав лёгким жаром по скулам. Неожиданно, стало легче дышать, будто внезапно отпустило. Усталость, нависавшая с самого рассвета, рассеялась. Император не осознал до конца, в чём причина, и не стал искать. Вдруг захотелось остаться в этом мгновении. Не с Лукрецией как таковой, а с ощущением покоя, разлившимся по плечам, как шерстяная накидка, хранившая тепло тела. Ночь без сна, наполненная неразрешёнными чувствами, явно отразилась на восприятии. — Голодна? — голос прозвучал глухо, с хрипотцой, как будто его давно не поднимали выше шепота. — Немного, — ответила девушка, опускаясь на соседнее ложе. Слишком близко. Почти вплотную. После всего, что произошло между ними, после того, как он стонал под её руками, столь обыденная вещь, как совместная трапеза, не должна была волновать. Но всё же волновала. Оба старались вести себя просто, без нарочитой вежливости, без колкостей. Разговор тек о пустяках, лёгких и безопасных. В основном говорил Гета. От его голоса, ровного и неторопливого, воздух в триклинии казался особенно прозрачным. Всё вокруг словно растворилось в запахе блюд и лёгкой цитрусовой ноте, исходившей от золотой каймы на его тоге. Темы были случайны, слова — выверены, как будто их беседа держалась на тонкой грани: слишком громкое слово могло вернуть тяжесть, которую они так долго несли. И всё же в этом утре было что-то новое. Свет казался ярче, день — тише, и Лукреция вдруг поймала себя на том, что просто смотрит. Не на него, а сквозь. Не пытаясь проанализировать, не решаясь спросить. Они избегали прямых взглядов, не говорили о том, что болело, не касались ни прошлого, ни будущего. Всё стало удивительно простым. И странно сложным. Возможно, дело было в полудрёме, в вязкой дремотной неге, окутавшей разум. Ночь не простила себя телу, и не хотелось разрушать эту тишину ни вопросами, ни тенью недовольства. Обед неожиданно оказался самым мирным моментом за долгие дни. — Это с островов, — сказал Гета, кивнув на блюдо с ломтями маринованной рыбы. Пальцы сжались, кольца зазвенели о друг друга, будто ищя выход для лишнего напряжения. — Попробуй. Он взял кусок между пальцами, повертел, не глядя. Не протягивая, поднёс к её губам, раньше, чем успел осознать жест. Взгляд потемнел, в золотом отблеске солнца зрачки стали почти чёрными. Ему хотелось реакции. Не послушания, а живого отклика. Лукреция взглянула на него, растерянно моргнув. Воздух между ними сгустился. Стало слышно, как он дышит — ровно, глубоко, слишком отчётливо. Затем она наклонилась, не касаясь руки, и мягко приняла угощение губами. Дыхание Геты замерло на доли секунды. Смотрел не на неё. На собственные пальцы. Как исчезли в губах, как вернулись — влажные, отпечатанные дыханием. Лукреция провела языком по фалангам, медленно, будто не осознав этого. Взгляд скользнул к её губам. Мягким. Слегка припухшим. Гета даже не моргнул. Молчание повисло, как пар над горячим вином. Пространство между ними сжалось. — Странный вкус, — проговорила Лукреция, наконец встретившись с ним глазами. — Действительно... — отозвался он, едва уловимо. Уголок рта дрогнул, но слов больше не последовало. На какое-то время оба замолчали. Ни один из слуг не приблизился — вольноотпущенник, скорее всего, был заранее предупреждён. В триклинии сохранялась тишина. Они сидели рядом, почти плечом к плечу, словно так вышло само собой, по инерции. Но и не отодвигались. Хотелось прикоснуться вновь — не так, как раньше, без горячих вспышек и тяжёлых поцелуев, а иначе. Тоньше. Осторожней. Оттого желание казалось неловким, почти неуместным. Лукреция первой прервала молчание. — Планируются бои гладиаторов. С выбором фаворитов. Все взбудоражены. Фраза прозвучала почти как спасение — и не была выдумана. Утром Скрибония, новая знакомая, всё же заглянула на короткий завтрак. Принесла с собой новости, пудру и редкие мази с востока. Проявила интерес к предложению о благотворительности в одном из бедных районов. Невзначай обронила, что муж давно не пропускает ни боёв, ни игр — и оставляет там больше, чем следует. Они условились обсудить помощь детям подробнее, в ближайшие недели. Хотя вряд ли всё это имело значение для молодого императора, чьё внимание, казалось, было сосредоточено не на римской бедности. — Будет увлекательно, — коротко отозвался Гета, сдерживаясь, чтобы не скривиться. Гладиаторские бои напоминали о брате. Каракалла всегда особенно тяготел к таким зрелищам, любил шум, кровь, плотную толпу. Сам Гета не был чужд удовольствию от состязаний, но в простом разговоре раздражала даже косвенная ассоциация. Думать о старшем не хотелось. Хотелось бы стереть ночь из памяти, но тело всё ещё помнило напряжение. Утром, впрочем, Каракалла вёл себя сносно. Почти чудо, учитывая вчерашнее. Быстро потеряв интерес к докладам и печатям, отбыл в сторону зверинца — там как раз привезли новых животных. Диковинных, вонючих, привезённых как подношение из восточных провинций. Пусть лучше возится с ними. — В последний раз, когда довелось быть на подобных состязаниях, один из сенаторов с трудом скрывал разочарование от потерь, — продолжила Лукреция, не уловив едва заметного изменения в лице собеседника. — Иногда проигрыш обходится в крупную сумму, — усмехнулся Гета, склонившись чуть ближе к кубку. — Он почти плакал, — хохотнула Лукреция, уже не сдержавшись. — Речь, должно быть, о Дециане, — отозвался император, вторя её веселью. — Тогда он потерял немало. Причины для слёз были, к тому же человек впечатлительный, на удивление. Быть может, именно поэтому Флавий к нему охладел. Хотя раньше был настроен куда благожелательнее. Фраза вырвалась скорее как мысль, чем как оценка. Лукреция чуть замерла, почувствовав, как имя всплыло в памяти. Дециан значился в её списке. Не частый гость у Марка Тулия. Однако теперь имя зазвучало иначе — с привкусом чего-то, требующего внимания. — Возможно, Флавий разочаровался по другой причине, — заметила девушка мягко, не желая прозвучать обвиняюще. — Говорит, Дециан оказался слабее, чем казалось на первый взгляд, — голос августа звучал ровно, почти рассеянно. Казалось, сам не до конца понимал, зачем продолжает разговор. — Странная перемена. Ещё недавно они держались почти неразлучно. — Флавий редко ошибается в людях. Взгляд Геты задержался на её лице. Дольше, чем требовалось для простого жеста внимания. Губы слегка разомкнулись, но слова не сразу нашлись. Линия бровей дрогнула — между недоверием и признанием. — Если бы я слушал его всегда… наше общение с тобой ограничилось бы лишь знакомством. — едва слышно выговорил он. Лукреция улыбнулась. Без тени насмешки. Просто — как будто приняла. — У него были все причины для этого. — подтвердила молодая вдова, глядя прямо. Тишина вновь сгустилась. Пальцы Геты замерли у края кубка, как будто потеряли намерение двигаться. Плечи слегка поднялись, едва заметно напрягшись. — Но ты ведь понимаешь, что дело не буквально во мне, — голос Лукреции стал мягким, как ткань, сползающая с плеча. Император опустил взгляд. Выдохнул, не сразу. Челюсть чуть сдвинулась. — Мы поговорим об этом. Но… в другой раз. Повернулся к ней без лишней резкости. Подался ближе, не сопротивляясь больше желанию — не столько прикоснуться, сколько прервать разговор. Он и так затянулся. Ладонь коснулась кожи лица. Большой палец скользнул вдоль скулы, задержался, затем медленно спустился ниже. Взгляд не отрывался, янтарный, тёплый, как вино на солнце. В этих глазах не было вожделения — лишь непонятная потребность. Острая, глупая. Почти детская. Хотелось сомкнуть пальцы сильнее, вдавить светлую кожу в ладонь, почувствовать сопротивление живого тела. В какой-то момент всерьёз представилось: взять и спрятать Лукрецию в складки тоги, как амулет или реликвию. Носить при себе, как Каракалла таскает на плече обезьянку, чтобы всегда была возможность потрогать. Мысль оказалась такой нелепой, что с губ Геты сорвался короткий смешок. Лукреция не шелохнулась. Ни одного лишнего движения. Только дыхание стало прерывистей, как у всадницы перед прыжком. Момент по-настоящему новой близости, наконец назревший между ними, нарушил Квинт. Неслышно приблизившись, он склонил голову, выждал паузу — но всё же заговорил. — Прошу прощения, цезарь. Поступили вести с военной кампании. Сенаторы требуют немедленного обсуждения. Гета с недовольством откинулся на спинку ложа, выпрямляя спину. Контакт распался, будто стекло треснуло в точке касания. Видимо, за вежливой формулой крылась настоящая срочность. Если слуга осмелился вмешаться, значит произошло нечто значительное. Поднявшись, правитель отвёл взгляд, двинулся к выходу. И всё же, у порога, на миг задержался. — Останься. Прогуляйся по саду. Не думаю, что это займёт много времени, — фраза прозвучала ровно, почти без интонации. Но в ней слышалась просьба. Настоящая. Не приказ. Этого оказалось достаточно, чтобы под ребрами потеплело. Гета всё ещё собирался прикоснуться вновь. И если это мгновение было только началом, то продолжение — вопрос времени. Лукреция не тронулась с места. Лишь подбородок едва заметно дрогнул в ответном кивке. Август скрылся в проходе и не увидел.

***

Ни мягкое ложе, ни тёплый день, ни ручная обезьянка, прыгающая в траве у мозаичного края площадки, не могли сегодня развеселить Каракаллу. Император сидел, глядя вперёд, но взгляд оставался пустым. В пальцах лениво перекатывалась виноградина — слишком зрелая, почти лопавшаяся от сока. Тяжёлая серьга в правом ухе тянула мочку, оставляя ощущение, будто нечто мешает дышать ровно. До этого дня он не замечал ни веса, ни того, как металл медленно выматывает плоть. Ночь прошла в бодрствовании — злом, тягучем. И, несмотря на яркий свет, казалась всё ещё незавершённой. Каракалла ощущал, как медленно моргает, как веки держатся разомкнутыми с усилием, как щиплет слизистую уставших глаз. Но ничего не предпринимал. Сидел молча, глядя вперёд, сквозь воздух, сквозь узор мозаики, будто по-прежнему блуждал в собственных мыслях, не зная, как вернуться. Тело казалось ватным, заторможенным, а вот голова — ясной, пугающе ясной. Мысли собирались складно, образы были чистыми, почти безошибочными. Фантазии вдруг стали отделяться от реальности, делаясь пугающе понятными. В них не было ни магии, ни сумятицы. И от этого — только хуже. Воспоминания не пришли. Память не вспыхнула. Просто в какой-то момент стало очевидно: он ощущает себя. В теле. В собственной плоти. И от этого делалось невыносимо. Всё сдавливало изнутри. Чувство, похожее на разочарование, царапало под рёбрами. Живой, дышащий, мыслящий — и всё равно окружение будто выцвело. Стало грязным, детским наброском. Линии расползались, звуки были невыносимо чёткими, слишком близкими. Это состояние он ненавидел. Почти как кошмары, в которых всё делалось до омерзения ясным. В ногах завизжала обезьяна, дёрнула за складки пурпурной ткани, за край тоги. Каракалла скосил взгляд. Раб, стоявший в нескольких шагах, съёжился, втянул голову в плечи и, не поднимая глаз, поспешил оттащить зверька, хватая его за цепочку, семеня босыми ступнями по холодному камню. Страх исходил от него густо, как пот в полдень. Почувствовалось — кожей. Каракалла медленно, без причины, растянул губы. Улыбка вышла заторможенной, тусклой. Почти бессмысленной. Как у человека, который впервые осознал, что тело всё ещё слушается. Слуга подхватил Донадаса на руки, торопливо, с коротким всхлипом, но зверёк немедленно рванулся и вцепился зубами в мягкую часть ладони, под основанием большого пальца. Укус вышел глубоким, будто рассчитанным. Плоть сразу прорвалась, и кровь брызнула — густая, тёплая, насыщенная — тонкой дугой, обрызгала песок и зелень, стекла по запястью. Каракалла расхохотался. Без сдержанности, с шумом, с настоящим весельем. Наблюдать за тем, как жидкость окрашивает траву, как раб, едва не выронив зверька, корчится от боли, показалось почему-то до неприличия приятным. “ — Ты должен понимать, Гета, какая ноша тебя ждёт, — тихо шептала мать, хотя они и находились в её спальне наедине. — Мы справимся, матушка. Я и Ка… Женщина перебила, не позволив договорить. — Твой отец не допустит этого. Ты сам знаешь. — Я не отстраню брата только потому, что им трудно находить общий язык. В его доводах есть разум. — Он старший. Да, он бывает несносным... но ведь суть не в этом, — светлая прядь соскользнула на лоб Юлии. — Каракалла всегда будет нуждаться в тебе. А ты... ты способен держаться на ногах без опоры. — Не понимаю, к чему ты ведёшь. — Поймёшь со временем, мой милый, — она коснулась его щеки, медленно, с лаской. Но Гета отпрянул, недовольно отводя лицо. Каракалла так и застыл у дверного проёма. Совсем забыл, зачем шёл к матери. Очевидно, повод был ничтожным. Была ещё ранняя утренняя тишина, и удивительно, что Гета уже оказался здесь — даже до занятий. Но беспокоило не это. В ушах звенели последние слова. В теле что-то сдвинулось. Он стоял неподвижно, но начиналась дрожь, странная и тонкая, будто не от холода, а изнутри. ” Смех исчез на выдохе, когда сознание дрогнуло, подбросив внезапный, тревожный эпизод. Каракалла сомкнул губы, отвёл взгляд от забавной сцены с животным. В теле разлился жар, непрошеный, почти липкий. Он пошевелился на ложе, провёл рукой по виску, затем зажмурился. Раздражение поднималось неравномерно, будто тянутое за внутренние нити. Осело в груди. Веки распахнулись, и тело уже готовилось сбросить напряжение, в любом направлении, лишь бы вышло наружу. Но движение рядом привлекло внимание. Прислужник отвернул лицо в сторону балконов, и этот жест выдал больше, чем должен был. Каракалла прищурился, потом повернулся всем корпусом. И увидел её. Лукреция шла медленно, взгляд держался ровно, устремлён вперёд, но август видел её иначе. Будто окружённую лёгкой дымкой, сонной и прозрачной. Возможно, всё дело было в собственном зрении. Каракалла наклонил голову, серьга коснулась плеча. Лицо дёрнулось — неясная гримаса: то ли нахмурился, то ли всматривался пристальнее. Девушка словно уловила это. Подняла подбородок, задержала взгляд на потолке, застыла на миг в этой позе, лёгкой и точной, как у статуи. Каракалла чуть повернул голову вбок, выставляя профиль, подбородок чуть вытянулся вперёд. Руки легли на ткань ложа, упёрлись в неё, спина выпрямилась. В каждом движении сквозило намерение быть замеченным. Он так и не понял, когда вдова вернулась во дворец. Почему-то был уверен, что она уехала. Разве не это звучало в памяти? Или сам додумал, придумал, подменил? Мысль кольнула неприятно. Пространство вокруг сразу сделалось чуть теснее. Молодая госпожа всё же повернулась к саду и заметила его. Губы приоткрылись, словно собиралась что-то сказать. На лице читалось нечто, похожее на неожиданную встречу лицом к лицу. Удивление было очевидным даже с расстояния, но не напоминало испуг. Скорее простая, честная реакция на то, чего не ожидала увидеть. Улыбка скользнула по лицу Каракаллы мгновенно, широкая, чрезмерная. Золотой зуб сверкнул в солнечном свете, как отполированная вставка на трофейном оружии. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Затем император поднял ладонь, собираясь подозвать. Однако в тот же самый миг Лукреция вновь двинулась вперёд. Пусть спуск в сад и пролегал именно в той стороне, но ведь он ещё не сказал ни слова. Не успел велеть приблизиться. Это взбесило. Не до дрожи — но под кожей что-то кольнуло. Недосып пульсировал в висках, и даже незначительное, едва ощутимое неповиновение раздражало. Рыжая голова наливалась жаром, как будто тело само за него решало, где начинается гнев. Каракалла застыл. На секунду. Губы дрогнули, будто собирался что-то выкрикнуть — прямо туда, вверх, к ней. Но слов не последовало. Он сорвался с ложа с такой скоростью, что едва не поскользнулся, отбросил подушки, а сандалии с глухим хлопком ударились о камень, как у нетерпеливого ребёнка. Лукреция обернулась снова. Увидела, как резко он встал, как напряжённо двинулся вперёд — и не удержалась. Смешок вырвался сам собой. Тихий, грудной, не намеренный. Плечи слегка повело вперёд, как от лёгкого толчка. Каракалла нахмурился, брови сошлись к переносице, но руку не опустил. Завершил начатое — махнул ладонью, резко, как будто звал пса, который не сразу понял команду. Лукреция сдержала выражение лица. Не морщилась, не улыбалась. Но раздражения не было. Поведение августа казалось капризным, детским. Реакции слишком прямые, слишком быстрые. Каждое движение выдаёт недовольство, каждое мгновение словно просит внимания. Он, вероятно, собирался подозвать её ещё с ложа. Просто она отвернулась слишком быстро, не позволив завершить его намерение. Лукреция чуть склонила голову — не в покорности, а в игре. Захотелось посмотреть, что он сделает, если она подчинится. Шагнула вперёд. Всё равно лестница, ведущая в сад, была именно в той стороне. Император напрягся. Даже не понимая сразу, откуда это ощущение. Она подчинилась. Показала, что услышала его. Но в этом жесте было что-то не то. Неискренность, снисходительность. Как будто разрешила быть услышанным, а не подчинилась по-настоящему. От этого захотелось злиться ещё больше. Каракалла шагнул из-под навеса, широким движением отбросив полы туники, и устремился вдоль мощёной дорожки. Камень под сандалиями был горячим, пропитанным солнцем. Взгляд не отрывался от лестницы, ведущей к верхним галереям. И в какой-то миг всё будто сложилось в одну линию. Лукреция — наверху, у балюстрады. Он — внизу, среди зелени. Но двигались синхронно, в параллель. Когда он подошёл к подножию лестницы, Лукреция уже наполовину спустилась. Двигалась спокойно, красиво, придерживая длинную тунику, чтобы не зацепиться за камень. В ней чувствовалась ленивая грация, как будто это вовсе не был дворец, а частный атрий в один из жарких, медленных римских дней. — Ты раздражён? — спросила вдруг. Слишком прямо. Слишком просто. — Что? — он не сразу понял, что речь обращена к нему. — Я расстроила тебя? Каракалла растерялся. Вопросы прозвучали иначе, чем ожидалось. Прямо, но без вызова. И с каждым шагом, который отмеряла её походка по ступеням, напряжение внутри, казавшееся мгновение назад острым, рассыпалось. Шум шагов бил в виски, а вместе с ним — осознание того, что эмоции уже не горят, а просто тлеют. — Когда же я успела тебя разозлить, если мы только увиделись? — заключила Лукреция, поравнявшись с августом. День был на удивление славным. Воздух тёплый, не удушливый, и ей почти хотелось улыбнуться — до тех пор, пока не ударил в нос тяжёлый аромат пачули. Он, как всегда, исходил от Каракаллы, густой, вцепляющийся в дыхание. Императора смотрел широко, глаза распахнуты, как небо перед грозой. Ни одно облако ещё не появилось, но напряжение уже чувствовалось. Самые голубые, какие девушке когда-либо доводилось видеть. — Я не спал, — выдохнул он, взгляд скользнул по её лицу, по плечам. Этим коротким признанием объяснялось всё: и его резкость, и шаги, и нетерпение. Он шагнул ближе. Не касаясь рук, не говоря ничего больше, просто уткнулся лбом в плечо. — Что же ты тогда делаешь в саду? — спросила Лукреция почти шёпотом. В голосе была мягкость, но близость императора вызывала волнение. Она не решалась отойти, не смела двинуться вовсе. — Почему ты здесь? — прозвучало в ответ, так же тихо. Лоб по-прежнему покоился на её плече, и, в отличие от обычных прикосновений, в этом не было ни напора, ни привычной тяжести жеста. — Обедала с твоим братом. Каракалла не ответил. Молчал, продолжая стоять так же близко, будто не услышал. Лукреция отвела взгляд, позволила себе оглядеться — слуги вокруг застыли, понурив головы, будто старались исчезнуть с мрамора, не нарушая хрупкой тишины. — Ты когда-нибудь видела слона? — неожиданно спросил он, чуть приподняв голову. — Нет, ни разу. Император улыбнулся. Не торопливо, без показной радости. Просто улыбнулся — так, как улыбаются в детстве, когда хотят чем-то поделиться.

***

Вокруг всё словно окрасилось в оттенок спешащего ожидания. Слуги сновали тише, ветер шевелил листву иначе, птицы умолкли, будто и впрямь что-то должно было произойти. Каракалла повеселел, хотя и оставался в движениях чуть заторможенным. Но вел себя непривычно сдержанно, почти аккуратно. Лукреция не могла до конца понять, что именно изменилось. Шла следом, чувствуя под сандалиями тёплую плитку и вдыхая пряный запах лавра, розмарина и подвяленных фруктов из глубины сада. — Я покажу тебе кое-что, — произнёс он наконец. Голос сорвался чуть ниже обычного, будто горло саднило, и каждое слово проходило через сухую плоть. Август вёл её вдоль заросших кустарником дорожек, затем — под внутренней аркой, где начиналась иная часть сада. Пространство за переходом было обнесено высокой каменной оградой, решётки из чёрного железа чередовались с массивными деревянными воротами, за которыми угадывались вольеры. Воздух стал гуще. Дальше начинался зверинец. Лукреция невольно замедлила шаг. Здесь пахло иначе: не садом, не прохладной листвой, а чужой землёй, потом, кожей и соломой. Из-за решёток доносились звуки — рваное дыхание, тяжёлые перемещения туш, шорох когтей по камню, время от времени — низкие утробные выкрики и хрип. Вольеры стояли в ряд, часть была крытой, с тентами, натянутыми от солнца, часть под открытым небом. Всё напоминало уменьшенный амфитеатр: с галереей наверху, с лестничными пролётами, по которым рабы могли быстро перемещаться. Сюда привозили редких зверей — для ристалищ, процессий, демонстраций перед гостями. Это был не просто сад — это была живая коллекция власти. — Всё это — мои дары, — обронил Каракалла, не оборачиваясь. Он услышал, как Лукреция вздрогнула, когда совсем рядом заскрежетали зубы, и ухмыльнулся, не скрывая удовольствия. — Египет. Каппадокия. Сирия. Даже из Парфии кое-что доставили. — Он говорил сдержанно, но в голосе уже слышался жар. — И Нумидия. Совсем недавно. Подбородок гордо вздёрнулся, как у статуи триумфатора. Молодая госпожа с немым изумлением оглядывала зверинец. Масштаб поражал. Каменные вольеры тянулись полукругом, как ступени театра, только вместо зрителей — звери, привезённые из разных концов империи. Два медведя, лениво растянувшиеся в тени стены, подняли головы, чуть приоткрыли глаза, уловив движение. Один зевнул, щёлкнув пастью. Стало ясно, что именно он и был источником резкого звука. Дальше, за решёткой, лежал тигр. Крупный, но слегка истощённый. Рёбра угадывались под полосатой шкурой, кожа натягивалась на корпус, будто не успевала за дыханием. Зверь смотрел прямо на гостью. Лукреция остановилась, встретившись с его взглядом. Животное слегка повернуло голову, будто разглядывая в ответ. И она, не осознавая зачем, повторила движение. — Что ты застыла? Идём, — нетерпеливо бросил Каракалла. Ладони с глухим хлопком соединились в воздухе. Шум вспугнул обоих. Тигр отдёрнул голову, девушка вздрогнула. Они подошли к массивной изгороди. Рабы шагнули вперёд, услужливо подставляя руки, чтобы император и его гостья могли подняться на каменное возвышение и заглянуть внутрь. И вот он. Слон. Огромный, покрытый тёмной кожей, с медной подвеской на толстой шее. Он медленно переминался с ноги на ногу, отбрасывая на землю тень, почти человеческую по форме. Смотрел в их сторону лениво, без напряжения, будто знал, что сейчас от него ничего не потребуется. Хобот тянулся к бадье, полной фруктов. Там вперемешку лежали груши, гранаты и срезанные зелёные инжиры. Один из слуг держал длинный прут, но не угрожающе, скорее как формальный атрибут — для порядка. — Индийский, — произнёс Каракалла негромко, при этом глядя не на животное, а на Лукрецию. — Индийский. Через Беренику и Коптос. Полгода пути. Из четырёх выжил только он. Лукреция замерла, не сводя глаз с животного. Настоящий слон. Огромное, плотное существо, почти нереальное. Уши дрожали от лёгкого ветра, хобот вздрагивал, будто змея, лениво тянущаяся к пище. Она сделала полшага вперёд, приблизившись к ограде, затем обернулась. — Никогда не видела настолько большого зверя. Каракалла улыбнулся. Улыбка вышла настоящей — в ней не было ни превосходства, ни привычной насмешки. Только удовольствие от того, что смог показать ей нечто новое. Он смотрел на выражение лица девушки, на то, как медленно шевелятся губы, будто ещё не успели сложить следующую мысль. Возвышение, на котором они стояли, было узким, не более чем выступ в каменной кладке, предназначенный для короткого обозрения. Двоим стоять здесь было тесно. Не вдоль — а бок о бок, плечом к плечу. И он подошёл ближе. Намеренно. Слишком близко. Ткань его туники чуть скользнула по её рукаву, плечи соприкоснулись. Мизинцы, опущенные вдоль бёдер, тоже задели друг друга. Ни один из них не отдёрнул руку. — Раздавил одного из рабов сегодня утром, — сообщил Каракалла с почти будничной отстранённостью, будто рассказывал о падении сосуда или опоздании посланника. — О… — Лукреция запнулась, не сразу поняв, как стоит реагировать. Вспомнилось нечто старое, глубокое. Детская сцена, будто вырезанная из сна: как конь, взбрыкнувший резко и зло, пробил копытом голову мальчишке, который дразнил его палкой. В том был ужас, но не случайность. Животные редко нападают без причины. — Возможно, тот его разозлил, — проговорила она тихо. — Говорят, слоны умные твари, — кивнул император, не отводя взгляда от зверя. Щурился, будто сквозь свет, словно хотел разглядеть нечто большее. — Видимо, раб был нерасторопный. Или надоел. Стал мешать — и оказался под ногами. — Мог и ненарочно. — Тем более глуп, если так вышло. — Он смотрит на тебя, будто понимает, о чём мы говорим. — Я бы не советовал ему повторять тот же трюк со мной. — Собираешься к нему подойти? — Уже заходил. — Каракалла усмехнулся. — Когда увидел меня впервые, смешно топтался, словно не знал, что делать. Но близко не подошёл. Он хохотнул негромко, почти довольным тоном. — Отказался от угощения. Только потом я заметил, что фрукт был подгнивший. Представляешь? Не стал есть. — Вот как... — Умнее большинства сенаторов., — хмыкнул император, прищурившись и вновь глянув на зверя. Слон вдруг издал странный звук — что-то среднее между фырканьем и утробным мычанием. А Лукреция, до последней фразы августа сохранявшая ровное, почти спокойное выражение, вдруг рассмеялась. Сначала — едва слышное «ха…», вырвавшееся с лёгкой улыбкой, а затем и вовсе — негромкий, мягкий смех, будто проскользнувший сквозь солнечный воздух. Слуга, стоявший неподалёку, сделал шаг вперёд, явно намереваясь что-то сказать. Возможно, указать на место с кормом или предложить поднести свежих фруктов. Каракалла даже не повернул головы. Лишь поднял руку — короткий, чёткий жест, и раб тут же отступил, склонив голову и растворившись в тени колонн. Император не стал медлить. Сам соскользнул с возвышения и протянул ладонь спутнице. Касание было кратким, но уверенным. Он повёл её дальше, вглубь зверинца — по узким, выложенным камнем дорожкам, между клетками и тенистыми зарослями. Лукреция шла рядом, поворачивая голову то вправо, то влево, с тем особым вниманием, которое редко удаётся подделать. Она смотрела — не из вежливости, а с подлинным интересом. Каждый раз, когда они подходили к вольеру, который, по мнению Каракаллы, заслуживал внимания, он останавливался и тут же начинал говорить — что за зверь, откуда, когда прибыл, как повёл себя в первые дни. Иногда его голос прерывался на долю мгновения. Веки прикрывались, будто требовалось усилие, чтобы удержать мысль. Так и было. — Эти из Гесперии, — указал он подбородком на пару мелких хищников, свернувшихся клубком в углу. — Привезли зимой. Один сначала не ел. Совсем. Он на секунду замолчал, взгляд сузился. — Думали, сдохнет. А потом загрыз второго. Теперь — бодр. Он говорил спокойно. Даже с лёгкой небрежностью, почти весело. Казалось, что-то тяжёлое отступило. Как если бы он хотел показать: может быть и другим, живым, почти простым. Раньше они не разговаривали так долго. Никогда Лукреция не оставалась с ним наедине в таких обстоятельствах. С каждой минутой день становился всё страннее. Каракалла пошёл вперёд и неожиданно взял её за руку. Не резко, но крепко. Повёл между зарослями. В просвете листвы впереди виднелась арка, обвитая зеленью. За ней угадывался выход из зверинца. Слуг поблизости не было. Ни шагов, ни голосов. Видимо, он заранее велел им исчезнуть, чтобы ничто не мешало. Лукреция продолжала осматриваться. Клетки, пятна тени, следы когтей на пыли, тяжёлый звериный запах. Но он больше не говорил. И руку не отпускал. Пальцы слегка сжались. В лице что-то изменилось. Веки медленно опустились, губы чуть разомкнулись. Взгляд скользил уже не по вольерам, а по ней. Тепло от его ладони ощущалось с каждым шагом всё отчётливее. Каракалла смотрел на Лукрецию. На то, как сосредоточенно она идёт за ним, будто ведомая его шагами. Слишком бледная, как всегда. И в этом молчаливом следовании была странная грация. Она напоминала диковинного зверя, не до конца прирученного, но уже не дикого. А если бы запереть? С той стороны узкой решётки. Посадить на цепь, медную, с замком, и смотреть, как она медленно привыкает к заточению. Мысль скользнула по коже мурашками. Возбуждение не рвануло сразу, а разлилось тонкой нитью, от шеи к лопаткам, ниже. Захотелось сказать это вслух, просто произнести. Услышать, как звучит. Но почему-то он не стал. Они почти достигли зелёной арки, сквозь которую уже тянул прохладный ветер. И в этот момент Каракалла внезапно остановился. Резко развернул Лукрецию, прижал спиной к железной ограде, узкой, с частыми прутьями, что отделяла заросли от дальней дорожки. Металл под спиной был тёплым от солнца, прутья впивались в лопатки. Император наклонился ближе, глядя прямо в глаза. Терпение лопнуло, как неправильная тетива. Всё, что сдерживалось, вспыхнуло во взгляде. Лицо Лукреции изменилось. На мгновение — растерянность, неуверенность, ожидание. Он тоже на секунду дрогнул. Как будто сам испугался резкости. Собрал выражение лица обратно, как маску, привычным усилием. — Тебе... нравится проводить время со мной? Вопрос сорвался негромко, будто в спешке, но взгляд был серьёзен. Слишком прямой, чтобы оставался игрой. — Мог бы просто спросить. Без... всего этого, — ответила девушка, не двигаясь, не отводя глаз. Каракалла щёлкнул языком. Приблизился так что дыхание коснулось её виска. — За твоей спиной змеи. Молодая госпожа резко вдохнула, затаив воздух в груди. Ползучих она не выносила, особенно тех, что скользят молча, без предупреждения. — Думаешь, я не скажу правду, если за мной никого не окажется? Император хохотнул. Не громко, но с жаром. Резко, почти с довольством, потянул её к себе, отрывая от ограждения. Ткань сорвалась с металла, грудь её оказалась ближе к его телу, чем прежде. Он обхватил крепче, чем было нужно. Пальцы прошлись по спине, не поглаживая, а будто проверяя, жива ли. Запах зверинца, кожи, мускуса смешался с дыханием. Лукреция ощутила, как напряглась его рука на талии, как он почти тёрся носом о висок, не касаясь губами. И ей стало жарко. — Говори, — произнёс император, на этот раз жёстче. Взгляд метался по её лицу, скользил вниз, возвращался. — Видишь, стоило всё-таки оставить тебя там. — Перспектива быть укушенной не вдохновляет. — О, они не ядовитые. Только большой питон. — Губы скривились в улыбке. Тон стал легкомысленным, почти игривым, как у юноши. — Ты... — Лукреция выдохнула с возмущением. Каракалла рассмеялся, высоко запрокинув голову. Шея натянулась, горло дернулось под кожей. — Постоянно дразнишься. Как ребёнок. — И что? Не нравится? — Я не успеваю за тобой. — С моим братом интереснее? Слова прозвучали почти невинно, но глаза сузились, как у хищника перед броском. — Вы совсем разные. На этих словах он моргнул. В лице отразилось замешательство, как у человека, которому указали на нечто, чего он сам не замечал. Его тело всё ещё оставалось близко. Он не верил в эту разницу. — Его я, кажется, понимаю лучше, — тихо продолжила она, не глядя прямо. — Кажется, — парировал август, чуть насмешливо, но уже без улыбки. — Сегодня ты... другой. Поэтому я не знаю, что говорить. Или как себя вести. — Веди себя так, как хочешь. — Каракалла... Он не дал ей договорить. — А я вот хочу раздеть тебя прямо здесь. И трахать при всех. Лукреция замерла. Румянец растёкся по щекам, как тёплое вино. Грудь чуть приподнялась, дыхание сбилось, но она не отступила. — Мы в зверинце, — прошептала, но интонация прозвучала слишком мягко для недовольства. Каракалла прижался ближе, крепко, всей поверхностью тела. Скользнул ладонью по её боку. Живот прижался к животу. — Как животное, — прошептал он, почти касаясь губами губ напротив. Тепло кожи проникало под одежду, распостраняя уже знакомый жар.

***

Воздух в зале стоял сухой, пахло плесенью, старыми свитками, густыми чернилами и ропотом. Даже мрамор, холодный и отполированный, раздражал кожу под обувью— слишком ровный, слишком крепкий. Гета сидел в курульном кресле, высоко, почти не касаясь спинки. Поза выдавала попытку занять меньше пространства, чем позволено его статусом. Взгляд — острый, но неуверенный. Внутри — неровное, острое напряжение, которое не находило выхода. Пальцы не отдыхали: постукивали по резному подлокотнику, дробно, нервно, как бы неосознанно, без ритма. Слева от него, чуть ниже по ступеням, как и подобает, сидел Флавий. Советник сохранял молчание. Лицо оставалось неподвижным, как вырезанное из камня, но глаза следили за происходящим внимательно, без промедления. — Приготовления уже идут, — проговорил один из старших, седовласый сенатор с голосом, в котором даже уверенность звучала как снисхождение. — Корабли вышли к последнему порту в Нумидии ещё три дня назад. Письмо с подтверждением пришло. — И, разумеется, — вмешался Авий, моложе остальных, с преждевременно отточенной дерзостью, — празднества тоже «вышли». Причём далеко за пределы разумного. — Финансирование гладиаторских боёв, — добавил третий, не поднимая взгляда от таблички, — превысило даже те лимиты, что были при… Коммоде. А, как известно, тот устраивал зрелища по поводу и без. Фраза повисла в зале. Несколько секунд — тишина, влажная и звенящая. Гета фыркнул. Звук вышел резче, чем хотел. Пальцы сжались на подлокотнике. — Что за вздор, — бросил он, не поднимаясь, но голос стал холоднее. — Империя держится не на лимитах, а на лояльности. А её не выписывают указами. Её покупают. Через зрелища. Через победы. Голос срывался, становился резче. В словах о "Коммоде" было что-то грязное, словно их сравнивали. Флавий не произнёс ни слова. Только чуть повернул перстень на мизинце, будто проверяя, насколько туго сидит. — Волнения, — вновь заговорил Авий. Голос стал настойчивее. — Уже начинаются в Привратных кварталах. Толпу сдерживать всё труднее. Люди недовольны. Голод — это не слухи. — Я и мой брат, — сказал Гета, прищурив взгляд, — сами определим, как и где распределяются запасы. Это не в вашей власти — решать, кого и чем усмирять в нашей империи. — Простите, август, — Авий склонил голову, но голос не утратил твёрдости. — Народ не усмиряется кострами. Особенно когда в этих кострах сгорают их последние медники. Несколько человек в зале переглянулись. — Они насытятся победой, — жестко ответил Гета. Он встал. Плавно, без поспешности, но с заметной решимостью. Пальцы коснулись подлокотника, затем сорвались вперёд, в воздух. — Зрелище — не прихоть. Это лекарство. Для улиц. Для памяти. Для веры. Тон звучал выше, чем прежде, разрезая шум голосов, подобно копью, вонзённому в песок арены. За спиной императора кто-то подался вперёд, но не осмелился вступить. Однако тишина не наступила. Сказанное распалось и исчезло в гуле — как капля в кипящем котле. — Но логистика, — начал один из присутствующих. — Пусть и победят, но что будут есть? Камни? — насмешливо бросил другой. Смех прозвучал коротко и сухо, как хруст. — Мы не можем… — пытался возразить третий, но его перебили, не дослушав. Речь перестала быть речью. Перекрики, обрывки, споры. Всё смешалось в грохот. Слова летели, сталкивались, дробились. Ни один не достиг цели. Гета попытался вставить слово, но его заглушили. Не намеренно. Просто не заметили. Он исчез среди голосов, как будто был не императором, а настенным барельефом. Флавий застыл. Ни один мускул на лице не дрогнул, но в его взгляде появилась новая резкость. Он понял, что Гета теряет не аргумент — вес. Император внешне не изменился. Спина оставалась прямой, подбородок — уверенным. Но в этой неподвижности сквозила растерянность. Он не понимал, как это случилось. Как именно он — перестал быть главным голосом в комнате. Пальцы одной ладони сжались в кулак, костяшки побелели. Вторая — всё ещё лежала на бедре, и по ткани раздался глухой стук. Один. Второй. Третий. Он стучал пальцами быстрее, громче. Пытался вернуть себе ритм. Вернуть внимание. Но зал его не слушал.