-40- О доказательствах и обмане, о разуме, что теряет опору, и о двух простых словах.

“Ἐχθρὸς γὰρ ἡσυχάζων φοβερώτατός ἐστιν.” (“Враг, затаившийся в тишине, страшнее всего.”) — Софокл, Аякс, 679

Утро было пронизано ветром, несущим с равнины сухую пыль и запах сырой травы. Делегация покинула каструм Сцеволы накануне: требовалось заранее выбрать место, где расположится охрана и вспомогательные отряды, и где сама миссия сможет найти укрытие в случае долгих переговоров. За спиной уже не высились крепостные стены, остались лишь ряды палаток и следы приготовлений, растворяющиеся в пейзаже. У устья Тисы, где намечалось собрание на открытой равнине, стоял шатёр для переговоров. Его воздвигли совместно — римские мастера и сарматские воины, словно подчёркивая намерение сторон действовать на равных. Он был высоким, но лишённым всякой знаковой принадлежности: ни гербов, ни символов — только простые полотнища, намеренно подчеркнутые нейтральностью, участием обеих сторон. Слева, за низкими холмами, темнели сарматские шатры — тяжёлые, украшенные мехами и костяными амулетами, сложенные на случай тех же непредвиденных задержек. Справа же вытягивалась строгая геометрия римского лагеря: штандарты, ровные линии палаток, ров, охранные посты. Всё пространство было обнажено ветру и взглядам, словно арена, где ничто не могло укрыться от чужого глаза. Римская делегация прибыла к переговорному шатру первой. Легат Сцевола держался в центре, выпрямившись и сохраняя уверенность, к которой его обязывал чин. Четверо сенаторов — Марк Цецилий, ещё один его ровесник, мужчина в зрелых годах и почтенный старик с обострёнными чертами — ехали рядом. Их длинные плащи, в отличие от дорожной одежды, были украшены знакомыми римскими символами, словно напоминание о власти, стоящей за их словами. Лукреция держалась немного позади, нарочно задерживая взгляд на пейзаже, чтобы не поддаться ходу тревожных мыслей — слишком легко было воображению выстраивать картины того, что может пойти не так. Рядом следовал писец с вощёными дощечками и стилом, двое слуг и молодой трибун, облачённый в плащ — не столько знак военной силы, сколько достоинства. Сцевола, разумеется, предпочёл бы ввести в шатёр больше военных со своей стороны, но сенаторы настояли на том, чтобы внешнее давление отсутствовало. Переговоры следовало начать без малейшего намёка на угрозу. Сарматы двинулись навстречу почти одновременно, но их приближение казалось более медленным, словно они нарочно ждали, пока римляне достигнут назначенного места. Во главе держался седой вождь, суровый, с сухим, морщинистым лицом, верхом на массивном коне. Чуть сбоку держался молодой мужчина с напряжённой спиной, светлыми волосами и насыщенными голубыми радужками — чертами, унаследованными от матери. В его облике не было ничего от Лукреции, и со стороны никто бы не догадался об их родстве. Его облик сразу выделялся из прочих: высокий, крепко сложенный, он словно намеренно расправлял грудь, стараясь затмить старших рядом. За ними двигались ещё трое предводителей разных племён — язиг, роксолан и алан — чьё присутствие подчёркивало многообразие союза и серьёзность опасений, связанных с возможным разрывом мира. Рядом ехала женщина-старейшина: ожерелья из костей и бронзовые амулеты блестели на солнце, а несмотря на преклонные годы, она казалась лёгкой и подвижной, разительно отличаясь от утомлённого старца-сенатора по другую сторону. Замыкали процессию ещё несколько старейшин племён, сосредоточенно смотрящих перед собой. Обе группы поравнялись перед шатром и спешились. Слуги с римской стороны сразу засуетились, принимая поводья и отводя коней; сарматы же привязали своих лошадей самостоятельно, без всякой помощи. Первым заговорил Сцевола — приветствие прозвучало с выверенной официальностью, подчеркнутой школой оратора и достоинством должности, но в голосе чувствовалась нота превосходства. Лукреция передала слова ровным тоном, даже мягче, чем требовалось, оставаясь на полшага позади сенаторов. Старший вождь ответил короткой фразой, грубой и нарочито лаконичной. Молодая вдова перевела её так же сдержанно, как формальное приветствие. Уже в этом первом обмене ощутилось напряжение: римляне демонстрировали видимость контроля, сарматы же показывали, что не склонны склонять головы. Взоры неизбежно обратились к Лукреции. Предводители племен разглядывали внимательно, будто старались определить, кто именно стоит перед ними. Брат сперва глядел рассеянно, как на любого спутника из Рима, но вдруг изменился в лице: узнал её. Голубые глаза распахнулись от удивления; он не вмешался и лишь повернул голову к соплеменникам, коротко предположив, что это «Дарва». Сарматы переглянулись, один позволил себе короткий смешок, и только старуха приподняла уголки губ, чуть заметно качнув головой в знак приветствия. Лукреция ответила кивком. Представление делегации следовало бы провести уже в шатре, но получилось так, что с земляками она обменялась приветствием прямо у входа. На мгновение остановившись, она позволила себе оглядеть вождей и брата, затем едва заметным жестом — коснулась скулы и провела ладонью в их сторону.Варвары отозвались тем же знаком, за исключением двоих предводителей, сохранивших неподвижность. Марк бросил на Лукрецию косой взгляд, но сдержал улыбку; Сцевола и остальные римляне остались бесстрастны, хотя и без всякого удовлетворения. Сцевола приподнял руку, приглашая пройти внутрь шатра — жест простой, но в нём угадывалась попытка продемонстрировать первенство. Сарматская сторона промолчала, сдержав раздражение, и двинулась к входу. Полотнища были распахнуты достаточно широко, чтобы позволить пройти лишь по двое в ряд. Делегации двигались почти шаг в шаг, намеренно сохраняя равенство, будто каждое промедление или лишний шаг вперёд могло обернуться оскорблением. В этот миг Лукреция и брат снова посмотрели друг на друга.Тот нахмурил брови; в ответ она чуть опустила веки, позволяя себе скрытую ухмылку. Вошла почти последней — за спинами сенаторов и представителей варварской делагации. И всё же, ступив под тень полотнищ, почувствовала, как неясная тревога рассеялась, будто осталась снаружи вместе с ветром равнины. “ Время клонилось к полуночи. Усталость ощущалась во всём — неподдельная, тяжёлая, но разговор не прерывался. Лукреция сидела на скамье, завернувшись в накидку плотнее, чем подобало. Внутри штаба тянуло прохладой, и она изо всех сил старалась не шевелиться, чтобы не выдать, как зябнут ступни. Впервые за последние годы так пробирал холод; невольно пришлось признать: слишком привычным стал мягкий климат Рима, и местный ветер казался особенно суровым. Сцевола не оспаривал прямо повеления императоров, однако пытался протолкнуть на роль переводчика одного из своих подчинённых — военного, мужчину, не вдаваясь в лишние объяснения о его происхождении. По сути обсуждали состав предстоящей делегации и порядок переговоров, но легат то и дело возвращался к своей навязчивой мысли о «знающем язык варваров», словно Лукреции вовсе не было в помещении. Сенаторы спорили, каждый по-своему. Одни настаивали на давлении на сарматов с первых слов, другие возражали. Положение молодой вдовы оказывалось предметом спора как нечто побочное, и именно это оскорбляло её сильнее всего. Лишь Цецилий упоминал упрямо: участие её решением Рима утверждено, и обсуждению не подлежит. — Не более десяти, — произнёс Сцевола жестко. — Всё может обернуться опасностью. Варвары непредсказуемы. И всё же, достопочтенные, — он перевёл взгляд на сенаторов, — пусть вы и отворачиваетесь от моего совета, но я вынужден настаивать: присутствие женщины в подобных условиях небезопасно. Первым отозвался Марк Цецилий: — Её участие не подлежит обсуждению, Сцевола. Я упоминал это прежде и повторю вновь, раз уж вы не пожелали понять с первого раза. Лукреция тоже решила, не молчать : — К тому же, легат… на стороне сарматов будут женщины. — Варварские обычаи не должны служить нам примером, — холодно парировал Сцевола. Второй сенатор вмешался: — Не забывайте, один из вождей — её брат. Это не «каприз» императоров, а возможность, которая может склонить чашу весов к мирному исходу. Сцевола стиснул зубы, но промолчал. Тогда Лукреция поднялась. Тон вышел резче, чем девушка хотела, но и терпеть больше сил не было: — Быть может, я не сведуща в тонкостях расстановки сил, о которых вы так усердно спорите, однако весь этот путь проделан не затем, чтобы оставаться в каструме. Моя роль подтверждена решением, переданным вам лично. — Госпожа, — легат наклонил голову, — при всём уважении, я лишь стремлюсь обезопасить вас и миссию. — В таком случае, — ответила она, глядя прямо, — ваша обязанность содействовать переговорам, а не препятствовать воле императоров. Или вы желаете поставить своё мнение выше их решения? Это была первая открытая попытка Лукреции воспользоваться собственным положением. Воздух внутри каструма казался накалённым от недовольств, и именно поэтому было особенно приятно произнести эти слова. — Я прибыла сюда по решению, которое уже принято. И ни в коем случае не стремлюсь ставить вас в неловкое положение. Но, несмотря на опасность, готова идти на риск — лишь бы сохранить мир и дать понять сарматам, что Рим не ищет бессмысленного кровопролития. Безусловно, ваши суждения разумны: вы отвечаете за границы. Но если сомнения заставляют пересматривать состав делегации, вы вправе оспорить это напрямую — отправьте гонца и предложите удобную вам кандидатуру переводчика. До тех пор я буду настаивать на своём участии, подтверждённом решением императоров. Мы можем подождать: пусть гонец доедет и вернётся из Рима. Возможно, переговоры к тому времени уже не понадобятся, и оружие станет единственным вариантом, как, по всей видимости, вам и хотелось бы. Легат резко откинулся на спинку кресла; глаза сверкнули раздражением. Цецилий удивлённо вскинул брови и едва сдержал нервный смешок. — Если по причине ваших споров переговоры сорвутся и вспыхнет война, отвечать придётся не перед нами, — бросил Марк, не дожидаясь других реплик. Среди остальных прошёл гул вздохов. Неожиданно заговорил молчавший до того старик: — Малый совет уже утвердил участие госпожи. Вы не вправе перечить решению Рима, Сцевола. Легат с силой ударил ладонью по столешнице, поднялся и зашагал по залу. Он остановился рядом с Лукрецией, изучая её — не с неприязнью, а с искренним недоумением. Помолчал и, удрученно вздохнув, едва заметно качнул подбородком. Дальнейшее обсуждение коснулось сарматской стороны. Всплывали названия племён — язиги, роксоланы, аланы. Каждый глава имел свой интерес и старые обиды. Лукреция подчеркнула осторожно: — Глава язигов, вероятнее всего, окажется самым яростным. В прошлой войне они потеряли множество сыновей, и жажда мести будет подталкивать его к провокациям. Сцевола кивком показал, что услышал, но не стал развивать тему. Совет завершился тяжёлой тишиной. Легат подвёл итог коротко: — Если что-то пойдёт не так — командую я. Он обвёл всех резким взором и, не дожидаясь возражений, вышел. ”

***

В шатре установилась тягостная тишина, когда обе делегации заняли места друг против друга. Всё выглядело подчеркнуто официально: римляне сидели в строгом порядке, сдержанные, словно высеченные из мрамора; сарматы — свободнее, но не менее внушительно, их сила чувствовалась в каждом взгляде, в каждом движении плеч и рук. Первым поднялся Сцевола. Произнес как приказ: — Рим пришёл говорить о мире. Мы готовы выслушать вас и прийти к общему решению. Реакция последовала мгновенно. Старейшина сарматов подался вперёд; хриплый тембр рассекал воздух тяжёлым обвинением: — Как можно говорить о мире, если ваши солдаты перебили наш караван? Временное сооружение загудело. Вожди заговорили наперебой, их дыхание и сдержанное возмущение быстро наполнили пространство. Речь шла о большом караване — с товарами и торговцами и простыми людьми, под охраной всадников. Его сожгли, людей и коней вырезали. Для сарматов это было не просто убийство, а вероломство, почти святотатство: караван — символ доверия, защиты пути. Особенно подчеркивалось: среди павших — воины знатных родов. Это было кровное оскорбление, требующее возмездия. Сцевола возразил сразу, едва стих перевод Лукреции. Лицо его оставалось неподвижным, но голос дрогнул: — Рим не стал бы нарушать договор, тем более столь бесчестным образом. Клевета — плохое начало для разговора, достопочтенные вожди. Сенаторы подхватили возражения. Один из них заметил, что, возможно, само одно из племён устроило провокацию. Тогда поднялся брат Лукреции. Голос дрожал от сдержанной ярости. Он открыто обвинил римлян, напомнил о чести павших, потребовал объяснений вместо пустых уверток. Подчеркнул: сарматы не стали бы резать собственный народ ради игры в обман, и само предположение воспринималось как оскорбление для их чести. — Быть может, именно Риму был нужен повод? — бросил он. — Как нам известно, ваши аппетиты только растут. С этими словами он обратился к сестре хмурым лицом и коротким наклоном головы показал: переводи. Лукреция глубоко вдохнула, набрала воздух в грудь и передала сказанное на латыни. Слова вылетали точно, но лишняя резкость была намеренно приглушена. И всё же всем присутствующим было ясно: она смягчает речь, стараясь не дать спору разгореться. Но ропот лишь нарастал. Вместо взвешенных доводов пространство заполнили выкрики предположений и взаимные обвинения. Именно в этот момент вмешался Марк Цецилий. Он заметил, как молодая госпожа, сидя за столом, судорожно сжимает ладони, пытаясь удержать равновесие между сторонами. Сенатор поднялся, возведя руки к лицу в открытом умиротворяющем жесте: — Предлагаю короткий перерыв. Бессмысленные препирательства ни к чему. Ваша сторона готова предъявить доказательства? Седовласый глава качнул головой, отвечая на перевод Лукреции: — Мы выслушаем друг друга. Но сперва стоит остудить пыл. Стороны согласились. Решили временно приостановить переговоры, не покидая лагеря. Все вышли наружу в молчании. Ветер рвал полотнища шатра с особой силой. Лукреция ясно чувствовала давление с двух сторон — брата, разозленного ситуацией, и легата, искавшего на кого направить негодование. Переговоры не сдвинулись ни на шаг: обвинения прозвучали, тут же были оспорены, и напряжение лишь возросло. А то, что сарматы не попросили отсрочки, означало одно — доказательства у них уже наготове. Тогда зачем тянуть? Впереди обещало быть ещё тяжелее.

***

В двадцати шагах шумела река; её рокот вторил суровому нраву собравшихся. Сенаторы сбились по двое, вполголоса переговариваясь. Сарматские правители тянулись к старейшинам, обсуждая что-то между собой. Никто не расходился далеко: все держались в пределах видимости шатра, исподволь наблюдая друг за другом. Лукреция отошла чуть в сторону — туда, где трава ещё не успела примяться под ногами. Несколько шагов — и она оказалась у края берега. Почти одновременно к тому же месту подошёл молодой мужчина, остановился в нескольких шагах напротив. Между ними оставалось открытое пространство, но чувствовалось, что десятки глаз следят за этой встречей. — Большое удивление видеть тебя здесь, Дарва, — произнёс он негромко. — Не узнать. Выглядишь теперь как истинная римлянка. — Не пытайся меня уязвить, Фарнак. Поводов для споров и так слишком много, чтобы прибавлять новые. — Если всё же начнётся война, — продолжил брат, — мы искупаем границу кровью римских солдат. — Теперь пугаешь? — возмутилась она. — Я не солдат, чтобы бояться угроз. И ты не станешь тем, кто прославится на поле боя. Мы оба это знаем. Так к чему размахивать громкими речами? Фарнак прищурился: — Как красиво стала ты говорить. — Ты сам отправил меня в Рим, — напомнила Лукреция. — Там учат искусству речи. Он чуть склонил голову, разглядывая сестру: — Не притворяйся несчастной. Не похоже, чтобы… — Мне пришлось через многое пройти, чтобы научиться быть довольной, — перебила девушка спокойно. — Настолько, насколько это возможно. Мужчина шагнул ближе, движение его было резче, чем позволяли приличия: — Кровь твоя всегда будет принадлежать степи. Не забывай, откуда ты родом. — Удобное напоминание, — огрызнулась Лукреция. — Но разве не ты продал меня римлянам, как юную кобылицу? — Я желал тебе лучшей судьбы. — Себе, — её голос зазвенел острее. — Себе ты желал. Ведь мой сын мог бы претендовать на место отца, которое ныне занимаешь ты. Незаслуженно. — Осторожнее, сестра. — Да перестань, — усмешка расползлась по губам.— Никто нас сейчас не слышит. Может, это единственная возможность, когда могу сказать тебе то, что давно хотела. — Остра на язык, как всегда. — Не всегда это приносит пользу, — она подняла глаза к небу. — По велению судьбы мы оказались по разные стороны. И пусть я не прощаю тебя, но и зла своему народу желать не стану. Предъявите доказательства, раз уж такие имеются. Всё может закончится здесь, в этом шатре. Тогда уцелеют многие. Если нет — Рим потеряет немало, но устоит. Для вас же это может стать разрушительным. Молодая госпожа сделала паузу и мягче произнесла: — Ты боишься войны. Я это знаю. И помню достаточно. Фарнак повёл плечами — знак упрямства, за которым скрывалось молчаливое признание. Продолжать разговор он не захотел. Но когда Лукреция уже разворачивалась, какой-то неведомый порыв всё же вынудил окликнуть. — Дарва, я не… Она прекратила движение, на долю секунды, но взгляда больше не подарила. — Меня так давно уже не называют. И направилась обратно к шатру, к римской стороне.

***

Сарматы и римляне вновь заняли свои места; симметрия в их рассадке напоминала боевой порядок, и в этом было нечто неотвратимое. Легат Сцевола опустился первым, и не стал тянуть: — Вы утверждаете, что караван был атакован римскими воинами. Представьте доказательства. Лукреция перевела сухо, не поднимая глаз, словно каждое слово было камнем, который нужно перекатить из ладони в ладонь. Сарматы выдвинули вперёд первого старейшину. Шёл он неторопливо, но шаги отдавали тяжестью. Когда ладонь легла на низкий стол, доски глухо застонали. На поверхность он положил обугленный наконечник копья. Металл почернел от огня, края местами оплавились, но форма была узнаваема. Старейшина повернул находку так, чтобы её рассмотрели все, затем достал ещё два: один сохранился лучше — римский образец с характерной формой и втулкой. За ними высыпал пригоршню мелких железных деталей: заклёпки и ременные скобы, почерневшие от пламени, но всё ещё различимые. — Римские наконечники, — произнёс он низким голосом. — Проткнули наших воинов и мирных людей. Лукреция перевела ровно, сосредоточенно разглядывая лица обеих сторон. Сенаторы переглянулись; один кашлянул, другой провёл пальцами по подбородку. Сцевола вскинул голову, словно парировал удар. — Железо — вещь ходовая, — возразил легат мгновенно. — Такое можно купить на рынке или снять с трофея. Одних обломков мало, чтобы доказать вину Рима. — Свидетели? — вставил Марк Цецилий. Старец опустил глаза к земле: — Уцелевший воин умер от ран. — Получается, никого, — хмыкнул другой сенатор. Лукреция донесла слова, и над шатром повисла гнетущая тишина. Первая улика не пробила стену отрицаний. Тогда поднялся другой старейшина. Жилистые руки с выступившими венами сжимали крошечный предмет почти благоговейно. На стол лёг кусочек свинца — пломба, с вдавленными буквами и заметным изъяном в штампе. К ней прилипли обугленные волокна бечёвки. — Это не вещь торговая, — сказал он низко. — Это не то, что ходит по рукам. Это пломба вашего войска. Мы нашли её в пепле. А также… Он вынул ещё один предмет — обгоревшую пластину от солдатского пояса. Бронза почернела, но на ней различался рельеф орла и отверстия от заклёпок. Такой знак носили только римские воины; случайный торговец или варвар не мог обладать им. Лукреция перевела. В тот же миг уловила, как Сцевола трепыхнулся, будто его хлестнули по спине. Пальцы легата сжались на колене, Марк приоткрыл рот. Эти находки задели обоих настолько, что привычная сдержанность дала трещину. Но в переводе её голос остался нейтральным: — Предъявлена свинцовая пломба. Найдена на месте пожара. А также пластина от солдатского пояса… Сарматы молчали. Их глаза сверкали в ожидании, будто сами предметы произносили обвинение. В этой тишине Сцевола полушёпотом, почти не разжимая губ, проронил: — …старый образец… Лукреция не перевела. Она позволила словам остаться между ним и римской стороной. Сарматам нельзя было показать ни малейшего признака тревоги. Марк поднялся, сохраняя внешнюю безмятежность. — Просим короткую паузу. Мы осмотрим предмет здесь же, без изъятия. Однако… Сцевола для своих, чеканя каждую фразу: — Нужно исключить подделку. Старинная форма не могла просто оказаться у варваров. — Легат! — оборвал его пожилой сенатор. — Следите за словами. Старейшины кивнули; выражение их лиц ясно показывало удовлетворение. Они заметили, как римляне запереживали. Пломба осталась на столе, и все взгляды тянулись к ней. Римляне переговаривались между собой. В итоге было решено прервать заседание и разойтись по отдельным шатрам для обсуждений. При этом Лукреция уловила: в стороне писец аккуратно заносил заметки, фиксируя очертания букв на пломбе и форму изъяна в штампе, а один из слуг завернул в ткань снятую с пояса пластину, все же римская сторона добилась возможности взять её на проверку. Так можно было сопоставить клейма и орнаменты с теми, что хранились в складах приграничных гарнизонов. Сцевола, не теряя времени, поспешил к выходу, стремясь к лошади, чтобы оказаться как можно скорее у палаток и распорядиться к отправке гонца. Того следовало отправить к интенданту ближайшего каструма, где находились старые склады вооружения, а также к кузнецам в крепости, поставлявшим снаряжение. Только там могли знать, как именно такой образец оказался на границе и к какому подразделению относился. Сарматы не возражали против паузы, позволяя римлянам вариться в своих сомнениях. Но их уверенность теперь только возросла: они видели, что противная сторона встревожена, и это было доказательством не меньше самого свинца.

***

Зал у Фракса гудел, словно растревоженный улей. Воздух был густ от вина, дыма благовоний и человеческого жара; к этому примешивались переборы струнных, прорывающиеся сквозь шум. Звон кубков бил в уши, всё вместе кружило голову, превращая происходящее в лихорадочный сон — с обнажёнными телами рабов и вымотанными телами гладиаторов, которых показывали, как диковинных зверей. На их фоне особенно резко выделялись гости: римская знать, пахнущая лучшими маслами, увенчанная венками, облечённая в ткани, стоившие целое состояние. Сенатор шагнул к середине зала и высоким криком перекрыл голоса, заставив толпу инстинктивно отхлынуть от центра. Рабы поспешно убирали столы и скамьи, освобождая место для зрелища. В этот раз сидений приготовили немного: лишь почётные ложи императоров расставлены перед остальными, украшенные тканями и окружённые слугами, что стояли наготове или затаились у ног августов. Гета сидел там, слегка нахмуренный — и от выпитого, и от общего ощущения недовольства. Вино должно было расслабить, но действовало наоборот: вместо лёгкости оно ожесточало мысли и делало чувства грубее. Выпито было слишком много; туман пьянства уже поднимался в голову, но, увы, не снимал раздражения. Император давно не испытывал такой злости и столь долго — она расползлась на всех сразу: на сенаторов, до которых дошли слухи о волнениях на границе и которые возмущались этим; на отсутствие вестей оттуда же; на Акация, вернувшегося с победой, но не оказавшего требуемого почтения. Всё это сплелось в тяжёлый комок и давило изнутри. Он откинулся на подушки, но поза не выглядела расслабленной: корпус тянуло от напряжения, пальцы то и дело стучали по ткани, так что суставы стали ныть. Иногда император спешно проводил ладонью по лицу, неосознанно желая снять с себя накопленное. Вокруг в зале двигалась толпа, рабы подносили блюда, музыка касалась ушей, но всё это только усиливало мрак внутри. Гета жаждал праздника — не ради веселья, а ради забвения. Хоть на миг вытравить из груди накопившееся недовольство, сбросить груз, давящий всё сильнее. Но глаз от сенаторов и патрициев отвести не мог. Каждый жест, каждое перешёптывание за спиной цепляло слух, будто нить, которой невозможно пренебречь. Он ловил обрывки слов, неоднозначные взгляды, мимику — и это стало необходимостью, от которой не удавалось избавиться. Младший август сам не понимал, зачем нужна ему эта мучительная, новая, привычка, но тревога росла с каждым днём. Она искажала здравый смысл, превращая простые разговоры в угрозы, а обычные жесты — в тайные знаки. Казалось, весь зал дышит опасностью, и именно это чувство не отпускало его, разъедая изнутри сильнее вина. Каракалла был ещё более пьян: то скучал, то вдруг громко хохотал, заигрывал с рабами-мужчинами, вертел на пальцах медальон, а когда внимание брата так и не обращалось к нему — хмыкал и щёлкал по носу ближайшего слугу. В августе чувствовалось странная нервозность, как если бы Гета подарил часть собственных эмоций старшему. Последние дни проходили как в тумане, ночи, по большей части, были бессонными, воспоминания расплывались, а восприятие окружающего мира зыбким, словно всё происходило не с ним. Душа требовала веселья, хоть какого-то развлечения, лишь бы отвлечься от гнетущей пустоты, заставлявшей снова и снова обводить глазами зал, выискивая знакомую фигуру — ту, что исчезла, казалось, навсегда. Хотя прошёл всего месяц. Старшему августу чудилось, что стены плывут, огни дрожат, а человеческие восклики сливаются в бессвязное бормотание. Август не спал полноценно, и в этом сонном бреду только Гета оставался для него живым, ощутимым, настоящим. Фиделия устроилась позади Геты, довольная местом около самого императора, на подлокотнике, и ласково гладила его плечо. Уже давно он не звал её к себе, но в этот день взял вместе с прочими рабами для развлечения. Прикосновения позволял, отвечая невольным движением, однако в её ладони не ощущалось желанной прелести — слишком тонкие пальцы, кожа слишком тёплая и мягкая, без малейшего намёка на привычную прохладу тех рук, к которым стремилась мысль.Оставаясь безразличным к присутствию рабыни, август воображал лишь прикосновение бледной ладони вдовы к своему лбу. Фракс суетливо хлопал в ладони, предвкушая поединок. У входа он перехватил Макрина, перекинулся с ним парой слов, заключил спор на приличную сумму. Сенатор остался с лёгким осадком, погорячился, хотя и был уверен в своём бойце. — Господа, предлагаю насладиться искусством боя! — громко возвестил Фракс. Гета, откинувшись, задержался на гладиаторе, введённом в центр, и, отметив вдруг оказавшегося рядом Макрина, спросил: — Это твой гладиатор? — Да, мой император, — подтвердил тот. Фракс объявил рукопашный поединок, но Каракалла, вертясь и смеясь, перекрыл его слова: — Мечи. Мы хотим мечи. И до смерти. Никакой пощады. Несколько присутствующих переглянулись. Гета повернул голову; Каракалла ждал его реакции жадно, как мальчишка, впервые добившийся внимания, и широко улыбнулся, встречая взгляд. Младший август чуть качнул головой, пожал плечами, не возражая. Но тревога крепла: поведение брата становилось всё подозрительнее. Каракалла с момента отъезда делегации не пропустил ни одного собрания или важной встречи, что само по себе было чудом, но держался нарочито весело, слишком легко — так бывало лишь перед его самыми яростными срывами. Новоиспечённого раба Луция, пленённого в Нумидии, вывели в центр зала. Он что-то прошептал сопернику, но тот, не слушая, сразу кинулся вперёд. Гладиатор Фракса был крупнее: налетал, теснил, вынуждал пятиться. Гости отшатывались при каждом резком выпаде, поспешно поднимали кубки и блюда, чтобы не залиться вином. Луций схватил со стола вазу, с грохотом разбил о голову врага — осколки рассыпались, царапая лицо и лоб противника. Толпа дружно заохала, кто-то даже хлопнул в ладони. Гета наклонился вперёд; в облике его впервые за вечер отразилось оживление, а черты обрамились лёгким интересом. Схватка и вправду отвлекала, заставляя сосредоточиться на происходящем. Каракалла уловил, как брат подался ближе, и коротко хихикнул, ещё глубже развалившись на ложе. Впрочем, и сам не отрывал глаз от бойца: движения Луция были стремительны, резки, и в хмельном азарте промелькнула мысль — славно было бы выкупить его себе. Макрин напрягся. Противник опрокинул Луция на стол; доски жалобно хрустнули и разлетелись щепками. Нумидиец перекатился, вскочил и, подгадав момент, рванулся в атаку — гладиус вонзился в бок врага. Тот рухнул с тяжёлым грохотом, алый фонтан ударил и брызгами разлетелся по мрамору. Толпа вскинулась, разорвав воздух криками, кубки зазвенели, послышались свист и топот. Гета резко распрямился, словно тоже втянутый в этот порыв, и открыто продемонстрировал восхищение боем: — Исключительно! Великолепно! Каракалла, захлёбываясь в восторге, аплодировал в такт другим. Схватка пришлась ему по душе, но ещё сильнее — вспышка наслаждения в брате. Голубые глаза задержались на стремительно расползающейся по полу багровой луже: предвестие множества будущих боёв, одинаково кровавых и неизбежных. Гета шагнул к Фраксу. Пьяная усмешка скользнула по губам, и, наклонившись, он шепнул с веселой жестокостью: — Это будет дорого стоить. Фракс изобразил улыбку, но горечь поражения проступала под маской. Август двинулся дальше — к Луцию, тяжело дышавшему, застывшему посреди тишины, наступившей после криков. — Великолепно, — повторил Гета. — Откуда ты? В ответ — молчание, прямой и упрямый взор. — Говори, — император шагнул ближе. И вновь ничего в ответ. — Я сказал: говори! — повторил жёстче, и голос неожиданно сорвался выше обычного. Макрин поспешил вмешаться: — Из завоёванных земель, мой император. Он не знает нашего языка. Луций шумно вдохнул, как бы бросая вызов, и, не отрываясь от августа, произнёс наперекор словам хозяина: — Facilis descensus Averno… sed revocāre gradūs, superāsque evādere ad aurās — hoc opus, hic labor est. ( “ Лёгок спуск в Аверн: и днём, и ночью открыты врата мрачного Диса; но повернуть назад и выйти к свету — вот труд, вот настоящее испытание”) — Вергилий, господин, — осторожно вставил Макрин. Зал умолк. Гета впился глазами в раба, челюсти свело судорогой. Конечно, он узнал строки. Но услышать их из уст чужака — единственной репликой, будто вызовом, — разожгло раздражение. Слишком часто в последнее время ощущались скрытые колкости. И теперь, от низшего, это задевало особенно сильно. Возникло жгучее желание заставить наказать, причинить нечто мучительное — унизительное, как подобает с дерзкими. Каракалла поднялся с ложа, шатко, с ленивой усмешкой, и зашагал в их сторону. — Поэзия! — крикнул он, и смех, словно эхо, подхватили рабы и гости. — Очень остроумно, Макрин. Я скучал, а ты сумел удивить меня. — Для меня честь — развлекать вас, — склонился ланист, придерживая край тоги, изображая полнейшее благодушие. Каракалла польщенно хмыкнул. Его глаза скользнули мимо бойца — остановившись на спине младшего, где под тканью одежд вырисовывалась линия плеч, а складки стекали вниз, к поясу. Гета резко перебил этот фарс, обернувшись к присутствующим: — Мы довольны. — Мы довольны, —повторил снова, скосив взор к Каракалле, и улыбка мгновенно угасла, когда они пересеклись. — Мы… довольны, — в третий раз произнёс август, уже обращаясь к гладиатору. — Ты сумел развлечь нас. Посмотрим, как твой поэт покажет себя на арене, — добавил он, метнув короткий взгляд на Макрина. Мужчина молча кивнул и слуги повели Луция прочь. Тот шагал, рвано дыша, но держался прямо, не позволяя себе согнуться. Владелец гладиаторов вышел следом, покидая зал вместе со своим человеком. Уже у самого выхода, когда рабы подхватывали бойца к повозке, один из них, проходя мимо, незаметно вложил в его ладонь свёрнутый кусок пергамента с тонко выведенной литерой “С” . Макрин не стал разворачивать, скрыл находку в складках одежды и лишь чуть поджал губы, понимая от кого послание. Гета ещё долго стоял неподвижно, словно высеченный из мрамора, и лишь спустя время медленно повернулся. Каракаллу заметно шатало, поступь была неровной, но возвращаться к ложам старший не спешил. Вместо этого приблизился и опустил ладонь на предплечье брата, сдавливая чуть крепче, чем требовалось. — Надо выпить ещё, ты слишком напряжён. Выглядишь будто… хочешь уйти? — Хочу, — тихо отозвался Гета.

***

После перерыва, взятого для выяснения обстоятельств, делегации вернулись к месту переговоров. Несмотря на усталость и мрачные вести от гонца, для римской стороны решение оставалось прежним — продолжать попытку восстановить мир. Полог шатра хлопал под порывами ветра, ткань билась о колья, словно сама призывала внутрь. Сенаторы и сарматы уже скрылись под сводом полотнищ; снаружи остались лишь слуги и писец, что возился у коня, скребя стилом по вощёной табличке. Лукреция, отведя край полога, задержалась у входа. Рядом поравнялась фигура старейшины — женщина в тёмном войлоке, с костяной палочкой и ладанкой на груди. Ведунья мягко коснулась её плеча согнутыми пальцами, требуя внимания. Они остановились у самого порога, так и не переступив, и ветер продолжал играть складками ткани, отмеряя паузу. — Рада видеть тебя в добром здравии, дитя моё. Всё не находила случая поговорить с тобой, — старейшина приложила ладонь к груди, затем к устам, словно скрепляя слова знаком. — Изменилась… черты стали взрослее, но дух по-прежнему юн. — Матушка, я рада вам. Пусть годы будут столь же благосклонны, как и прежде, — Лукреция ответила ровно, не позволяя втянуть себя в домашний тон, хоть сердце и ёкнуло. — Я уже не в том возрасте, чтобы уходить далеко от племени, — продолжила ведунья, — но не могла лишить себя встречи с дочерью Аспурга. Лукреция чуть сдвинула брови: — Вы не могли знать, что я окажусь здесь. Жрица усмехнулась краешком губ, заговорила вполголоса, так, что её голос почти тонуло в шелесте полога. — Степь подсказала. Ветер ведёт тебя обратно к дому. Жаль лишь, что по такому скорбному поводу. — Ваш дар не раз уберегал племя от бед, — сказала Лукреция, — приятно слышать, что он содействовал и нашей встрече. — Боги оставляют знаки, нужно лишь уметь их разглядеть… и захотеть понять, — варварка качнула палочкой у груди. — Несомненно, — подтвердила девушка. — Ты всегда была смышлёной, — добавила та мягко, — только уж очень упрямо отворачиваешься от того, что предназначено тебе видеть. Занавесь вырвалась из рук Лукреции, растерявшись от сказанного, она неосознанно провернула кольцо на пальце, привлекая внимания старухи к своему движению. — Красивый дар… оттенком напоминает твои глаза. Честно было вручить тебе оберег, раз ты оставила свои. Только вот… — женщина чуть прищурилась, но не договорила. Лукреция невольно отдёрнула руку, спрятала ладонь за спину. Губы приоткрылись, готовые вытянуть из ведуньи ещё хотя бы несколько фраз. Но к ним подошёл писец, виновато кашлянув, и, опустив голову, попросил жестом пропустить. По спине разошлось холодное покалывание — как если бы невидимые пальцы провели вдоль лопаток, оставив острую потребность услышать продолжение. Ей хотелось расспросить старуху, которая невзначай, несколькими простыми предложениями, посеяла в душе росток страха. — Тебя ждут, — негромко молвила ведунья, и Лукреции не оставалось иного, как последовать к своему месту за столом. Они вошли почти одновременно, разойдясь к противоположным сторонам шатра.