-37- О трепете безумия, волнениях моря и вестнике.

«Nemo liber est qui corpori servit.» «Никто не свободен, кто раб своего тела.» — Луций Анней Сенека, Письма к Луцилию.

Солнце медленно уходило, скользя золотыми отблесками по арене, где завершался последний запланированный бой. Гул одобрительных возгласов ещё дрожал в воздухе, когда безжизненное тело побеждённого уже выносили, оставляя на утоптанном песке тёмные пятна крови. Слуги торопились отворять проходы и провожать гостей со скамей амфитеатра к внутренним садам дворца, где начинался вечерний пир. Под льняными навесами рабы спешили разложить подушки и расставить кубки вдоль длинных лож, устланных вышитыми покрывалами. Алые ткани с золотыми узорами спадали со стен и колонн тяжёлыми складками, мерцая в свете масляных плошек. Пиршество устраивалось под открытым небом, чтобы вечерняя прохлада струилась между колонн, разбавляя горячее дыхание тел и принося с собой терпкий запах садовых роз, лавра и остриженной мирты. Слышались звуки кифар, низкие голоса певцов и заунывные ноты авлоса, наполняя пространство предвкушением скорого пира. Листва садовых деревьев едва слышно шелестела, и этот фон смешивался с негромким гулом голосов. Сенаторы собирались небольшими группами у лож, переговаривались вполголоса, смеялись. Те, чьи ставки оказались удачными, громко хвастались выигрышами, тогда как проигравшие отмахивались с раздражением, требуя наполнить их кубки. Бокалы звенели при встречных тостах, в такт всё ещё бегущему по толпе трепету, не успевшему остыть после боёв. Флавий завёл беседу с Калвисом, ненавязчиво упомянув о возможности снабдить легионы новым вооружением. Сенатор выслушал с интересом и задал несколько уточняющих вопросов, на которые Флавий лишь кивнул, предложив обсудить подробности в спокойной обстановке в ближайшие дни. Всё шло так, как он рассчитывал: советник намеревался постепенно вовлечь всех нужных ему людей для укрепления позиций императорской власти. Мельком взглянув в сторону, Флавий задержал взгляд на молодом правителе, сегодня особенно оживлённом. Гета восседал во главе стола, корпусом развёрнувшись к Приску, которому что-то рассказывал, слегка наклоняясь вперёд. Рука лениво покоилась на подлокотнике, перстни вспыхивали при каждом небрежном движении пальцев. Лицо оставалось расслабленным, почти мальчишеским в довольной улыбке; уголки губ чуть подрагивали, когда Приск вставлял замечания, а в глазах светилось то самодовольное веселье, которое обычно рождалось после удачных ставок и признания публики. Каракалла же напротив — притих, будто внезапно провалился в себя. Император сидел рядом с братом, чуть сутулясь, не включаясь в общую беседу и не встречаясь взглядом ни с кем из присутствующих. Пальцы сжали кубок с вином так крепко, что костяшки побелели. В какой-то момент рука дёрнулась, будто от внезапного толчка, и тёмная жидкость выплеснулась через край, капли разбежались по запястью и стекли по ладони, оставляя алые дорожки, прежде чем впитаться в дорогую ткань его тоги. Но август даже не попытался отереть их. Губы сжались в тонкую линию, челюсти были напряжены, выделяя резкие плоскости скул и подбородка. Бледность растеклась по лицу, лишая его обычного румянца; взгляд оставался опущенным в глубину кубка: затуманенный, тяжёлый. — Что скажешь на это? — окликнул Гета, не сомневаясь, что брат слышал его шумный разговор с сенатором. Голос прозвучал резко и Каракалла вздрогнул. Веки опустились и поднялись несколько раз, медленно, словно ресницы слипались от усталости или жара. Каракалла повернул голову в сторону брата, движение было вялым, запоздалым. Несколько мгновений он просто смотрел, не мигая, будто смысл сказанного никак не доходил. Ноздри дрогнули, дыхание стало резче. Губы чуть шевельнулись, но звук так и не прорезал тишину вокруг него. — Каракалла? — голос Геты прозвучал мягче, чем обычно, с плохо скрытой тревогой. Он развернулся полностью, корпусом нависая над братом. Когда ответа не последовало, младший потянулся и положил ладонь на дальний подлокотник, намеренно закрывая брата от посторонних взглядов. Издалека могло показаться, что император просто желает сказать, нечто личное. Гета склонился ближе, так, что их лица оказались почти на одной линии. — Ты в порядке? — спросил негромко, впившись взглядом в побелевшее лицо. — Я… я… — запинаясь, прохрипел старший, с усилием заставляя себя выговорить хоть что-то. Взгляд метался по чертам Геты, не находя опоры. Младший почувствовал, как натянулось тело брата. — Хочешь уйти? — выдохнул он, и голос звучал уже иначе — жёстче, решительнее. — Если нужно, то… Каракалла дёргано, дыхание вырвалось частыми короткими толчками, как у загнанного зверя. Его глаза оставались широко распахнутыми, блестели под светом масляных ламп, отражая беспомощность, с которой Гета был знаком хорошо. — Пир… но ты… мне… я смогу… — выдавил Каракалла, слова выходили обрывками, будто язык не слушался. — Иди, — Гета шептал едва слышно, так, чтобы никто вокруг не разобрал слов. Глаза не отрывались от лица Каракаллы, полные сосредоточенности и напряжения. — Я понимаю. Иди. Вернёшься, когда станет легче. Я разберусь здесь, хорошо? Старший август едва заметно кивнул. В следующее мгновение его тело рванулось, как выпущенная из натяжения тетива. Он резко поднялся, отбросив назад полы туники, кубок выскользнул из пальцев и звякнул о край стола, расплескав остатки вина. Гета едва успел откинуться назад, чтобы освободить пространство для этого резкого движения. Шум пира стих. Только треск огня, да шорох листвы под вечерним ветром звучали в опустевшей паузе. К гостям вернулось дыхание лишь тогда, когда вперед выступил Квинт, распознавший опасный момент. — Мой император, всё готово, как приказывали. Желаете взглянуть прямо сейчас? — слуга шагнул ближе, склонив голову и краем глаза осторожно посмотрел на второго августа. Гета моргнул быстро, подтверждая без слов, что тот все делает верно. Каракалла стоял посреди замершей трапезы, широко раскрыв глаза, будто не узнавая ни людей вокруг, ни самого Квинта, речь которого растекались мимо слуха. Мышцы его лица неконтролируемо подёргивались. Однако опасности август не чувствовал, поэтому, спустя пару мгновений, сделал шаг навстречу. Квинт отступил, открывая проход, и Каракалла медленно двинулся вперёд, ступая неуверенно, как будто земля под ногами была зыбкой. Они направились к выходу из сада, туда, где начиналась длинная колоннада, ведущая к жилым крыльям дворца. — Куда мы идём? — голос Каракаллы прозвучал глухо, почти детски, взгляд блуждал. — В ваши покои, август, — ответил Квинт, подбирая слова осторожно. — Вы всегда туда направляетесь, когда… вечер вам наскучивает. — Покажешь… — губы дрогнули, и он сглотнул, хмурясь. — Не могу… понять. — Конечно, господин, — слуга чуть склонил голову, сохраняя спокойствие, хотя по венам гулял холод тревоги. За столом Гета выдохнул, стиснув зубы так, что на скулах проступили резкие тени. Сердце билось быстро, неровно, и ему вдруг отчётливо захотелось встать, догнать брата, удержать, не дать исчезнуть в этих коридорах одному. Кошмарное пробуждение, когда Каракалла с трудом узнавал мир вокруг, всё ещё стояло перед глазами, оставляя тугой дискомфорт под рёбрами. Однако вокруг сидели сенаторы и знатные гости, напряжённо следящие за каждым движением молодого правителя. Их взгляды, настороженные и любопытные, лишали возможности выдать хоть тень своей слабости или беспокойства. — Император не удержался и решил взглянуть на новую броню для гладиаторов перед предстоящими большими играми, — произнёс Гета, чуть наклонившись вперёд и удерживая лицо спокойным. — Простите невежливость, но азарт сильнее любых приличий. По рядам прокатился одобрительный гул. Присутствующие закивали, улыбаясь, и ложь легла гладко, как шёлковая драпировка. Разогретые недавними боями, гости безропотно приняли объяснение, не усомнясь в достоверности сказанного. Гета вытянул губы в вежливую улыбку и снова повернулся к Приску, который терпеливо ждал, склонившись. — Напомните, на чём мы остановились, сенатор? — сказал он ровно, сдерживая раздражение и внутреннюю тревогу. — Ах, мы обсуждали фаворита. Африканец, тот самый, что нанёс сокрушительное поражение последнему бойцу, — отозвался Приск с оживлением. — Верно, верно… — Гета кивнул, не теряя натянутой улыбки. Внутри всё сжималось, но разговор вновь потёк своим чередом. Он не имел права на страх в этот вечер, слишком многое требовало его твёрдости. Потому и продолжал говорить, поддерживать беседу, словно ничего не случилось, отчаянно сохраняя видимость, что всё идёт по плану.

***

Квинт довёл императора до дверей, не проронив ни слова. Каракалла вошёл, тяжело дыша, плечи поднялись, словно это поможет новому вдоху, и лишь когда за спиной раздался хлопок, пугающая тишина застыла в пространстве. Под ногами раскинулся тёмно-красный ковёр, вышитый золотыми волнами, тяжёлыми и ровными, как морская гладь при закате. Ступни скользнули по короткому, плотному покрытию, но до ложа император так и не добрался — колени подогнулись, тело осело с глухим звуком. Ладони упёрлись в вышивку, пальцы вжались в ткань так сильно, что под ногти неприятно залез короткий ворс. Кисти дрожали мелкой, неостановимой дрожью. Грудь императора вздымалась резкими, прерывистыми толчками. Горло сжималось судорогой, дыхание срывалось шумно, с сипом, будто его рвало изнутри. Взгляд метался по комнате, но ни за что не цеплялся; мраморные колонны, лампы с маслом и льняными фитилями всё сливалось в мутную рябь. Тени растекались по полу, двоились, и в этой расплывшейся реальности не оставалось ничего, за что можно было бы ухватиться. — Нет… нет… — он выдохнул сипло, глядя в одну точку. — Мне кажется… мне только кажется… здесь никого нет… Виски сдавило, как если бы на голову надели массивный обруч и начали стягивать с неумолимой силой. Каракалла оскалился, мотая головой в попытке сбросить давящую тяжесть. Грудь вздымалась часто. Вдруг тело застыло, когда до слуха донёсся тонкий, обволакивающий звук. Женский голос. Тёплый, близкий, зовущий его по имени. Веки дрогнули. Каракалла дёрнулся, пытаясь приподняться, опереться на руки и оглядеться вокруг. Комната расплывалась, контуры дрожали и растворялись, но голос звучал всё ближе, будто наклонялся к самому уху. Зов повторился — и мышцы свело резкой дрожью. Высокий, пронзительный вскрик сорвался из его рта, больше похожий на испуганный визг. Двери распахнулись, вбежали двое рабов. Лица их были напряжёнными, руки взвились, готовые помочь, но император замахал перед собой в протестующем жесте. — Пошли вон! — рявкнул, стоя на четвереньках. — Уйдите! Уйдите! Неясно было, к кому обращены эти слова — к призраку ли, к боли внутри головы или к тем, кто действительно находился в покоях. Рабы не решились испытывать судьбу, быстро отступили и бесшумно вышли, оставляя августа наедине с безумием. Он даже не заметил что те входили. Взгляд метался, не фокусируясь, цепляясь за каждую точку. Перед глазами качался невысокий столик у стены, на котором пылали десятки свечей в бронзовых подсвечниках. Каракалла всегда требовал много огня; ему невыносимы были сумерки и темнота. Слуги знали это и следили, чтобы в спальне не угасал ни один фитиль. Свет выглядел как некий ориентир и Каракалла рванулся вперёд, на четвереньках, не поднимаясь, к огненному источнику. Гул в голове не утихал. Он сжал виски ладонями, почти добравшись до столика и запрокинув голову и зашипел, будто к нему прикасалась раскалённая железная рука. — Ты… ты не должен быть здесь… — голос вновь раздался рядом, совсем близко, обволакивающий, липкий, как из кошмаров. — Ты ведь знаешь… тебя не должно быть… Каракалла закусил губу до крови, воздух вырывался из груди хриплыми, рваными выдохами. Он ударил себя по щеке так сильно, что голова качнулась вбок, лицо вспыхнуло болью, но это лишь подстегнуло панику, накатывающую жестокой, удушающей волной. Всё тело трясло, когда он пополз вперёд, шаря руками по полу, цепляясь за ковёр, чтобы не сбиться с пути. Ладонь нащупала край низкого столика. Пальцы, дрожащие и напряжённые, потянулись к пламени и выдернули одну из свечей из бронзового подсвечника. Огонёк затрепетал, освещая искажённое страхом лицо — впалые щёки, широко распахнутые глаза с плавающими зрачками. Свет отражался в них, делая взгляд безумным и острым. Но голос всё не умолкал. Тёплый, женский, такой близкий, что звучал прямо под кожей: — Ты ненастоящий… всё это неправда… Не веришь? Обернись. Обернись. Холод пробежал по плечам, волной скользнул вдоль позвоночника, поднимая тонкий волос на затылке. Каракалла судорожно сглотнул, провёл ладонью по лицу, зажмурившись, пытаясь подавить животный ужас внутри. Оборачиваться он не стал. Пламя свечи дрожало в руке, и в этот миг раскалённый воск сорвался, капнув на запястье другой руки, мгновенно обжигая кожу. Из горла вырвался несдержанный, пронзительный всхлип. Шёпот стих. Тишина навалилась, звеня в ушах. Взгляд вцепился в дрожащее пламя, единственную опору в этом зыбком мире. Каракалла наклонил свечу сильнее, и густой воск заструился длинными нитями, заливая ладонь и предплечье, оставляя багровые ожоги. Тело встрепенулось, мышцы сократились, но рука осталась неподвижной. Боль становилась той нитью, которая удерживала его здесь, не позволяя окончательно провалиться в темноту. Из горла вырвался высокий, жалобный звук, почти детский по тональности. Глухое поскуливание разрезало комнату. Но все вокруг постепенно обретало очертания. Сердце с силой ударило в грудную клетку. Каракалла продолжал — капля за каплей, на руку, на предплечье, на внутреннюю сторону локтя. Грудь судорожно приподнималась, выдохи срывались короткими рыданиями, но слёз не было. Ткань тоги раздражала кожу сильнее, чем ожоги. Император смял материю пальцами, подтягивая её выше, обнажая бёдра почти до паха. Свет ламп падал на его тело, бледное, покрытое нервной испариной. Горячая жидкость стекала по запястью, собираясь желтыми корками. Кожа пылала там, где ожоги уходили вглубь, и Каракалла шипел, как раненый зверь, задирая подол ещё выше, чтобы капнуть воском на внутреннюю сторону бедра, туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. — Ни… никого… — шипел он, глядя на дрожащее пламя с безумным блеском в глазах. — Мне кажется… тут… никого нет… Свеча выскользнула из пальцев, покатилась по мрамору, оставляя тонкий блестящий след. Пламя не угасло, лишь замерло, мерцая оранжевым язычком среди теней покоев. Каракалла опустился рядом, колени подогнулись, холод каменного пола приводил в чувства. Через несколько мгновений пальцы заскользили по груди, дотянулись до края тоги. Ткань цеплялась за свежие краснеющие ожоги, каждая складка врезалась в кожу, оставляя жгучую боль. Каракалла спешно стянул с себя одежду, сбрасывая её на пол, ощущая, как с каждым движением становится легче дышать. Материя соскользнула легко, и, освободившись наконец, август снова потянулся к свече. Вытянувшись на мраморе, тело покрылось гусиной кожей. Рука качнула свечу, и горячий воск вновь оросил нетронутые прежде участки. В этот раз жжение не вызвало крика, наоборот — по губам скользнула слабая, болезненно-удовлетворённая улыбка. Боль отозвалась сладким, тянущим ощущением внизу живота, и облёгченный прерывистый выдох сорвался с губ Каракаллы.

***

Лукреция сидела, слегка подавшись вперёд, ладонь покоилась на коленях, большой палец медленно поглаживал золотой ободок кольца с зелёным камнем. Взгляд был опущен, ресницы дрожали от усиливающегося ветра, который щекотал лицо. Скрибония щебетала рядом без остановки — о грядущих планах, о новой ткани, привезённой из восточных провинций, о том, как многие матроны могли бы участвовать в благотворительности, но почему-то не делают этого. Молодая вдова кивала рассеянно, сохраняя вежливую маску внимательности. Это было не из пренебрежения, просто мысли давно унеслись прочь, туда, где ещё звучал в памяти глухой отзвук — взгляд Каракаллы, растерянный, отрешённый, когда он уходил с пира. Гета продолжал восседать во главе стола, поддерживая беседы с сенаторами, вставляя короткие, точные замечания, но прежняя веселость исчезла. Взгляд августа то и дело ускользал в сторону, туда, где за колоннадой исчезли неловкие шаги брата. В его позе появилось едва уловимое напряжение: плечи приподнялись, шея оставалась выпрямленной дольше обычного, движения резче. Император стучал пальцами по подлокотнику ложа, по резному краю стола, по рукояти кубка, и теперь Лукреция понимала, что эта привычка выдавала нервозность. Лукрецию терзало желание понять, что происходит. Невозможность открытого, прямого контакта лишь усиливала тревогу. Она смотрела на него прямо, без навязчивой откровенности, просто надеясь, что Гета заметит её взгляд и они смогут хотя бы без слов обменяться эмоциями. Молодой цезарь сидел, слегка наклонившись к одному из сенаторов, что-то говорил, опершись локтем о край стола, и кривил губы в подобии улыбки. Голова едва шевельнулась, как если бы он почувствовал жжение её взгляда на себе. Он знал точно, где она находится, избегая встречи глазами намеренно. Казалось, что если он посмотрит в её сторону, Лукреция сразу прочтёт в нём то, что он отчаянно старался скрыть. Пир шёл ровно, атмосфера оставалась стабильной, как он и рассчитывал, и Гета всеми силами хотел удержать свои эмоции в узде. Особенно для неё. Лукреция поджала губы, осознав, что император прекратил смотреть в её сторону ровно с того момента, как старший август покинул пиршество. В груди стало беспокойно. Она выдохнула, свела брови к переносице и пригубила вино, не отрывая взгляда от его профиля, попутно отвечая Скрибонии на очередную реплику. Так продолжалось довольно долго, пока она, устало, не отвернулась. В этот миг Гета наконец поднял глаза. Мгновение потребовалось, чтобы почувствовать его взгляд и вновь повернуться к нему. Он не успел отвести лицо, и их взгляды встретились. Губы его чуть приоткрылись, будто сдерживая внезапный порыв заговорить. Лукреция чуть качнула подбородком в немом вопросе: «Что-то не так?». Скулы Геты дёрнулись, выдавая волнение, раньше, чем он успел скрыть реакцию. Она метнула взгляд в сторону выхода, а он покачал головой в ответ в отрицательном жесте. В глазах девушки отразилась просьба и август вздохнул, вымученно, будто выпуская застрявший в горле воздух. Порыв снова постучать пальцами по столу Гета подавил, сжав ладонь в кулак и прикрыв ею рот, как человек, обдумывающий слова, перед тем как произнести. Молодая госпожа поднялась со своего ложа с той грацией, какую позволяла ситуация, учтиво прервав беседу со Скрибонией. Движения оставались лёгкими, естественными, взгляд – спокойным, но внутри всё сжималось в решимости. Она многозначительно посмотрела на императора, ясно давая понять, что сделает так, как решила. Гета сцепил зубы, но предпринимать ничего не стал. — Вы не заметили, супруга Папиррия тоже здесь? — тихо произнесла Лукреция, обращаясь к женщине рядом. — Мой покойный супруг был в хороших отношениях с её отцом. Думаю, мне удастся заинтересовать её, и она поучаствует в ваших новых сборах. — Было бы чудесно! — Скрибония оживилась, начала вертеть головой, выискивая объект разговора. Лукреция улыбнулась легко, чуть наклонив подбородок, и направилась прочь. Конечно, придётся действительно найти повод для разговора с упомянутой матроной, но сейчас предлог сработал. Она скользнула между ложами, растворяясь среди шумных групп, словно тень. Гета наблюдал за каждым её шагом, взгляд был напряжён, дыхание сбилось, пока он прослеживал, как её фигура исчезает в проходе между колоннами. Губы дёрнулись в мимолётной усмешке, обращённой к сенатору рядом. В груди вновь поднималось раздражение — на её дерзость, на брата, на собственную беспомощность. Мысли вернулись к Каракалле и тому, что тот мог натворить в подобном состоянии. В то же время внутри звучал другой, едкий голос: самому хотелось бы сейчас встать и плюнуть на всё, просто пойти за ней. Оставалось надеяться, что если произойдёт что-то непредвиденное, рядом окажется Квинт — единственный из слуг, кто умел справляться с безумием императора. Лукреция ослушалась — снова. Пусть и из благих побуждений, но сам факт раздражал его всё также остро, впиваясь иглой под рёбра. Но когда подопечная обернулась к нему, прежде чем покинуть пир, взгляд её был искренне благодарным, почти извиняющимся. Возмущение, сковавшее грудь, неожиданно отступило. В её поступке не было желания перечить, лишь та тревога, что он уже видел в её глазах утром, возле постели Каракаллы. И Гета разделял это чувство. Память подкинула образ матери — Юлии Домны, спешащей за старшим сыном в минуты его приступов. Тень её быстрой походки, тонкие пальцы, сжимающие полы туники, мягкий голос, полный заботы. Мысль обожгла горько: пошла бы Лукреция за ним, если бы именно он, без объяснений, сорвался бы прочь? Юлия Домна наверняка осталась бы на месте, сочтя, что младший способен справиться сам. И Гета действительно мог. У него просто не было другого выбора. Флавий наблюдал за молодой вдовой с того самого момента, как она, неожиданно для всех, села рядом с Каракаллой на трибуне арены. Не из подозрений, скорее из любопытства к этой внезапной расположенности старшего августа. Советник замер, чуть приподняв брови, когда взгляд выхватил её тонкую спину, скользящую вдоль колоннады. Глаза сузились, рот приоткрылся в беззвучном удивлении. Он, разумеется, видел, как Каракалла ушёл с пира, видел, как Гета остался. А теперь и Лукреция поднималась со своего ложа и уходила, и в её движениях было нечто самостоятельное. Не согласованное. Не оговорённое. «Интересно…» — только и подумал он, провожая взглядом, как она исчезает за мраморной аркой, растворяясь во влажной прохладе вечерних коридоров дворца. За столом Гета всё ещё смотрел ей вслед, неподвижный, с тяжёлыми веками, пока голос сенатора не прорезал пространство, возвращая обратно в разговор. Император медленно вдохнул, позволив воздуху наполнить грудь, затем выдохнул, плавно поворачивая голову к собеседнику. Лицо вновь обрело выверенную маску власти и сосредоточенности. Он вернулся в роль — хозяина пира, правителя Рима, человека, в чьих руках держится этот вечер и судьбы тех, кто собрался за его столами. Только сердце трепетало, как крылья пойманной в ладонь птицы.

***

Тонкий запах воска и благовоний висел в воздухе, густой, тягучий, как свежая смола. Тепло множества свечей, хоть и горело ярко, не могло прогнать надвигающуюся ночь полностью; оно лишь окрашивало тьму в оранжеватые отблески, превращая мраморные стены в мерцающие пластины янтарного света. Лукреция остановилась перед покоями, вход в которые стерегли преторианцы. Коридор утопал в относительной тишине, нарушаемой только негромкими дыханиями присутствующих и едва различимыми протяжными стонами, доносящимися изнутри спальни. Квинт стоял сбоку, сложив руки перед собой, взгляд его был опущен, как только вдова появилась в конце прохода. Стража не спешила пропускать её, переглядываясь с доверенным слугой, ожидая его решающего кивка. — Госпожа… — Квинт начал тихо, поднимая глаза с осторожностью. — Сейчас лучше не входить… август… не в духе. Лукреция глубже втянула воздух, оглядывая склонившихся слуг. Голос её прозвучал мягко: — Гета знает, что я здесь. Я войду. Слуга колебался. Во взгляде не было страха за императора — только беспокойство за неё и тень сомнения в правдивости её слов. — Пропустите. Или… можете уточнить у императора, — добавила она. — Если считаете, что стоит отвлечь его посреди пира. Квинт сглотнул, кожа на шее натянулась, и, отступив на шаг, он открыл путь, его ноги дрожали от внутреннего напряжения. Лукреция кивнула в знак благодарности, затем медленно, без лишней суеты, толкнула тяжёлые двери, скрываясь за ними в полумраке покоев. Сквозняк качнул фитили свечей, когда Лукреция переступила порог и замерла у самого входа, пытаясь осмыслить увиденное. Каракалла лежал распластанный на мраморе полов ближе к окну, лишь одна рука, брошенная в сторону, касалась края ковра. В другой ладони, приподнятой над телом, император сжимал свечу, с которой неровными каплями стекал воск, падая на оголённую грудь. Лукреция считала себя невосприимчивой ко многому, но не могла представить, что застанет его за таким… занятием? Он дышал часто, грудная клетка ритмично поднималась и опадала, каждый выдох срывался коротким стоном, когда новая порция горячей жидкости касалась кожи и стекала к боку или медленно к низу живота. Судя по множеству подсохших дорожек вдоль тела, Каракалла лежал так уже некоторое время, предаваясь мучительной сладости ощущения. Глаза были широко распахнуты, взгляд оставался прикованным к колеблющемуся пламени, он нервно облизывал пересохшие губы, задерживаясь языком на нижней. На присутствие Лукреции император не отреагировал, погружённый в свой болезненно-эротичный ритуал. Лукреция почувствовала, как сердце сжалось в груди, а по коже прошёл горячий прилив.Она сглотнула, прежде чем голос всё же сорвался: — Кара… Девушка не успела договорить, как Каракалла вздрогнул всем телом. Свеча качнулась в руке, пламя трепетнуло, едва не угаснув. Он рывком поднялся, принимая сидячее положение, и обернулся к ней с ошеломлённым выражением. — Нет… нет… — прохрипел, отшатнувшись и начал отползать в сторону окна. — Мне кажется… кажется… никого нет… Голос звучал высоким, срывающимся, почти писклявым, в нём слышалась такая беззащитность, что Лукреция почувствовала, как в груди болезненно сжалось. Она медленно опустилась на корточки, сохраняя расстояние, не делая ни малейшей попытки приблизиться, чтобы не спугнуть. Так она однажды приманила дикого кота, забредшего в дом холодным вечером. — Тебе не кажется… — проговорила почти шёпотом, стараясь вложить в слова всё тепло, на какое была способна. — Ты ушёл с пира, и я пошла за тобой. Мне… Я беспокоилась, Каракалла. Император застыл, прекратив нелепую попытку спрятаться, взор метнулся на браслет, который звякнул о мрамор. Лицо исказила гримаса, странная, противоречивая, между хищной ухмылкой и резким напряжением, когда уголки губ дёрнулись вверх. — Беспокоилась? — спросил он невнятно, не ожидая ответа. Глаза метались по девушке, цепляясь за каждую черту, будто проверяя, в самом ли деле она реальна. — Лу… — проговорил Каракалла, пробуя выдавить из себя имя, борясь с тускнеющей памятью. — Пчёлка, да… это я, — подтвердила Лукреция, перенеся вес на колени, чтобы начать медленно двигаться к нему. Ей было страшно видеть его таким. Всё внутри звало к двери, к бегству, но сам Каракалла в этот момент выглядел не ужасающе, а… жалко. Внезапно она поняла, почему Гета противился её желанию прийти сюда. Подобное зрелище не должен был видеть никто. И всё же, иррациональное, тяжёлое чувство жалости, потребность успокоить его, пересилили здравый смысл. Каракалла буркнул что-то нечленораздельное себе под нос и откинулся назад, упираясь ладонями в мрамор, разворачиваясь к ней полностью. Ноги подогнулись в сторону, оставляя его без остатка обнажённым — открытого, беззащитного, и в то же время странно опасного в своей наготе. — Стало скучно, вот и ушёл, — ухмыльнулся он, всё ещё до конца не уверенный, кто перед ним, одновременно хмурясь и обнажая нервный оскал. Лукреция видела, как едва заметно дрожит корпус, а руки слегка подгибаются в локтях от волнения. Горячий воск стекал по груди, остывая бледными, матовыми потёками. Медные пряди волос липли к лбу, тяжело ложась на брови и ресницы, обрамляющие широко раскрытые глазницы. — Я хочу подойти к тебе… Можно? — мягко спросила девушка. Каракалла замолчал, склонив голову к плечу, взгляд стал заторможенным, будто он пытался осмыслить её слова. Внутри всё клокотало и потому он медлил. Наконец, оторвав запястье от пола, август потряс рукой в воздухе, наблюдая, как золотой обруч на запястье вертится и поблёскивает в свете ламп. Затем коротким, отрывистым жестом дал разрешение. Лукреция начала перемещаться, осторожно переставляя ладони, не рискуя встать на ноги, и неторопливо пересекла комнату, пока не оказалась совсем рядом. Каракалла внимательно следил за её приближением, взгляд метался, но вновь и вновь возвращался к ней с болезненной сосредоточенностью. Лишь когда расстояние сократилось до вытянутой руки, он поднял указательный палец, требуя остановиться. Лукреция послушалась, позволяя ему рассмотреть её и оставив возможность самому преодолеть податься вперед, если захочет. Несколько долгих мгновений он изучал её, часто моргая, будто прогоняя наваждение. Затем всё же протянул руку и неловко, дрожащими пальцами, коснулся девичьей щеки. Лукреция обхватила его запястье, прижав ладонь к себе, чтобы дать ощутить присутствие полностью. — Всё хорошо… чувствуешь? — шепнула она. Каракалла мотнул головой в сторону, дыхание вырвалось коротким звуком, почти всхлипом. — Не лежи так… Давай хотя бы на ковёр, — сказала Лукреция спокойно, в интонации звучала изломанная забота, почти материнская. В этот момент он и вправду казался потерянным, большим ребёнком. Молодая вдова медленно протянула руку к свече, собираясь взять её хотя бы на время, чтобы император смог сдвинуться. Но Каракалла резко отдёрнулся, лицо исказилось раздражением. Брови снова сдвинулись, прорезав лоб глубокой складкой. — Нет, — процедил возмущённо. Свеча снова дрогнула, и капля воска упала на бедро. Каракалла пискнул коротко, но не выпустил предмет. — Тише… я не хотела тебя расстраивать. Хочешь, чтобы я ушла? — Нет! — выкрикнул он, звук болезненно ударил по ушам. — Тогда что мне сделать? — Останься… — сказал уже тише, на контрасте с прежней вспышкой. — Просто… не нужно трогать. — Тебя? — Меня можно. Август стал перебираться на ковёр, с неуклюжей концентрацией и когда расстояние сократилось до минимума, свободная рука перехватила Лукрецию за талию и притянула к себе. Нос уткнулся в пространство между её шеей и плечом, а свечу император отвёл в сторону, чтобы пламя не коснулось кожи девушки. — Всё в порядке… — произнесла она едва слышно, поглаживая его спутанные влажные волосы. Под ладонью Каракалла дрожал, словно натянутая тетива, и вдруг резко дёрнул её на себя, устойчиво садясь и заставляя сесть верхом. Пальцы сжали бедро, впиваясь в мягкую ткань туники. Горячее дыхание обожгло ключицу, лоб прижался к её подбородку. Каракалла вскинул голову, смотря снизу-вверх, медь волос коснулась губ девушки. — Мы вернёмся на пир… — решил он, звуча чуть более осознанно, чем прежде. — Я хочу лишь… немного побудь тут. Хорошо? — Конечно, — тихо ответила Лукреция, кладя ладонь ему на затылок, чтобы тот знал: она останется.

***

Окрашенное закатными всполохами море поднимало волны с низким гулом, ударяя в борта перегруженных судов. Римский флот продвигался медленно, с трудом рассекая нарастающую зыбь. Биремы и триеры шли вытянутой линией, словно связанные невидимыми цепями. Мачты гудели от натяжения мокрых канатов, красные паруса трепетали на ветру, словно пытались сорваться и исчезнуть в сгущающейся серой мгле. На палубе тяжёлой триеры с высоким тараном и резным носом стоял Марк Акаций. Плечи генерала покрывал промокший военный плащ, со сколотой бронзовой застёжкой у ключицы. Под ним темнела короткая походная туника, туго обтягивая грудь и бока, липнущая к влажному телу. Лицо с выступающими скулами и выбеленными солью висками оставалось спокойным, но взгляд был постоянно прикован к горизонту, где сгущались низкие тучи, гонимые резким юго-западным ветром. Эти воды, между скалистыми берегами Нумидии и Сицилии, всегда были коварны при перемене погоды, а сейчас, когда флот гружён добычей, пленными и оружием после падения последнего нумидийского города, — смертельны. Боги требовали своих жертв, и Марк знал: море редко оставалось милостивым к возвращающимся с победой. В трюмах, рядом с бочками соли, связками тканей и тюками оливкового масла, сидели рабы. Их тела шатались в такт медленному раскачиванию корпуса, цепи звенели гулко, вторя тяжёлым вздохам моря. Между ними, на грубо настеленных досках, неподвижно сидел Луций. Руки были связаны за спиной, волосы слиплись от запёкшейся крови и пота, неровно топорщились, а губы беззвучно шевелились, выплёвывая проклятия в пустоту. Внутри стоял едкий запах мочи и солёной воды, просачивавшейся через щели корпуса. Было холодно и сыро, и каждый новый наклон корабля отзывался в телах цепной дрожью. — Прикажи вести к ближайшей гавани, — произнёс Марк Акаций, не оборачиваясь к подошедшему центуриону. — Если попытаемся пройти до Мессаны этой ночью, половину потеряем. — Есть, генерал, — коротко ответил центурион, склонил голову и поспешил к корме, чтобы передать распоряжение рулевым. Корабль дрогнул, меняя курс, когда рулевое весло выгребло в сторону. Тяжёлая триера медленно разворачивалась, ведомая к узкой прибрежной бухте, где римляне обычно останавливались на пути из Нумидии — невзрачной, но надёжной стоянке для торговых и военных судов, чтобы переждать непогоду. Ветер завыл сильнее, волны ударяли в борта, забрызгивая помост и вбивая ледяную воду в каждую щель между досками. Гул моря стал рокочущим и непрерывным, словно под днищем бились звериные стаи, готовые вынырнуть на поверхность. Луций поднял голову, когда корабль перестал биться о волны в прежнем бешеном ритме, и движение сменилось тяжёлым качением на якоре у берега. В полутьме трюма его глаза встретились со взглядом другого пленника, но оба промолчали. Их будущее было отсечено, как ножом — теперь оставалось лишь дрожать в темноте, слушая рёв бури, не зная, кому суждено увидеть рассвет.

***

Он сидел под ней, голый, время от времени шмыгая носом в её ключицу. Вытянутая рука, державшая свечу, тряслась в локте от напряжения, удерживая пламя на безопасном расстоянии. Лукреция мягко гладила его плечи, чувствуя, как горячая кожа покрывается рябью мурашек под её прикосновениями. Пальцы скользили по выступам ключиц, по выступам мышц верхней части рук, по дорожке маленьких веснушек, рассыпанных на светлой коже. Как действовать дальше, девушка не имела ни малейшего представления. Обманчивое спокойствие августа могло перемениться в любой миг — это чувствовалось почти интуитивно, в том, как Каракалла замолк, перестав бормотать, словно внутри созревало какое-то решение. В том, как его ладонь, до этого мягко державшая её чуть выше бедра, теперь медленно, но уверенно усиливала хватку, вдавливая ткань туники в кожу. Лукреция старалась не выдавать тревоги, продолжая свои неторопливые, ласковые поглаживания, как если бы успокаивала дикое животное, внезапно оказавшееся во власти. Но внутри что-то тянулось в тугой узел, напоминая, что Каракалла в таком состоянии может быть совершенно непредсказуемым. И вдруг император резко двинулся. Голова поднялась, взгляд рванулся к её лицу, и скоропостижность этого рывка, пусть и неосознанная, передалась всему телу. Их равновесие нарушилось: Лукреция почувствовала, как заваливается назад, мышцы живота мгновенно напряглись, и она оторвала руки от его плеч, чтобы выставить их за спину, спасаясь от падения. Оба пошатнулись, свеча в ладони накренилась, и горячая капля воска сорвалась, упав девушке на бедро, чуть выше колена, туда, где задравшаяся туника обнажила кожу. Каракалла, растерявшись и напрочь забыв о пламени в руке, резко подался вперёд, чтобы поймать Лукрецию. Она шумно втянула воздух сквозь сжатые зубы, когда тело замерло, опираясь на выпрямленные руки, упершиеся в короткий ворс ковра. Девушка всё ещё сидела верхом на его бёдрах, не успев соскользнуть. Острая боль от раскалённой жидкости полоснула по чувствительной коже. Брови нахмурились. Вокруг тлел плотный запах масел и пота, а тихий треск фитиля в пламени заполнял тишину, будто всё пространство сузилось до этого зыбкого мгновения. Каракалла сосредоточился на дорожке застывающего воска, наблюдая, как она мутнеет, цепляясь за кожу белесыми хлопьями. Затем медленно поднял глаза, пытаясь уловить реакцию Лукреции. Перед ним застыло лицо с удивлённо приоткрытыми губами и лёгкой тенью возмущения в напряжённых скулах. Император коснулся бедра, гладя подушечками пальцев обожжённое место, и широкая усмешка расползлась по губам. — Горячо? — спросил звонко, почти весело. — Больно? Смех вырвался резким толчком из груди, расколов тишину. Каракалла подался вперёд, уткнувшись лбом в грудь девушки. Свеча в руке наклонилась вновь, и прежде чем Лукреция успела вымолвить хоть слово, новая капля упала на кожу, чуть выше предыдущей, оставляя за собой неприятное покалывание. Она дёрнулась от боли, и тут же раздалось раздражённое цоканье, когда император, почувствовал попытку отстраниться. — Тише… — зашипел, приближая лицо, чтобы разглядеть каждое трепетание ресниц, каждый нервный вздох. Лукреция беззвучно раскрыла рот, отчаянно желая возразить.— Тебе понравится… Губы коснулись щеки, скользя по скуле, оставляя влажные, смазаные поцелуи. Линия движений спустилась ниже, к краю челюсти, туда, где кожа была особенно чувствительной. Каракалла попытался подтолкнуть, заставить прижаться к нему, обнять, как прежде, но её руки остались на месте. — Сними это… — шипел он. Пальцы прошлись по складкам туники, зацепились за фибулы, украшенные мелкими узорами, на плечах. Они поддались, и верхний слой одежды скользнул вниз, обнажая тонкий слой полупрозрачного шёлка, прилипшего к телу. Тёплая ладонь Лукреции легла в его волосы, скользнула по рыжим прядям, приглаживая их к затылку. Сердце билось с такой силой, что отдавалось в горле глухим, болезненным толчком, пока мир вокруг сужался до горячего дыхания. Девушка молчала, так и не понимая до конца, чего именно хочет император.Порывистая смена его настроения застала врасплох. Она не была против близости, но понимала слишком ясно: Каракалла скорее стремился затянуть её в игру, правила которой оставались неясными, и принимать их безоговорочно было страшно. — Тебе лучше? — Пчёлка, — перебил август, продолжая возиться с её одеждой. — Сними. — Но… — Лукреция накрыла его руку своей, решаясь всё же понять, чего он хочет на самом деле. — Я сделаю, как просишь, только… говори со мной. Я не понимаю, и от этого… — Пугаю тебя? Высокий смешок разрезал тишину, колкий, неприятный, будто ржавое лезвие заскребло по камню. — Да, — честно призналась Лукреция. Она выдержала короткую паузу, прежде чем добавить, не зная, стоит ли это озвучивать. — Но… я не хочу уходить. Император перестал шевелиться, взгляд стал рассеянным, словно он обдумывал её слова, позволяя паузе растянуться. Лицо оставалось непроницаемым, выдавала только дрожь в пальцах. — Когда тебя не было… несколько недель назад, — наконец произнёс он, голос звучал тише, будто говорил сам с собой. — Я лежал в твоих покоях один. Сюда влетела пчела. Она села на стену сначала, а потом спустилась на мою ногу… наверное, из-за того, что я ворочался. Каракалла позволил мыслям течь свободно, ощущая, как девушка постепенно расслабляется, слушая его странный, никак не связанный с происходящим рассказ. Но император говорил, как она и просила. Продолжая стягивать с неё одежду, август не встретил сопротивления — Лукреция сама сползла с его колен, облегчая задачу. Не по собственной воле, скорее следуя его молчаливым, резковатым движениям, без слов. — Знаешь, меня никогда не кусали пчёлы, — произнёс Каракалла, голос звучал почти задумчиво. — Мать говорила, я был шумным мальчишкой, всё время носился по садам, и они садились на меня… но жало всегда доставалось Гете. Ты бы слышала, как он визжит, — губы дрогнули в короткой улыбке. — Жаль, что ты этого не видела. Справившись с одеждой довольно быстро, он поднял указательный палец, медленно вращая им в воздухе, давая понять, что хочет, чтобы девушка повернулась. Его прежняя порывистость и нервное напряжение сменилась странной, почти пугающей сосредоточенностью. Лукреция слегка поёжилась, сидя на ковре абсолютно обнажённая, и сдержала порыв оглянуться через плечо. Каракалла пододвинулся сам, коснулся её спины и принялся разбирать сложную причёску, вытаскивая из тёмных волос золотые заколки и медленно расплетая тугие плетения. — А та, в твоих покоях, укусила меня, представляешь? — продолжил Каракалла, выдыхая слова спокойно, почти отстранённо. — Может, потому что брата рядом не было. Хотя… это оказалось не так больно, как я думал. Только нога опухла. Я хотел показать тебе тогда, у зверинца… но забыл. Я часто забываю. — Часто? — осторожно спросила Лукреция, чувствуя, как несколько локонов падают на плечи, освобождённые от заколок. — Это не так важно, — отмахнулся император, его пальцы продолжали разбирать оставшиеся плетения. — Как-то одна жрица сказала мне, что чтобы слышать богов лучше, нужно завязать глаза. Глаза отвлекают, говорила она. Я пробовал… но мне не нравится темнота. А ты боишься темноты? — Никогда не замечала за собой, — ответила Лукреция, волосы полностью рассыпались по спине и груди тяжёлыми тёмными волнами, касаясь голой кожи, чуть влажной от духоты ночи. — Сиди, — тихо велел он. За спиной послышалось шлёпанье босых ступней по мрамору, затем быстрое копошение в одном из сундуков, стоявших у стены. Лукреция не оглянулась, только сидела, погружённая в мысли о сказанном. Бессмысленный набор слов, если вдуматься, но в голосе Каракаллы было нечто завораживающее. Даже его высокая тональность, звучала удивительно мягко. Неожиданно на глаза легла плотная, но нежная ткань, полностью лишая света. Девушка дёрнулась, инстинктивно потянувшись к лицу, чтобы убрать преграду, но за спиной раздалось цоканье. Император, вернувшийся к ней, быстро перекинул концы повязки и завязал узел на затылке, достаточно плотно, чтобы не соскользнула, но без грубости. — Слышишь… — пересохшие губы коснулись её бледного плеча, обжигая дыханием. — Богов слышишь? — Только тебя… слышу, — сказала Лукреция почти шёпотом, сама не зная, почему голос прозвучал так тихо. Август коротко хохотнул. Темнота лишила её опоры в пространстве, и каждый шорох теперь отдавался в теле сильнее. Горячие ладони медленно скользнули вдоль предплечий, опустились по бокам, сжимая, а затем вернулись к затылку, путаясь в распущенных прядях. — Тогда слушай… внимательно, — проговорил Каракалла, глубоко вдохнув, нос зарывался в её волосы, вбирая запах тела. Следующий звук был похож на короткий всхлип, почти детский, но затем император сильно смял её бока сильнее, проверяя, сколько боли способна вынести. Лукреция вскрикнула, не столько от боли, сколько от неожиданного контраста в его прикосновениях. — Представь… — прохрипел август, прижимая её к себе со спины так плотно, что каждый изгиб его тела ощущался углом, а член вплотную прижался чуть выше поясницы. Лукреция сидела, тогда как он стоял на коленях позади. — Что… никого, кроме меня… не существует. — Каракалла, я… — Просто представь. Прикосновение исчезло лишь на миг. Слабый гул перемещения по полу отозвался в тишине, и затем император снова вернулся, опустившись рядом. Дыхание коснулось её затылка, а потом по выступающей бедренной косточке растеклась капля воска, медленно ползущая к лобку. Девушка вздрогнула, резко толкнулась назад и прижалась к нему всей спиной. Каракалла перехватил за плечо, обвивая рукой, притягивая ещё ближе, будто пытаясь слиться с ней в одно целое. — Не нужно… делать больно, — выдохнула Лукреция, был слышен испуг в интонации. — Разве я причиняю боль? Это приятно. Смотри. Воск снова пролился, на этот раз по вытянутой ноге, растекаясь ниже, обжигая колено. Ощущения с завязанными глазами обострялись до оглушительности. Саднило так, что возникло непреодолимое желание потереть обожжённое место, но вместе с тем от горячих капель по жилам разливалось странное, глубокое тепло. — Не стал бы причинять боль. Даже если ты… красива, когда тебе больно. Ляг. — Печёт… — Пройдёт. Ляг. — А если мне будет страшно? — Но я здесь. Я всё вижу. — Не… — Сделаю так ещё раз, — в его словах слышалась улыбка. — Если попросишь. Потом. Ляг, — добавил Каракалла, на этот раз с такой твёрдостью, что Лукреция послушно распласталась на ковре. Он вновь отстранился. Где-то сбоку послышался шорох, глухой звон. Лукреция услышала, как император открывает крышку. В воздухе разлился густой запах масла, смешанного с горькой миррой — аромат, знакомый по римским термам. Она не сразу поняла, что замыслил Каракалла, пока его ладони, смоченные тёплой жидкостью, не скользнули по животу. Масло лилось тонкой струйкой, ложась горячим следом, но не обжигая — август лил его медленно, растягивая мгновение. Его пальцы размазывали благовоние широкими движениями, растирая от рёбер вниз к бёдрам. При каждом касании дрожь пробегала по позвоночнику, тепло вползало под кожу и раскрывалось внутри сладким, томящим спазмом. Его руки были не тяжёлыми, напротив, — удивительно гибкими, с точными, как у скульптора, движениями. В касаниях — лишь ласковое внимание, от которого воздух вокруг становился насыщеннее , а её дыхание — короче. — Заведи руки вверх… а ноги… раздвинь… — пробормотал Каракалла. Ладони скользнули выше, к груди, размазывая тёплое масло по рёбрам, обводя ареолы медленными кругами, но сосков он пока не касался. Мышцы Лукреции напряглись, она не подчинилась приказу, сцепив зубы. Память хлестнула, как пощёчина, вернув к призраку прошлого — тому дню, когда всё происходило не с ней, но при ней. Мальчишка, дрожащий под ладонями супруга, без масла, без мягкости, только сухая рука мужчины… Этой ассоциации оказалось достаточно. — Прекрати, — зашипела она, не сумев удержать вспыхнувших эмоций. Гримаса, исказившая молодое лицо, выдала её состояние, хотя сама вдова этого не осознавала. Всё внутри было оголено до предела — лишенная зрения, она теряла привычный контроль. — Почему? — Вспоминаю… Я не хочу помнить… но всё равно… Каракалла понял, замедлив движения. По её выражению было ясно, что воспоминания приносили боль. — Расскажи. — Не заставляй. Лёгкая тень улыбки исчезла с его губ. Отказ раздражал, но желание продолжить было сильнее. Не найдя слов, он наклонился, впечатывая в неё поцелуй. Кувшин с маслом остался в стороне, а скользкие ладони вновь легли на грудь, чуть сдавливая. — Я просил слушать… внимательно, — отозвался император, оторвавшись от её рта. — А ты думаешь… Забудь всё и представь, что кроме меня… никого нет. Лукреция лежала, неподвижная после прерванного поцелуя. Глубоко вдохнув, попыталась расслабиться. Каракалла, восприняв её молчание как согласие, провёл ладонью дальше, будто хотел смазать маслом каждый сантиметр её тела. — Такая белая… как статуя. Наклонившись, он коснулся губами её живота, затем груди — осторожно, почти трепетно. Пряди волос щекотали кожу, оставляя ощущение его близости ещё острее. Каракалла скользнул ниже, но остановился, прижав лоб к животу. Его выдох опалил, влажный и жаркий, и Лукреция ощутила, как ниже пупка всё сжалось в болезненно-сладком спазме. — Заведи руки вверх… и раздвинь ноги, — скомандовал он снова. — Слушай меня… Я не причиню тебе зла, пчёлка. Я ведь… никогда не обижал тебя. Девушка не стала возражать, лишь приоткрыла губы, выпуская неглубокий, дрожащий выдох, и наконец подчинилась, сделав так, как он просил. Август провёл ладонями по её рукам, осторожно скрестив запястья над головой, а затем медленно опустился ниже, растирая пальцами каждую линию от бёдер к лодыжкам, обхватив их на мгновение, будто застегнул невидимые кандалы. Всё это время его губы касались её — ключицы, груди, живота, икр, оставляя едва ощутимые следы прикосновений. Задержавшись у паха, Каракалла водил подушечками пальцев по выступающим тазовым костям, чуть выше лобка. Тело поддавалось невольно, едва выгибаясь навстречу, лишь оставляя конечности неподвижными. Лукреция услышала биение собственного сердца, сливающееся с его дыханием. Одна ладонь легла ей на грудь, сдавливая мягкость, а затем август склонился ниже, прижавшись к внутренней стороне бедра, вдыхая её запах, прикусывая кожу на внешней части. Один из зубов впился острее, и Лукреция дёрнулась, не сдержав лёгкого ёрзания. — Не шевелись… — прошептал он, реагируя на попытку передвинуть бёдра. Из её горла вырвался рваный, невольный вздох, прежде чем слова сорвались с губ: — Ты будешь… кусать меня и дальше? — Такая… забавная, пчёлка, — обронил Каракалла со странным, нервным смешком. В этом звучании было то безумие, что не ранит, а раздевает до самой души, оставляя обнажённой перед ним и всем миром, прозрачной, как пламя масляных ламп, горящих где-то в глубине покоев. Лукреция дышала тяжело и отрывисто. Ткань на глазах напиталась влагой от пота, а язык то и дело слизывал сухость с губ, но ей всё равно казалось, что воздуха не хватает. Ладони августа продолжали скользить по её бёдрам, животу, размазывая масло, иногда чуть надавливая, как будто проверяя, как пружинит плоть под рукой. А потом она почувствовала его дыхание у самого уха. — Я представлял тебя и его каждый раз, когда был с кем- то — голос был удивительно ровным. — Мне снился дождь на террасе. Ты тоже пришла за мной тогда, как сейчас. Лукреция поморщилась, голова звенела и мысли трудно собирались в логические цепочки. Да и то, что говорил Каракалла не имело никакого смысла. Она почувствовала, как член твёрдый, горячий, прижимается к её бедру, чуть трётся, оставляя липкий след. — Никто не идёт за мной… — шепнул август. — Кроме вас… Смысл этих слов мог бы относиться к брату. Однако девушка не знала, что Каракалла имел в виду совсем другого человека, чьё присутствие когда-то облегчало приступы, так же, как сейчас её. Он опустился между её разведённых бёдер. Его волосы коснулись паха, мимолётно щекоча. Девушка стиснула зубы, сдерживая стон, подступивший от жара, вспыхнувшего внизу живота. Язык императора двигался быстро, но не глубоко; несколько скользящих движений по чувствительной плоти; он не задерживался там, где она жаждала. Бёдра дёрнулись сами собой, инстинктивно стремясь прижаться к его лицу, найти то прикосновение, что разожгло бы её окончательно. Каракалла коротко рассмеялся и тепло его рта накрыло промежность, вызывая горячую волну, проползшую вверх по позвоночнику. На смену языку пришли пальцы; масляные и подвижные, указательный и средний медленно погрузились в неё по фаланги, растягивая и раскрывая с почти торжественной неторопливостью. Он знал, что делает, знал так, как знает человек, коснувшийся сотен женских тел – рабынь, жриц, наложниц – но сейчас в нём царило нечто другое, неописуемое; восторг, смешанный с жадным вниманием. Глаза Каракаллы были широко распахнуты, взгляд пристальный, вбирающий каждый её отклик. С ней игра становилась настоящей. В ней, в её реакции, не было ни капли притворства. Её желание было реальным, и именно это сводило его с ума. Движения оставались неторопливыми, но каждый нажим был точен. Подушечкой большого пальца он коснулся клитора в нежном поглаживании. Лукреция не сдержала короткого, пронзительного стона. — Вот так… — довольно выдохнул август. — Вот так… правильно… Император не ускорялся. Его губы скользили по животу и выше, оставляя влажные следы. В какой-то момент Каракалла приподнялся, наклонившись к её лицу; пряди волос коснулись скулы, провоцируя тонкое покалывание под кожей. Его губы накрыли её рот. Сначала мягко, почти осторожно, но поцелуй быстро стал требовательным, настойчивым, с той жадной глубиной, от которой Лукреция застонала. Август ответил высоким, сдавленным звуком, и его язык проник в её рот, двигаясь жёстко, тщательно, будто он пробовал её впервые и хотел запомнить каждый возникающий вкус, каждую исходящую вибрацию. И пока их рты оставались слитыми, раскалённая капля воска обожгла левую грудь, сильнее прежнего. Каракалла, ещё раньше забрав с собой подсвечник, во время похода за кувшином с маслом, теперь поставил его ближе. Лукреция вскрикнула ему в губы, выгибаясь дугой, но он прижал её обратно к ковру собственным весом, не разрывая поцелуя. Движения внутри стали чуть быстрее, но всё такими же глубокими и тягучими, заставляя её терять эфемерные остатки контроля. — Не делать так больше? — с невинной издёвкой спросил он. — Не делать…? Каракалла прижался лицом к её шее, обняв так крепко, что перехватило воздух, и замер, оставаясь внутри неё пальцами, тяжёлый и тёплый сверху. Лукреция ощущала, как жжёт опалённая грудь от соприкосновения, слышала неровный, сбивчивый ритм его сердца, и, вопреки раздражению, захотела обнять его в ответ. Ответа на вопрос так и не последовало.

***

Вечернее небо сгущалось, перетекая оттенками в чёрный сумрак. Всадник, закутанный в тёмно-серый плащ, въехал в ворота Капена. За его спиной оставались длинные мили Аппиевой дороги, выложенной тесаным камнем, с торчащими вдоль обочин надгробиями и семейными мавзолеями, но здесь, у входа в Рим, уже начиналась городская жизнь. Факелы караульных постов отбрасывали колеблющиеся блики на широкую проезжую арку и каменные плиты мостовой. Гонец не держал поводья крепко; лишь вжимался в седло, сливаясь с измученным животным, чтобы не рухнуть вместе с ним от усталости. Лицо, обожжённое ветрами дороги, казалось высеченным из сухого дерева: растрескавшиеся губы, прищуренные от ледяного ветра глаза, сутулая от чрезмерного напряжения спина. Он нёс приказ легата августа в Нижней Мёзии – командующего войсками на нижнедунайской границе, отвечавшего за безопасность рубежей и соблюдение мира с сарматскими союзами. Весть, запечатанная его печатью, предназначалась только императорам в Палатинском дворце. Городская стража поста перед подъёмом на Палатин подняла факелы, чтобы разглядеть всадника в ночной дымке. Завидев кожаную перевязь с печатью легата, воины молча расступились, освобождая проход. Конь, спотыкаясь, перешёл на быстрый шаг, когда ровная мостовая приняла на себя тяжесть его измождённых ног и разбитых подков. Ночной Рим дышал запахом горящих лампад, дымом кухонь и поздними голосами лавочников. Масляные светильники мерцали в нишах и над входами домусов, выхватывая из темноты отдельные лица прохожих и тени мулов, тащивших телеги с амфорами. Гонец не сбавлял хода. Путь на Палатинский холм казался бесконечным. Мощёная дорога, петляя между храмами и статуями, вела всё выше, пока наконец перед ним не выросли мраморные колоннады дворца, освещённые рядами факелов. У входа уже стояли преторианцы. Двое стражников выставили вперёд щиты, загораживая проход. — Назови имя и цель прибытия, — произнёс трибун преторианцев, не приближаясь.