-39- О пыли, что меняет воздух, о тех, кто ждёт падения, и о прощании.Часть 2.

"Concordia res parvae crescunt, discordia maximae dilabuntur."

«В согласии малое растёт, в раздоре величайшее рушится».

— Саллюстий.

Они остановились у главных ворот. Оттуда донёсся оклик часовых, затем — глухой скрип кованых петель, когда створки с тяжёлыми железными накладками начали медленно расходиться. Изнутри вышел человек в дорожном палудаментуме, перекинутом через плечо поверх кольчужной брони. По краю подола и на плечах виднелись короткие птеруги из плотной кожи. Невысокий, но широкоплечий, с сухим, обветренным лицом, он остановился у самого прохода и склонил голову в формальном приветствии. — Назовитесь, — произнёс коротко. Марк Цецилий и другой сенатор выехали вперёд, подводя коней почти вплотную к офицеру. Оба назвали свои имена и представили весь состав делегации. — Прибыли по распоряжению Августов, с дипломатическим поручением. В сопровождении уполномоченных и переводчика, — отчеканил Цецилий. Голос ровный, без растяжек, с той сдержанной манерностью римской выучки — уверенность человека из самого центра власти. При этих словах он подал вперёд кожаный футляр с восковой табличкой с печатью, подтверждающей их полномочия и право въезда. Офицер кивнул. Движения были выверенными, с должным уважением, но в воздухе всё же скользнула едва ощутимая нота недовольства, сплетённая с осторожным недоверием. Возраст придавал ему вид человека, повидавшего немало высокопоставленных послов и знавшего цену каждому слову и жесту. Лукреция оставалась в седле. Пальцы уверенно держали поводья, взгляд медленно скользил по зубчатым стенам, сторожевой башне, тяжёлому штандарту, колышущемуся под ветром. Щёк касался сухой порывистый воздух, в котором смешались пыль и запах нагретого камня. Путь, казавшийся бесконечным, подошёл к концу, и теперь она въезжала в место, о самом решении посетить которое велись споры.

***

“ Лукреция прошла в помещение, сохраняя спокойное выражение лица. Она уже знала, что император ответил отказом на осторожное предложение советника — использовать молодую вдову в качестве вспомогательного участника делегации. Более того, пыталась завести этот разговор с Гетой ещё до собрания, ночью, после того как они втроём вышли из купален. Но он не дал договорить, слишком заведённый от новостей, а распалять ссору ей не хотелось. Вопрос о её полезности так и остался висеть в воздухе, не находя ни ответа, ни решения. Гета сидел в кресле у стола, склонившись над раскрытым пергаментом. Прочитанное уже не раз прошло перед глазами, но август, заметив вошедшую, предпочёл сделать вид, что сосредоточен, потирая виски в попытке заглушить головную боль — следствие бесконечных споров, выкриков и неутверждённых до конца решений. Нужно было держать фокус на одном конкретном событии, но мысли упрямо рассыпались, путая паутину опасений, предположений и собирая воедино обрывки взглядов, брошенных вполголоса фраз сенаторов и воспоминаний, как сегодня его перебивали. Снова. — Я только вернулась, — Лукреция заговорила спокойно. — Не нашла тебя в покоях и всё же хотела бы сказать кое-что. — Плохо выбрала время, — отрезал август, не поднимая взгляда. — Дай хотя бы договорить… — Хочешь снова обсудить ту, невероятно глупую, идею, что озвучила ночью? — Гета резко поднялся, и голос сразу сорвался выше обычного. — Ты ведь не хотела ссоры, помнишь? Иди к себе. — Гета… — Лукреция? — уголок губ дёрнулся, искав лицо лёгкой гримасой, в которой слышалось насмешливое терпение. Накопленная за день злость поднималась, как вино, которое наливают в чашу, — только вот объём негодования грозил перехлестнуть край. — Выслушай меня, прошу. Не намерена злить тебя, но считаю, что имею право озвучить свои мысли. Ладонь императора с силой ударила по краю стола — пергаменты вздрогнули, бокал с разбавленным фалернским звякнул. — У вас с Каракаллой есть одна общая, до крайности раздражающая черта. Ни ты, ни он не умеете замолчать, когда я прошу об этом. — О, ты просто предпочитаешь слушать лишь себя и тех, кто заранее согласен, — парировала она. — Хочешь знать, что он предложил? Перебить всех, до кого можно дотянуться быстро. Для начала. — И будто я собираюсь сказать то же самое… Да, я римлянка уже давно, но войны своему народу не желаю, и даже мысли подобной не держала. Гета сделал шаг ближе: — Достаточно. Ты останешься в Риме. С варварами разберутся те, кому это будет поручено. Никто не рвётся воевать на границе, вопрос по которой закрыли ещё при моём отце. Но это не значит, что не начнут, если придётся. — Ты не понимаешь моих людей. Это было очевидно на прошлых переговорах. Мир тогда был чудом — чудом, достигнутым, как я теперь понимаю, немалыми усилиями с обеих сторон. А ты сейчас говоришь мне — если придётся. Это уже звучит как готовность к войне при малейшем недопонимании. И сейчас, когда вы только что одержали победу в Нумидии, а люди в самом сердце империи недоедают… Я не утверждаю, что являюсь даром богов, способным остановить бурю, но выслушай меня! — С каких это пор ты так глубоко размышляешь о благополучии державы? — Гета скривился. — Если я захочу твоего мнения, задам, чёртов, вопрос сам, Лукреция. — Почему же римской матроне не думать о благосостоянии империи? — вспыхнула молодая госпожа, как всегда отвечая слишком резко. — Народ, частью которого я сейчас являюсь, тревожится. Стоило бы радоваться, а не кусать на опережение, словно злой пёс. Сарматы не такие, как вы. У них иные принципы, прямой взгляд, слова — в лоб, а не между строк. Двойственность и полунамёки только распалят пожар. Кто из твоих сенаторов способен говорить прямо? Это никогда не случалось прежде. Рассказывал ли тебе отец или наставники, какие скандалы вспыхивали на переговорах из-за римского лицемерия и вечных торгов? — Там будут дипломаты, сенаторы, военные. Те, кто примет решение, опираясь на опыт прошлых событий. — Старик Нумерий был на прошлых переговорах, — Лукреция шагнула ближе, голос дрогнул, — сармат по рождению, разве ты не знал? И не зря он там был. Клянусь богами, если бы не его осторожность, война тогда так и не закончилась бы. — Мир — заслуга переводчика, по-твоему? — Его заслуга в том, что он передал смысл слов точно, без того едва сдерживаемого неуважения, которое сочится с римской стороны. — Не сравнивай себя с… — Ах да, точно. Помню, как ваши послы были недовольны самим фактом присутствия сарматских женщин в совете и в делегации. — Это небезопасно, если уж на то пошло. — Хорошо… найдите другого переводчика. Найдите сармата, которому доверяете настолько, чтобы он говорил со своими от имени… потенциального врага. — Они варвары! — Они люди, Гета! Как и я! Не говори так, будто я никогда не имела к ним отношения. — Тогда кто ты сейчас, раз уж на то пошло? — Чт… неудивительно, что весь твой совет собирается и надрывается, вы бросаете темы в воздух, не доводя ни одну до конца. Оба слишком напряжённые, чтобы стоять на месте, мерили комнату шагами, обмениваясь резкими репликами. Внутри Геты всё снова рвалось на крик — так же, как большую часть дня. Лукреция вторила этому напору, скорее из бессилия, чем в надежде, что громкий тон способен разрешить спор. — Ты моя… подопечная! — голос Геты хлестнул, как удар. — И что бы ты там себе ни воображала, ты никуда не поедешь. Я запру тебя в покоях, если не прекратишь этот разговор прямо сейчас, и выйдешь ты оттуда только в день начала игр — клянусь. — Так посади меня в темницу насовсем! — почти выкрикнула она. — На игры я всё равно не собираюсь являться, раз уж на то пошло. Столько времени прошло, а ты всё так же пренебрегаешь мной, несмотря на то, что я ясно и открыто дала понять — я на твоей стороне. — Уверена, что понимаешь, что значит пренебрежение? — Ты был прав в одном — этот разговор не стоило начинать. Пока я послушна — ты доволен. Пока молчу — полезна. А как только осмелюсь выразить своё мнение, ты сразу вспоминаешь, что я “подопечная”. В этот момент дверь приоткрылась. В проёме возник Флавий — с табличками и свитками в руках. Он замер, уловив голос Лукреции, и не сделал ни шага вперёд, оценивая развернувшуюся сцену: взъерошенную позу августа, напряжённо сжатый кулак, слегка сбившийся набок лавровый венок на рыжих волосах. Лицо Геты было бледным, откровенно выдавало злость; сведённые брови прорезали морщины по всей переносице, словно перед особенно резким выпадом. Лукреция стояла спиной, но по жёсткой линии плеч угадывалось то же внутреннее напряжение. Молодая вдова коротко обернулась, чтобы посмотреть, кто вошёл. — Скрибония уже упомянула гонца, — намеренно начала она. — Значит, слухи пошли. И если за пределами дворца это обсуждают, ты не удержишь их долго, как бы ни хотел. Решение придётся принимать немедленно. Взгляд советника скользнул к ней — почти одобрительно. Подбородок едва заметно кивнул, губы плотно сжались; про слухи он знал и сам. Именно поэтому и вернулся, держа в голове несколько возможных ходов. Но уже через миг понял, что слишком явно выказал согласие. Гета кипел. — Хочешь что-то добавить? — брови августа взлетели, глаза расширились. Со стороны эта внезапная перемена мимики выглядела угрожающе. — Я… — Флавий и впрямь на миг растерялся, осознавая, что волей случая оказался в центре спора, личного, хоть и с политическим подтекстом. Склонил голову в почтительном кивке, нарочито углубив поклон, и медленно начал пятиться к двери. Советник прекрасно знал, когда стоит отложить разговор — даже самый важный. Дверь за ним закрылась почти беззвучно. — Ты! Гета почти выкрикнул, резко делая несколько шагов к Лукреции. В этот миг ему действительно хотелось ударить её — не ради демонстрации силы или превосходства, а от переполненности чувств. Удивительно, но при этом август не ощущал унижения. Флавий видел достаточно, чтобы не смутиться и не удивиться даже их ссоре; слишком многое видел, что касалось Геты и Каракаллы. Просто в этот момент Лукреция казалась невыносимо раздражающей в своём пустом и затяжном споре, и порыв грубо заставить её замолчать казался почти оправданным. Память подбросила неприятный эпизод из недавнего прошлого, и Гета решил сорвать злость на ближайших предметах. Ладонь вновь обрушилась на край стола, как в начале разговора, но этого оказалось мало. Рука скользнула по поверхности, сметая пергаменты, таблички и прочие мелочи. Удивительно, что кубок с вином остался невредим. Выплеск ярости принёс частичное облегчение. Желание ударить ушло, но, возможно, хватило бы ещё пары слов с её стороны — и всё вернулось бы. Император застыл, тяжело дыша, упершись ладонями в стол, и сквозь зубы процедил: — Разговор закончен. Иди. К себе. Лукреции следовало бы остановиться, но пыл не угасал; их чувства по отношению к друг другу, в моменте, были чем-то схожи. Тем не менее, рациональная часть упрямо толкала к двери, и этот внутренний голос она проигнорировала. Раздражение било так сильно, что хотелось выплеснуть его немедленно, но вредить императору прямо не собиралась. Молодая вдова прошла вперёд, минуя его, переступая через разбросанные бумаги, скользя взглядом по рукам августа, всё крепче сжимавшимся на краю стола. Они встретились глазами; Гета коротким движением подбородка бросил предупреждающий знак и теперь уже только взглядом указал на выход. Лукреция скривила губы в полуулыбке и, обходя стол с противоположной стороны, не разрывала зрительного контакта. Шла медленно, почти нарочито. Вдруг ладонь скользнула по полированной поверхности, и резким движением она сбила ранее уцелевший бокал — в противоположную от бумаг сторону. Удар о стену прозвучал громко, вино брызнуло по мрамору алыми пятнами. Гета произнёс нечто глухое, нечленораздельное, и резко метнулся за ней. Стол разделял их, вынуждая августа сместиться влево. Лукреция скользнула прочь — не к двери, а просто подальше от него. — Лишу всех привилегий, имени и статуса. Сделаю рабыней, запру в темнице, а когда надоест — велю продать на рынке! — слова вырывались сами, ведомые яростью. Поймать её никак не удавалось: Лукреция лавировала вокруг стола, не позволяя приблизиться. — Как жестоко, Гета! — откликнулась она с колкой насмешкой. — Жаль, что для усмирения женщины тебе, похоже, понадобится помощь, ведь сам ты меня даже догнать не можешь. Внезапно август взобрался на стол. Лукреция невольно выдохнула короткое, удивлённое «о». Гета двинулся прямо к краю, выбрав момент, чтобы спрыгнуть и перехватить её. Она метнулась прочь, но он успел: неожиданно ловко соскочив, ухватил ладонью за волосы, натянул тёмные пряди, а затем рывком притянул обратно, зафиксировав затылок и сжав горло второй рукой. Они оба замерли, дыша прерывисто. С усилием Гета развернул её лицом к себе. — Ты… намеренно меня провоцируешь? — голос стал тихим, отдавая хрипотцой. — Я задушу тебя прямо здесь, и никто… Хватка дрожала от ярости, будто он готов был разорвать девушку на куски. И вместе с тем по низу живота прокатилось неприятно острое, колючее возбуждение — обоюдное. Гета наклонился ближе, продолжая шептать угрозы, перечисляя способы расправы, и губы невзначай коснулись её губ — сначала едва, затем ещё раз. Лукреция подалась вперёд, и август позволил, чтобы их тела соприкоснулись. — Не думай, что я не могу, — заключил он, имея в виду все только что перечисленные способы убийства. — Мне нужно было уйти, когда ты сказал. — Доходит медленно. — Ты будешь душить или нет? — Лукреция, боги тебя раздери, замолкни. — Это избавит меня от переживаний… и, по всей видимости, тебе станет легче. Гета стиснул зубы, подбирая слова, но она опередила его, поцеловав уже полноценно. После вспышки ярости жёсткое, требовательное касание губ оказалось почти обжигающим — и странно желанным. Он не любил признавать это даже самому себе, но подобные споры будоражили в самом прямом, физическом смысле. И тогда, в библиотеке, его, похоже, влекло к тому же, что и сейчас. Просто оба зашли слишком далеко."

***

Лукреция устроилась на нём, закутавшись в императорскую тогу, положив голову на плечо и свесив ноги с подлокотника кресла. Гета придерживал её, кончиками пальцев вычерчивая невидимые узоры на открытом участке бедра. — Это похоже на спонтанную атаку. Не до конца подготовленную. Так не действуют, если хотят начать войну. Я выросла там, и поверь — при цели разжечь конфликт поступают иначе. Значит, что-то произошло до этого. Я чувствую… есть причина. — Этого недостаточно, чтобы ты поехала, — отозвался август, выдохнув и откинув затылок на мягкую ткань спинки. — Мой брат — глава племени, член совета. Сарматы чтят кровь и прислушиваются, что бы ни происходило. Мы с ним никогда не были близки, но… я готова поклясться своей жизнью: он сделает всё, чтобы сохранить мир. Ответа не последовало. Она наклонилась, медленно, почти осторожно, и коснулась его лица — лёгкими, как ветер, пальцами. Гета прикрыл веки, откровенно наслаждаясь этим прикосновением. Между ними снова установилось спокойствие, хотя упорное возвращение к теме всё же раздражало — не так остро, как раньше… Зачем-то вспомнились шутливые слова матери одной из матрон — август тогда был ещё совсем мальчиком и давно бы забыл, что слышал их, если бы не этот миг. «Мужчину можно просить о чём угодно — в определённые моменты, и он согласится». Юлия тогда скосила взгляд на соседнее ложе, где её супруг усмехнулся, отрывая виноградину от грозди. Забавно, что смысл этих слов дошёл до Геты только теперь, спустя столько лет. — Подумай. Просто подумай, — шептала Лукреция, проводя ладонью по его груди. Император хранил молчание, но повернул лицо к ней, и их носы едва соприкоснулись.”

***

“ Храм стоял безмолвный, как и подобает святилищу богини, давно уставшей от нескончаемых мольб. Главное — колонны, каменные плечи, между которыми можно укрыться, не склоняя головы. Лукреция уже собиралась войти, но замерла у ступеней, вглядываясь в мрамор, освещённый ночным пламенем факелов. Запах был тонким: масло с лавром, лёгкая горечь мирры, остатки ладана, въевшиеся в камень. Где-то выше всё ещё двигались люди. Лёгкий перестук копыт по камню напоминал, что молодая госпожа не одна в этом городе. Рим не спал, но дышал тише. Она сама не могла бы сказать, почему решила остановиться здесь, по пути в Палатин. Но дурманящая пелена умиротворения витала над головой — пока не лопнула от неожиданной интонации. — Удивительно, как часто мы пересекаемся здесь, — раздалось за спиной. Голос — узнаваемо лаконичный, как шелест дорогой ткани, чуть колеблющийся, но без явной враждебности. — Думаешь, боги подают нам знаки? Или просто нам, женщинам, действительно некуда больше идти? Лукреция обернулась не резко — скорее так, будто отодвинулась от собственной мысли. — Думаю, ты придаёшь слишком много значения случайностям, — произнесла она. — Здравствуй, Луцилла. Та приблизилась неторопливо, с присущей ей грацией. Слуги остались в тени, на почтительном расстоянии, — дочь Аврелия одним жестом велела им остановиться. На ней была накидка цвета спелой сливы, чуть темнее ночного неба над храмом, застёгнутая тонкой золотой фибулой. Волосы уложены без излишней строгости, как всегда изящно. Лицо спокойно, с привычным налётом благожелательности, но в глубине взгляда — переплетение противоречий. — Не будь такой острой, дорогая, — мягко усмехнулась Луцилла. — К тому же, в совпадения я давно разучилась верить. Она подошла вплотную, затем на мгновение замедлила шаг, будто раздумывая, и поднялась на ступень выше. Стояла рядом, но в то же время — над. Пауза повисла длинная, но не обременительная. Они смотрели друг на друга пристально, словно не виделись многие годы. — Император расстроил тебя, раз ты вернулась к себе? — спросила женщина с манерой, больше подходящей для светской беседы. Лукреция едва заметно повела плечами. — Отнюдь. Я направляюсь в Палатин. Сегодня были… дела в доме, требовавшие моего присутствия, — намеренно без уточнений. — А здесь решила остановиться по пути. Случайно, — добавила вдова с лёгким нажимом. — Рада слышать, что всё у тебя складывается без волнений. Фраза — изящная, как кисть художника, прикрывающая острое лезвие. — Очевидно, я куда удачливее, чем некоторые рассчитывали. — Возможно, — легко согласилась Луцилла. — Но везение — лишь форма подвижности. Сегодня ты наверху, завтра — уже в ином положении. — Ты часто смотришь вниз, Луцилла? — Я просто знаю, как быстро всё может измениться, — произнесла она без тени злобы. Лукреция завела руки за спину, переплетая пальцы, чтобы сбросить нарастающий дискомфорт. Беседа мало напоминала их прежние разговоры: внешне сохранялось расположение, но искренности Лукреция не ощущала. — Всё хотела пригласить тебя на обед, — тихо произнесла Луцилла. — Мы могли бы провести его с пользой. Поговорить спокойно. Девушка выпрямилась чуть резче. — Несомненно. Но боюсь, расхождения в наших взглядах сделают пищу горькой. — Опять рубишь с плеча. Ни к чему быть столь резкой… особенно в неспокойные времена. — А когда они были иными? — с лёгкой усмешкой. Луцилла чуть склонила голову, улыбаясь своей мягкой, выученной улыбкой. — Вижу, ты утомлена долгим днём. Не стану задерживать. — Благодарю. Снизу донёсся далёкий оклик — сменился часовой, но этот звук остался незамеченным. Мраморный фасад хранил только эхо их голосов. — Я рада была встретить тебя, — добавила Луцилла, не сходя со ступеней. — Двери моего дома открыты, если вдруг… — Думаю, наступил тот момент, когда нам не о чем говорить, — отозвалась Лукреция. Луцилла не рассердилась; напротив, улыбнулась уже искренне, и у уголков глаз пролегли тонкие морщинки. — Вот и опять, — заметила она. — Торопишься с выводами. Молодая вдова коротко кивнула и, развернувшись, направилась к своей повозке.”

***

Каструм встретил плотной, собранной деятельностью. За воротами простирался ровный плац; слева тянулся длинный барак для солдатских отсеков, справа — каменное здание с двускатной крышей, у входа в которое стояли два вооружённых стража. Команды отдавались без крика, но с отточенной чёткостью. Даже в поздний час военные не прекращали занятия, будто готовились к тревоге, которая могла прозвучать в любую минуту. Над плацем протянулся визгливый лай собаки. Группа прибывших остановилась. Навстречу вышел мужчина в офицерской тунике с птеругами и алой каймой, поверх которой был накинут плащ. Лицо усталое, с тенью бессонных ночей, но в осанке — ни намёка на расслабленность. — Приветствую. Марций Валерий Сцевола, легат провинции, — представился он. — Прошу следовать за мной. Он не стал тратить время на формальности — только короткий, уважительный кивок. Позади него маячил трибун — моложе, худощавый, с острым, внимательным взглядом. Они провели делегацию внутрь крепости. Шли по мощёной дорожке, мимо внутреннего двора — открытого пространства с несколькими лавами и трибуной, затянутой тканью. У колонн штабного здания стояли гонцы; один из них, уже спешившись, держал в руках связку пергаментов и рукавом стирал с них дорожную пыль. Внутри штаба — каменный пол, удивительно высокий потолок; по бокам — ниши с табличками подразделений и небольшими алтарями. Свет масляных ламп ложился косыми золотистыми отблесками на стены. — Мы только что получили весть от племён, — начал легат, когда все заняли предложенные места. — Гонец прибыл не с ультиматумом. С призывом. К обсуждению. Лукреции едва удалось сдержать облегчённый вздох. — Совет племён собрался. Они требуют переговоров в связи со сложившейся ситуацией. Без угроз. Сарматы предлагают встречу в нейтральной зоне, под охраной — не более десяти человек с каждой стороны. Место — старая переправа у устья Тиссы. Наши когорты и их конные отряды останутся на расстоянии. Мужчина потер переносицу, кашлянул сипло, прежде чем продолжить: — Мы ещё не дали ответа. Ждали решения из Рима. Ваше прибытие — вовремя. Марк Цецилий развязал шнур на футляре, достал пергамент с печатями полномочий и передал его легату. Сцевола развернул документ, медленно, придирчиво, проверяя края сургуча пальцем, словно убеждаясь в подлинности. — Полномочия подтверждены, — произнёс он наконец. — Но скажу прямо: я доверяю железу, а не пергаменту. Если запахнет бурей — приказы буду отдавать я. Немедленно. — Мы прибыли, чтобы не допустить начала конфликта, — тихо ответил Марк. — Рим намерен остановить кровопролитие до того, как оно перерастёт в открытую войну. Но если провокации продолжатся и перейдут в более опасную фазу — право за вами, Сцевола. Легат кивнул. Пауза — и взгляд его скользнул в сторону, словно впервые по-настоящему заметил Лукрецию — Не знал, что послов в миссиях такого уровня… сопровождают жёны, — сказал он без насмешки, но и без одобрения. Интонация была скорее любопытной. Военный не терпел женского присутствия в подобных делах, но и оскорбить матрону не мог. Раздражение, впрочем, всё же мелькнуло в лице. Марк ответил сразу, не давая остальным сенаторам вмешаться: — Дарва Лукреция. Вдова Публия Ливия Руфа. Подопечная Августов. Малый совет утвердил её участие в миссии. Она владеет языком племён и способна распознать их истинные намерения. Сцевола сжал челюсти, узнавая имя покойного. Они когда-то бились бок о бок, и Руф показал себя не только умелым управленцем, но и надёжным воином. Позже, как ходили слухи, старая травма головы лишила его ясности мыслей, а затем — нелепая смерть на римском рынке. Всё это означало лишь одно: женщина перед ним была одной из живых гарантий сарматского договора, ныне нарушенного. Легат коротко склонил подбородок, борясь с недовольством внутри. Лукреция выдержала его взгляд, стояла спокойно, несмотря на ощутимое невербальное давление. Знакомый холодок пробежал по коже — тот особый момент, когда собеседник осознал, что перед ним сарматка. Напряжение разрядил случайный звук: один из слуг, сопровождавших делегацию, вдруг чихнул. Титус, единственный из прислуги, кого молодой вдове позволили взять с собой, тут же умолк и неловко переступил с ноги на ногу в дальнем углу, рядом с четырьмя остальными рабами. Один из сенаторов вышел вперёд, шаркнув сандалией по каменному полу, явно намереваясь возобновить разговор, но не успел. — Известно ли, кто из вождей намерен присутствовать лично? — впервые обратилась к Сцеволе Лукреция, вновь перетянув его внимание на себя. Пауза. Легат смотрел пристально, с оттенком недоверия, словно решая — отвечать или оставить вопрос без ответа. — Двое, из северного и западного племени. И вождь напавших. — Слишком мало для переговоров. Будут как минимум ещё двое, — отозвалась она. — Вам, я погляжу, всё известно наперёд? — парировал Сцевола. — Мы, видимо, утомили вас столь поздним визитом. Раз уж вы так резки, — вмешался Марк. Легат едва заметно повёл бровью, уловив намёк, что с Лукрецией стоит говорить в более уважительном тоне. Укол ощутился, но раны не оставил. Для неё же это стало поводом держаться увереннее. — Место встречи нужно подтвердить до рассвета, — заключил он. — И само намерение пойти на переговоры. Далее обсудим состав присутствующих. После этих слов, по взаимному согласию, решили разойтись. Гонец выехал к сарматской стороне, увозя весть о подтверждении готовности к встрече.

***

“ Молодая вдова спешила, к нижним этажам, где уже ждали несколько сопровождающих. В груди всё бурлило — то ли от предвкушения, то ли от смутной тревоги перед дорогой. Походная одежда сидела непривычно легко, позволяла идти свободно и, к удивлению, почти бесшумно. Несмотря на недавние споры и горький привкус невысказанного в прощании с младшим августом, в ней жила твёрдая решимость довести миссию до конца и вера в возможность урегулировать конфликт без открытого кровопролития. В прощальный миг с Гетой так и не нашлось нужной фразы — словно сама судьба удержала слова. Идти к месту отъезда, становилось легче, когда руки сами собой начинали хрустеть в замке пальцев — резкий, сухой звук, повторяющийся раз за разом. Это движение, почему-то приносящее странное облегчение, напомнило ей привычку Геты в напряжённые минуты тихо постукивать пальцами по столу, подлокотнику или собственному бедру. Коридор в предрассветной тишине казался особенно длинным; нетерпение подталкивало прибавить шагу, стремясь скорее достичь лестницы, ведущей во внутренний двор. Каракаллу после той ночи она так и не встретила — будто растворился в тишине Палатина, хотя, по слухам, на заседаниях Малого совета появлялся. От этого всё сильнее думалось, что он избегает встреч без объяснений. До ступеней оставалось несколько шагов, когда справа, меж колонн, мелькнула тень. Лукреция остановилась, вглядываясь в полумрак. Из глубины мраморного пролёта, бесшумно, почти крадущейся походкой, выступил старший цезарь. Появился так тихо, чуть позади, что его присутствие дошло до сознания лишь через пару ударов сердца. — Напугал… — выдохнула девушка, встретившись взглядом с Каракаллой. Он коротко хохотнул — по-мальчишески, дерзко, явно довольный, что её всё ещё можно застать врасплох. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Каракалла не сделал ни шага — лишь слегка склонил голову набок и развёл руки, молча приглашая приблизиться. Улыбка не исчезала с его лица, а сам он замер, намеренно затягивая паузу. Лукреция колебалась всего секунду, и, поддавшись желанию проститься и с ним, шагнула навстречу. Как только между ними осталась лишь длина вытянутой руки, август резко перехватил её за плечи и потянул к себе, прижимая так крепко, что в этом было больше силы, чем тепла — как если бы держал не человека, а безвольную вещь. Сопротивления она не оказала, хотя дыхание тут же сбилось от чрезмерного напора. Его хватка была болезненной: рёбра откликнулись тупой ноющей болью. Их щёки потерлись друг о друга, а ладони Лукреции легли на его плечи, смяв складки туники. С губ сорвалось негромкое, пущенное сквозь зубы шипение, но Каракалла сделал вид, что не замечает этой молчаливой просьбы ослабить объятие. Улыбка на губах Каракаллы постепенно сходила на нет, смягчая черты. — Ты пропустишь игры, — шепнул он, скользнув щекой по её лицу. — Это ведь не последние? — так же тихо отозвалась Лукреция. Кивок вышел чуть замедленным, словно мысль о будущих забавах его вовсе не занимала, а отсутствие женщины на ближайших и вовсе не укладывалось в сознании. — Ты не можешь уехать туда и не вернуться, пчёлка. Она не дрогнула, чувствуя, как пальцы императора вдавливаются в спину сквозь ткань. Спереди, в солнечное сплетение, неприятно упирался амулет — подвеска в виде оленя, давящая острыми краями. Ладонь Лукреции медленно скользнула по его плечу, коснулась спины, затем вернулась к шее в мягком, почти успокаивающем жесте. — Я не стану от тебя убегать, Каракалла. Его руки замкнулись крепче, и из груди девушки вырвался неровный выдох, но она так и не попыталась освободиться. ”

***

“ Гета почти не смыкал глаз последние дни, ясно ощущая, как недосып разъедает ясность мыслей. Слишком много тревожных событий обрушилось одно за другим, слишком зыбким оказался контроль над происходящим. С каждым утром подозрительность росла, как сорняк, расползаясь на всех без исключения. Даже согласившись на участие Лукреции в миссии, август не уступил ни в одном другом вопросе. Послами он назначил тех, кого считал надёжными, и среди них — Марка Цецилия, протеже Флавия, которому он доверял более других. Протесты, некоторых членов совета, Гета откровенно проигнорировал, сочтя их пустой перепалкой. Все последние дни казались дурным, затянувшимся сном, в котором император лишён власти над собственными решениями, и потому гнев всё чаще перевешивал здравый смысл. Достаточно вспомнить, как он вычеркнул Скапуллу и Пизона из Малого совета сразу после их визита в Палатин, когда те позволили себе слишком громкое возмущение. Услышав вердикт, сенаторы не сразу поверили, продолжая спорить и только сильнее раззадоривая молодого правителя, пока тот не сорвался и не приказал покинуть дворец немедленно. Разумеется, оскорблённые патриции уходили, швыря за собой яд слов. А Гета всё чаще ловил себя на желании заткнуть рты всем недовольным раз и навсегда. Когда же весть о собрании сената по поводу скрытых волнений во дворце разлетелась, он просто отказался являться и даже не счёл нужным оправдываться. На балконе стояла тишина. Гета ступил на прохладный мрамор, чувствуя, как в висках гудит, а мысли невозможно заглушить. Мягкий ночной воздух скользил вдоль резных перил, касался кожи под тонкой тканью ночной одежды. Лукреция, опершись о каменные поручни, всматривалась в темноту сада. Босые ступни тянулись на носках, тело слегка прогибалось вперёд, словно стремясь ухватить последний миг этого вида. На ней была лёгкая туника, накинутая на обнажённое тело, почти прозрачная в серебре луны. Локоны спадали на плечи свободными прядями. Они делили постель несколько раз за эту ночь — напоследок, перед её дорогой на рассвете. Теперь молодая вдова всматривалась в ещё окутанный тьмой сад, стараясь запомнить очертания и впитать запах цветущих деревьев. Телесная близость принесла им обоим разрядку, но лишь для плоти. Поток мыслей не утихал. Лукреция тревожилась о конкретных, чётких обстоятельствах предстоящего пути, а август всё сильнее запутывался в какофонии собственного сознания, пытаясь хотя бы с какой-то стороны предугадать опасность, раз уж однажды уже не сумел этого сделать — с сарматами. Император подошел со спины, обе ладони ставя на перила замыкая таким образом пространство вокруг девушки и стал смотреть прямо, в ту же сторону куда глядела она. Но не видел ничего, кроме абсолютной, непроглядной темноты. Поверх правой ладони была обмотана цепочка с подаренным талисманом орла, Гета не надевал ее на постоянной основе, однако всегда хранил при себе, пряча от чужих глаз и порою поглаживая края крыльев, ныряя рукой складки тоги, где прятал подарок. Лукреция повернула голову и сощурилась разглядывая птицу, а затем потянулась к цепочке, мазнула пальцами по золоту, задевая кожу тыльной стороны его ладони и прихватила орла, нажимая подушечкой большого на маленький клюв. Гета наблюдал, с какой сосредоточенностью молодая вдова вертит в пальцах фигурку птицы, не замечая, как цепочка вдруг натянулась слишком сильно, болезненно передавив запястье. Август чуть отстранился, не убирая рук, чтобы разглядеть её профиль. Лукреция и не подумала отвлечься от амулета. Тихий, глубокий выдох скользнул по её волосам, шевельнув отдельные пряди. — Эта затея с поездкой, — произнёс негромко, без гнева, но с явной ноткой недовольства, — всё ещё раздражает меня. Она не отвела взгляда от тонких звеньев цепи. — Не будем вновь спорить, когда всё уже решено. Всё сложится благополучно, я уверена. Голос прозвучал ниже обычного, с лёгкой хрипотцой. Дорога предстояла неблизкая, и, как и август, Лукреция не сомкнула глаз этой ночью. Гета склонился ближе, коснувшись носом её затылка, а затем и вовсе уперся лбом в макушку, чуть опустив голову и прикрыв веки. — Тогда ты обязана вернуться с добрыми вестями, — подытожил он, замирая. — Раз уж так стремишься в путь. Хотел, чтобы это прозвучало в шутку, но голос выдал. Фраза вопринималась скорее как тонкое, не скрытое разочарование. Лукреция фыркнула, выпуская из пальцев фигурку, и просто положила ладонь поверх его руки. Отвечать не стала — знала, что собственный голос прозвучит ещё хуже, чем слова Геты. Вместо этого, развернулась на месте, вынуждая его сделать неловкий шаг назад, и тут же вновь сократила расстояние, не встречаясь взглядом, пряча лицо и эмоции, уткнувшись в пространство между ключицей и шеей. Пах он свежестью с лёгкой нотой цитруса, влажной тканью и чем-то, что принадлежало только ему — теплом, настороженностью, терпкой нотой, которую невозможно было назвать. Молодая госпожа задержалась так, не двигаясь, лишь ровно дыша, опустив руки вдоль тела. Гета не обнял сразу. Только лёгкая дрожь прошла по коже, мурашками. Потом ладонь легла на затылок, мягко прижимая ближе; пальцы медленно расправились в её волосах. Губы коснулись виска девушки — плотно и крепко. Она не подала виду, но дыхание сбилось; внутри что-то ухнуло, оставив после себя пустоту. Лукреция обвила корпус императора обеими руками, сцепив в замок на пояснице. Во рту отозвалась странная металлическая горечь, словно туда попали капли крови — хотя, разумеется, ничего такого не было. Лишь мерзкое, трудно объяснимое ощущение. Мысль о том, что сама миссия, по-хорошему, не должна растянуться на месяцы, не облегчала прощания. Оно царапало нутро, вызывая беспокойство на уровне телесного инстинкта — как у зверя, что чует опасность за спиной. Пальцы августа барабанили по бедру, мелко вздрагивая в нервных спазмах. Девушка почувствовала. Не отстранилась. Лишь склонила голову, следя за дергающимся запястьем — резким, рваным движением пальцев. Не раздумывая, перехватила руку, останавливая. Гета цыкнул, недовольно повёл плечом. Движение прекратилось. Его взгляд скользнул на их руки. Потом — на неё. Вторая ладонь всё ещё покоившаяся в девичьих волосах, сжалась сильнее. — Не понимаю, — произнесла Лукреция вдруг. — Почему мне так… грустно. Сухой смешок вырвался из его груди, со свистом. — И я не понимаю тоже, — отозвался он. ”

***

Цезеллия сидела на ложе, спину поддерживали мягкие подушки, а под животом лежал лёгкий пояс, перехватывающий складки домашней столы. Волосы убраны просто — без камней и лент. Уже несколько дней подряд её тошнило невыносимо, но сегодняшний утренний час омрачённого самочувствия неожиданно скрасило появление служанки Лукреции — пожилой, грузной Юны. Та пришла с первыми лучами, держа в руках свёрнутый пергамент, и наотрез отказалась передавать его через рабов, уверяя, что госпожа велела вручить письмо только в руки хозяйки. Слугам пришлось побеспокоить Цезеллию, и, несмотря на тяжесть движений, вызванных беременностью, она прошла в атрий, чтобы принять послание. Юна, завидев, как медленно ступает женщина — хоть срок был ещё ранний, — тут же принялась рассыпаться в извинениях. Цезеллия не стала сердиться: в груди уже жгло любопытство и нарастала тревога. От подруги не приходило вестей больше полутора недель, а супруг всё чаще пропадал на сенатских собраниях. Возвращаясь, он лишь пожимал плечами и уходил от ответов, уверяя, что не желает её нервировать. Это только сильнее раздражало. Женщина развернула пергамент, едва удалось разогнать всех и вновь устроиться на ложе. Первые строки вызвали лёгкую улыбку — письмо начиналось почти по-домашнему, с той непринуждённости, которую они могли позволить себе в переписке. Взгляд скользнул дальше; губы незаметно сжались, когда глаза зацепились за просьбу: «на всякий случай скажи, что я нездорова, если будут спрашивать о моём отсутствии». Цезеллия задержалась на этой строчке дольше, чем на остальных. Продолжила читать: извинения за то, что не сможет присутствовать на бракосочетании сестры Флавия с Гаем Корнелием Регулом — иронично, что послание доставили ровно за день до самого события. Улыбка погасла окончательно. Большой палец медленно провёл по краю свитка, словно этот жест мог приглушить неприятное чувство утраты. В завершении — привычное уже обещание: всё рассказать, как только представится возможность. Но ни слова о месте, куда направилась, ни намёка на сроки возвращения. Лишь последняя строчка с просьбой уничтожить письмо после прочтения. Это кольнуло тревогой, но Цезеллия не стала колебаться — потянулась к ближайшей свечке, поднеся пергамент к пламени. В этот миг за дверью послышались быстрые шаги, и пальцы дрогнули — пламя опасно качнулось, едва не затронув пальцы. Цезеллия вскинула голову. Сквозь неплотно прикрытую занавесь в проёме мелькнула фигура слуги, шагавшего вровень с вернувшимся домой Флавием. Оба торопливо переговаривались на ходу. До комнаты донеслись обрывки: — Скапулла… есть основания полагать, что… — бросил слуга вполголоса. — У нас нет времени… войска уже близко… празднования вот-вот… — остальное утонуло в расстоянии. Обе фигуры скрылись за поворотом. Тишина вернулась в покои, только огонь в чаше тихо трещал, пожирая письмо. Цезеллия не отводила взгляда от темнеющих краёв пергамента; выражение лица оставалось ровным, но глубоко внутри затаилось упорное, почти инстинктивное предчувствие беды. Память вновь вернулась к строкам, что только что исчезли в пламени: «Береги себя». И к странной подписи внизу — вместо имени выведено одно слово: Apis.