-41- О печатях на украденном, о знаках в огне и ветре, и о близости, что страшнее заговоров.

(“Nihil est incertius vulgo, nihil obscurius voluntate hominum, nihil fallacius ratione totius belli.”) “Нет ничего более непостоянного, чем толпа; нет ничего более туманного, чем воля людей; нет ничего более обманчивого, чем весь ход войны.» — Цицерон, Philippicae II, 11

“ Внутри шатра свет лампад дрожал на сквозняке, расплескиваясь неровными пятнами по пергаменту карты, растянутой на низком столе. Поверх неё лежали вощёные таблички с заметками, дощечки с пометами писцов, кубок с недопитым, разбавленным вином. Воздух был густ от дыма, прогорклого масла и запаха шерсти от тяжёлых плащей, оставленных у входа. Легат Сцевола навис над столом, упершись ладонями в край, будто удерживал саму карту от распада. Его широкие плечи заслоняли свет, голос же, басистый и мощный, как и подобает человеку его положения, сотрясал тканевые стены палатки: — Никто в здравом уме не стал бы провоцировать войну! — почти выкрикнул мужчина. — В моём каструме порядок: склады опечатаны, учёт ведётся. Ни одно оружие, ни одна пара списанных птеруг не могла исчезнуть, чтобы не поднялась тревога! Если предатель прячется среди моих солдат… тогда… На скамье чуть в стороне расположился старший сенатор, сутулый, с утомленным дыханием, прятал вечно мерзнущие от старости ладони в неснятом плаще. Он медленно повёл рукой по подбородку, где белая щетина выступала, словно крошечные гвозди. — Долгую жизнь я прожил, легат, — заговорил старик, с нажимом, как привыкший к слушателям оратор. — И вам ведомо: в Риме нет абсолютной преданности, как нет и безупречной доблести. Даже лучшие из людей склоняются перед выгодой, если цена назначена верно. Когда же волнение стараются поднять искусственно — значит, кому-то это было нужно, и веская причина уже есть. — И всё же, — поднял голос другой сенатор, растягивая слова с присущей ему манерностью, что особенно проступала в глубокой носогубной складке. — Целиком возложить вину на Рим мы не вправе. Даже если окажется правдой, что вооружение исчезло со складов — приказа нападать никто не отдавал. Более того, согласиться с тем, что клеймо на этих пластинах ведёт прямо к нашим арсеналам, — значит признать позор. Трибун шагнул ближе, вытянувшись в воинской осанке. Худой палец упёрся в карту, чуть сместив на ней дощечку с заметками. — Но свидетельства перед вами, достопочтенные, — сказал он резко. — Эта пластина слишком свежа, чтобы быть отголоском старых войн, и слишком изношена, чтобы относиться к нынешнему вооружению. Она не могла попасть к варварам случайно. Что станет с нами, если недостача подтвердится и потребуется ответ? — Не будем торопиться, — вмешался Цецилий. Заключая уверенно, без колебаний, будто с трибуны форума. — Дождёмся гонца. Пусть сверят клейма, списки, даты. Тогда и решим: перед нами ложь или истина. Всё остальное — лишь домыслы. Старший сенатор кивнул, принимая сказанное, и обвёл собравшихся тяжёлым, испытующим взором. Воцарилась густая пауза, нарушаемая лишь приглушённым шорохом с улицы, что издавал вечерний ветер, словно напоминая: время уходит, и действовать придётся по обстоятельствам. Снаружи степь гудела, пригибая сухую траву и ломая силуэты деревьев. У задней стенки шатра полотно слегка отошло от кольев, оставив узкую складку, сквозь которую просачивались приглушённые голоса. Лукреция замерла в тени, прижав плечо к грубой шероховатой ткани. Дышала осторожно, будто сама ночь могла выдать её присутствие среди рокота стихии. И всё же слова совещающихся мужчин различались удивительно отчётливо. В двух шагах стоял Титус, заслоняя её фигуру. Взгляд метался, выискивая движение в темноте. Хотя задняя часть палатки выходила к опушке, он оставался настороже. Слуга держал при себе несколько свитков — чтобы при случае прикрыться ими, словно обходил лагерь и собирался пройти внутрь или к палатке госпожи. Пальцы теребили края пергамента, защищая его от порывов, а лицо парень отворачивал, подставляя щёку под хлёсткие струи воздуха. — Госпожа… — прошептал, не выдержав. — Это небезопасно. Если заметят… Лукреция резко обернулась, метнув быстрый укоризненный взгляд с приподнятыми бровями и соединила пальцы в строгий знак молчания. Титус виновато склонил голову и замер. Плечи чуть поникли, будто из него вытянули силу, делая вид, что прислушивается к шагам лагерной стражи. Больше он не осмеливался выражать тревогу. Лукреция вновь приникла к полотну. Кончиками пальцев касалась грубой шерсти, улавливая каждый звук изнутри: то гулкие возмущения Сцеволы, то спокойный голос седого сенатора, то размеренные слова Цецилия, пытавшегося удержать спорщиков от излишнего пыла. Стояла недвижимо, замирая при каждой паузе, когда казалось, что все собираются на выход или шаги приближаются к её укрытию. Вдруг раздался стук копыт — резкий, учащённый. Сердце ухнуло вниз: всадник приближался со стороны въезда в лагерь. Лукреция отступила на полшага и осторожно выглянула, уловив, как гонец несётся к шатру. Конь, захлёбываясь от усталости, взвился, ржание всколыхнуло тьму, и тут же последовал резкий фыркающий выдох при остановке у входа. Следом ударили подошвы о землю — вестник немедленно устремился внутрь. К счастью, посланник объехал шатёр не с той стороны, где затаилась девушка, и ей удалось остаться незамеченной. Караульные отступили, вскидывая копья. Лукреция крепче прижалась плечом к колу, сосредоточившись. К уху всё явственнее доносились взволнованные голоса. Потом — отрывистый отчёт гонца и за ним бурная реакция в шатре. — Ближайшие склады осмотрены, — всадник перевёл дух и заговорил быстрее. — В дальнем амбаре обнаружена недостача: более двух десятков предметов старого вооружения. Кирасы с пластинами, ременные пряжки, части обмундирования прежнего образца. Всё значилось списанным, давно снятым со счёта… но это похищено. Разом заговорили несколько собравшихся, и шум под накрытием усилился. Лукреция прижалась ближе, стараясь уловить каждую фразу, и сама невольно вздрогнула: подтверждение пропажи заставило мысли рассыпаться, наполняя голову догадками. Посланник поспешно добавил, стараясь перекричать гул: — Исчезло больше, чем можно было предположить. То, что предоставили варвары, — лишь малая часть. Списки заверены рукой прежнего офицера, служившего до увольнения… именно он имел доступ. На миг наступило молчание. Даже сквозь полог чувствовалось, как сенаторы переглядываются, а Сцевола сжимает кулаки. Всё подтверждалось: подлинное, но похищенное и обращённое в подставу — теперь уже без сомнений. Запыхавшийся гонец протянул восковую табличку с записями. Легат выхватил её и пробежав по строкам глазами, ударил ладонью по столу так, что кубок вздрогнул и едва не опрокинулся. Марк Цециллий, сидевший рядом, ловко подхватил его прежде, чем вино разлилось по разостланной карте. — Документы… имя! — рявкнул Сцевола. Вестник, не смея поднять головы, пробормотал: — Бывший центурион… уволен по болезни, умер вскоре после увольнения. — и протянул пергамент. На лице наместника Нижней Мезии исказилась ярость; пальцы выдёрнули свиток с такой силой, словно он готов был вырвать руку у того, кто принёс дурную весть. — Это замысел! — голос сорвался на крик. — Уверен, и на прочих складах списанное вооружение исчезло. Подготовленная провокация! Прямо у нас под носом… у меня под носом… чёртовы изверги! Старый сенатор, до этого молча сидевший на скамье, заговорил громче, перекрывая негодующие восклики: — Мы не можем позволить варварам увидеть, что мы столь опрометчиво упустили собственные арсеналы и нарушили условия договора. Разбираться с тем, как это случилось и кто допустил — безусловно. Но не ценой признания ошибки перед ними. Один из сенаторов нахмурился. — Мы и без того медлим с посылкой гонца в Рим. Долг требует изложить положение дел подробно. — Не сгущай краски! — Сцевола зашипел. — Переговоры уже идут. Улаживать всё можно здесь и сейчас. Известить Августов — необходимо, но расследование начнём лишь после того, как остановим сам конфликт. Цециллий поднялся, голос его прозвучал холоднее обычного: — Хотите замолчать хищение? Мы не вправе оставить владык в неведении. Если мир сорвётся — чем оправдаете заминку потом? Седовласый сенатор поднял руку, требуя тишины, и говорящие послушно смолкли. — Главное не терять из виду суть. Доказательства предъявлены, напряжение достигло предела. Но в одном легат прав: не стоит усиливать смуту. Всё внимание должно быть обращено на нашу готовность к миру, на то, что мы прибыли ради него и прилагаем усилия. А с предателями разберёмся позднее, когда внешняя угроза будет снята. Лукреция сжала пальцы в кулак, пытаясь осмыслить услышанное. Подстава… намеренная. Подтверждение оказалось настолько будоражащим, что уже не возникало желания раздражаться даже на бесконечно повторяемое слово «варвары»."

***

“ Прошло несколько часов после оглашённых известий, и наконец сенаторы стали расходиться. Покидали место совещания с мрачными лицами, стараясь не встречаться взглядом даже с караульными. Лукреция остановилась у входа в собственный шатёр. Титус держался неподалёку, делая вид, что поправляет одежду. Она ждала. Последним вышел Цецилий. На мгновение задержался в проёме: прикрыл глаза от сквозняка и потёр переносицу указательным пальцем — привычный знак его задумчивости. В этот момент вдова шагнула ближе, обводя глазами пространство вокруг, проверяя, нет ли лишних свидетелей. Завидев её, сенатор двинулся навстречу, нарочито уходя от чужих ушей. Отойдя чуть в сторону от входа, девушка метнула быстрый взгляд в сторону Марка. — Как прошло обсуждение? — спросила тихо, с оттенком осторожности. — Я заметила гонца, отправленного к складам. Всё ли благополучно? Вы выглядите… Цециллий прищурился, уголки губ изогнулись в ироничной ухмылке. — Вы подслушивали, госпожа? Лукреция отвела взгляд, будто разглядывала ветви ближайших деревьев, освещённые редким светом факелов. Сенатор едва заметно усмехнулся. — Моя супруга имеет такую же привычку. Я всегда могу различить женщину, которая делает вид, будто ничего не слышала. Лукреция не подняла взгляда, но и промолчать не сочла нужным: — Значит, согласитесь с остальными и отправите сдержанный отчёт? Улыбка исчезла. Цецилий выпрямился, и голос его зазвучал серьёзнее. — Письмо в Рим будет отправлено, как и полагается. Обязанность нужно исполнить. Но… — он ненадолго замолчал, — у меня есть особые инструкции от советника, что вы, вероятно, могли предположить. Плечо девушки чуть дрогнуло. — Это было заранее задумано — спровоцировать войну, сорвать празднования и унизить императоров. Если решились на подобное, не верю, что это единственный удар, который они готовят, — заключила вдова спокойно. — Мы готовы защищаться, госпожа, — ответил Марк, глядя прямо. — И здесь, и в Риме. — Но у противника численное превосходство. — Не столь значительное, как им кажется. После этих слов Лукреция всё же посмотрела на Цецилия, желая верить, что он говорит не ради успокоения.”

***

“ При свете лампады, склонившись над вощёной табличкой, писец шептал слова вполголоса, проверяя каждую формулировку. Официальное доложение августам вышло сухим и безупречно выверенным: «Переговоры с сарматской стороной открыты и продолжаются. Военное столкновение на данный момент предотвращено. Предъявленные варварами свидетельства признаны подлинными, однако сохраняется возможность для урегулирования. Сенаторы выступают единодушно, направляя все силы к сохранению порядка и недопущению войны. Сарматская сторона выражает готовность поддерживать мирные соглашения». Перечитав строки, писец поправил их и отложил пергамент в сторону. Сенатор наклонился, появившись за спиной неожиданно и вполголоса велел: — Для советника Флавия. Личное. Письмо было уже запечатано, оставалось лишь передать его так, чтобы это прошло незаметно. К счастью, писец имел опыт в подобных поручениях и умел отличать официальное сообщение от того, что касалось «личных» переписок. Цецилий же надеялся: ответ из Рима придёт как можно скорее. Иначе придётся решать всё самостоятельно.”

***

Переговорный полог вновь собрал обе стороны. На низком столе стояли лишь кубки с вином, разложенные карты и свитки. Вязкий запах дыма и овечьей шерсти щекотал горло, воздух внутри казался тяжёлым. Сарматские вожди начали без промедления. Язиг с силой опустил ладонь на край стола; голос его хлестал, словно кнут: — Нападение на форт было ответом, а не бездумной попыткой развязать войну! Вина ваша в том, что вспыхнуло пламя конфликта. А теперь вы ищете лазейку, чтобы уйти от ответственности, даже когда перед глазами лежат явные доказательства? Роксолан подался вперёд, в глазах вспыхивало раздражение. — Справедливость! Мы требуем справедливости, а не ваших пустых слов! Договор, скреплённый печатями, был нарушен по вашей вине! Фарнак говорил сдержаннее, но каждое слово будто обжигало. — Кровь пролилась. Мы ждали несколько дней. Теперь Рим обязан дать ответ. Мы требуем признания ответственности за случившееся. Шум поднялся сразу: недовольство старейшин и вождей слились в единый гул, звеневший под сводом шатра, будто готовый разорвать всех внутри на мелкие куски. Молодая вдова ощущала, как само пространство дрожит от перекрещивающихся голосов; взгляды вождей пылали чередой эмоций. Она переводила добросовестно, но намеренно сглаживала грубость, стараясь смягчить тон для обеих сторон. Седовласый глава племени не поднимая головы, лишь едва сдвинул ладонь под столом — короткий, но властный знак своим. Варвары смолкли разом, и очередь говорить перешла к римской делегации. Сцевола держался твёрдо, каждое слово звучало так, будто писец уже внёс его в протокол. — Предъявлённые предметы мы не оспариваем. Клейма действительно римские, образец старый, всё давно снято со снабжения и числится списанным. Недостача установлена: вещи похищены со складов и использованы теми, кто решил прикрыться нашими знаками. Это доказывает факт кражи и замысел провокаторов, но не волю Рима и не приказ из цепи командования. Он перевёл взгляд на старшего вождя. — Предлагается порядок. Склады будут опечатаны, чтобы исключить новые утраты. До завершения переговоров заключим перемирие с гарантиями для пути. На тракт выставим смешанные дозоры, и караваны смогут идти без опаски. Виновные, кем бы они ни оказались, будут объявлены врагами порядка. Попадут под нашу власть — ждёт суд и казнь. Если окажутся у вас — потребуем выдачи и столь же признаём ваше право требовать обратного. Один из сенаторов заговорил, стараясь придать голосу спокойную уверенность: — Мы не оспариваем вашего права требовать возмещения за ущерб торговому пути. Рим готов рассмотреть помощь семьям погибших и компенсацию купцам — как знак доброй воли, а не признание государственного приказа. Наша цель — остановить кровопролитие здесь и сейчас. Озвучьте условия, которые помогут сохранить мир. Старший сармат медленно повернулся к вождям, и слова его легли тяжело, с весом прожитых лет. — Я видел немало войн. Ни одна не приносила справедливости — лишь новые смерти. То, что случилось — расчёт провокаторов, удар по самому надёжному пути. Ответим войной — исполним чужой замысел. Действуем хладнокровно — разрушим его. Давайте удержим дорогу открытой: вы — своим словом и властью над людьми, мы — приказом и печатью над нашими. Предателей настигнем после. Язиг резко подался вперёд; возражение вспыхнуло, как пламя в сухой траве. — Так значит, вы хотите просто откупиться? Золотом и словами? Ваши печати и обещания уже показали свою слабость, раз вы не смогли заметить подготовку заговора! Сцевола вскинул ладонь, жестом отсекая обвинение. — Рим исполнял условия договора наравне с сарматами. Потери были с обеих сторон, и это не отменяет нашей воли к миру. Мы ищем путь к примирению. Но в твоих словах, вождь, я слышу стремление к обратному. Лукреция едва не споткнулась на последней фразе, решая, как облечь её в слова так, чтобы не усугубить. Даже в осторожном переводе чувствовалось, что каждое высказывание было отягощено злостью. Фарнак задержался, прежде чем продолжить. Его взгляд скользнул к сестре; она ответила уверенным, твёрдым взглядом, собираясь выдержать любой выпад. — Мы требуем гарантий безопасности… если Рим… не способен… Фраза оборвалась — короткий, цокающий звук, сорвавшийся с губ седого вождя, заставил его умолкнуть. Молодая вдова чуть заметно повела уголком губ, но не стала переводить обрывки. Опустила глаза вниз, делая вид, что подбирает верную формулировку. Видеть, как Фарнака осаждают так жестко и привселюдно, приносило удовлетворение. Однако показать этого она не могла. Предводитель сарматов медленно выпрямился, опираясь ладонями о край стола. Голос прозвучал хрипло и низко, без лишних украшений: — Договор должен быть пересмотрен и обновлён. Мы стояли на пороге войны из-за интриг, что, как мне видится, исходят изнутри Рима. Если мир действительно нужен обеим сторонам, нужны новые гарантии и дополнительные меры безопасности. И для вашего народа, и для нашего. Легат Мезии повёл подбородком, парируя выпад. — Мы готовы предоставить гарантии. Говорите прямо, не стесняйтесь в требованиях. Но пересмотр самого договора… Старик сенатор перебил, не дав договорить, при этом лаконично кладя ладонь на плечо Сцеволе, чтобы тот не счёл неуважением такое поведение. — Мы собрались здесь затем, чтобы найти взаимовыгодное решение. Если нужны новые гарантии — давайте обсудим. Но действующий договор останется в силе; его можно лишь дополнить пунктами, укрепляющими доверие. Слова сарматских предводителей прозвучали так, будто их держали при себе заранее, выжидая подходящий момент. — Мы требуем большего числа заложников из числа римской знати. Пусть ваши сыновья будут рядом с нашими, и их судьбы переплетаются с нашими. Тогда мы будем знать, что Рим не предаст слово. Язиг наклонился вперёд, горячо развивая мысль, хотя речь явно была подготовлена заранее. — Совместные посты на дорогах. В большем числе, чем прежде. Пусть каждая тропа будет открыта и вам, и нам, чтобы ни одно нападение не могло пройти незамеченным. Роксолан откинулся чуть назад, но голос его прозвучал не менее подготовленно. — И наши купцы. Мы требуем право торговать в Паннонии и Мезии без унизительных пошлин и ограничений. Пусть наши люди будут столь же свободны в пути, как ваши. Фарнак, набрав воздух в грудину, добавил свою часть, при этом с тенью самодовольства глядя в сторону сестры. Лукреции хотелось закатить глаза: поведение брата напоминало их детские перепалки, а не участие в переговорах столь высокой важности. Сколько себя помнила — он всегда стремился выслужиться перед старшими, говорил именно то, что от него ждали, или то, что «следовало» произнести. И теперь, когда сам возглавлял племя, забавно было видеть ту же манеру. Каким правителем станет этот человек, если уже сейчас заметно безоговорочное влияние его жены — дочери старшего вождя? Их отец, напротив, всегда умел держать союз на расстоянии и не позволял чужой родне диктовать решения внутри своего владения. — А виновные в пропаже вашего оружия… Мы хотим видеть их наказанными. Или же выдайте предателей нам. И наконец прозвучало последнее требование,как итог : — У самой границы сосредоточено слишком много ваших легионов. Отведите часть сил назад. Мы должны видеть доверие, а не угрозу. Лишь тогда мир будет равным. Легат Сцевола искажался в эмоциях с каждым произнесённым пунктом: брови взлетали всё выше, а щеки наливались румянцем протеста. Рука сенатора сжалась на плече наместника, и мужчина, обернувшись к нему, без единого звука передал глазами всё нелестное, что вертелось на языке. Сарматы времени зря не теряли, это было очевидно. Но и о гранях приемлемого стоило помнить, в конце концов. Остальные,представители римской делегации, сохраняли показное спокойствие, прикрываясь благодушными лицами, и потому сам Сцевола вынужден был проглотить ярость, взяв кубок и сделав мелкий глоток, чтобы смочить скребущее горло. Требования степняков звучали чрезмерно — они это понимали, но обстоятельства позволяли дерзость. Молодая госпожа, переводя речь на латынь, и сама, если бы не была так сосредоточена на работе, не смогла бы скрыть ошеломленности. Сарматы клали свою, увешанную условиями, руку, желая проверить, насколько Рим согласится прогнуться. — Мы возьмём время до рассвета, чтобы обсудить формулировки. Просим и вас подготовить ваши требования для внесения в договор и предварительного обсуждения. В ближайшие дни необходимо прийти к согласию. К утру Рим представит свои предложения и будет ожидать ваших, чтобы рассмотреть каждый пункт. Надеюсь, мы сумеем достичь согласия — на благо обеих сторон, — сухо произнёс пожилой делегат. Главы племен одобрили короткими кивками. Собрание было завершено, но под сводами полотнищ оставалось чувство, что главное столкновение ещё впереди и немало споров предстоит в ближайшие дни.

***

Коридоры дворца наполнились смехом, когда два августа, покачиваясь, направлялись к своим покоям в сопровождении слуг. За их спинами с глухим стуком захлопнулась дверь, и сквозной порыв разогнал скопившуюся духоту. Братья, неровно ступая по мозаике, пытались добраться до лож, обрамлённых подушками, а новая амфора, предусмотрительно приготовленная рабом, грозила стать окончательной и надёжной гарантией мучительной головной боли наутро. Решение уйти оказалось верным: напоследок они всё же осушили несколько бокалов, но настоящее облегчение настигло младшего императора лишь тогда, когда он смог вдохнуть прохладу внутреннего сада Палатина. Каракалла, криво ухмыльнувшись и невнятно бормоча что-то себе под нос, вдруг порывисто обернулся к рабу и с хлопком ладоней резво щёлкнул прямо перед лицом юноши. Тот вздрогнул, едва не выронив кувшин. Старший август расхохотался от его испуга, но быстро потерял нить, когда Гета подтолкнул брата к центру покоев, намереваясь усадить на ложе. В нетерпении он приложил больше силы, чем хотел, и Каракалла, сбивчиво перебирая ногами, почти повалился, отвлекаясь от перепуганного слуги. Гета прыснул смехом и, покачиваясь, двинулся к намеченной цели. Они рухнули на ложи, утопая в подушках, и почти одновременно потянулись к вину. Кубки звякнули, бордовая жидкость всколыхнулась, перелившись через край и испачкав пальцы. Гета, пригубив, задержал взгляд на колеблющемся огоньке лампы; мысли, оттеснённые по дороге, нахлынули вновь, отдавая зудящей болью в виске. Каракалла осушил кубок до дна и по застывшей позе брата мгновенно уловил перемену в его настроении. — Ты слишком много думаешь, — протянул Каракалла с иронией, примеряясь бокалом к столику, чтобы попасть на поверхность. Гета только хмыкнул, не отрывая взгляда от огонька лампы. — А ты — слишком мало. Старший рассмеялся и повалился на бок, нелепо, не совладав с телом.Широким взмахом ладони он без слов прогнал прислугу. — Новостей с границы нет, — наконец произнёс Гета, аккуратно ставя кубок на край стола, куда осторожнее, чем брат. — Это тревожит. — И не должны приходить так скоро, — лениво отозвался Каракалла, потягиваясь, словно сытый кот. — Опасаюсь, что начнутся военные действия. — Пф. Ничего, — император мотнул головой. — Наши легионы их придавят. — Мне необходимо знать, что происходит. — О, конечно. Выйди к воротам Рима, стой там и жди гонца, если уж так нетерпится. Младший август выдохнул и провёл ладонями по лицу, пытаясь отогнать навязчивые мысли. — Позвать рабов? Давай развлекаться, — не выдержав тишины, предложил Каракалла. Гета медленно повернулся, уставившись мутным взглядом. Брат, словно нарочно выдержав паузу, добавил с высоким смешком: — Или мы уже слишком пьяны для этого? — Мы только ушли от толпы. Не создавай её снова, — отозвался младший, отвергнув затею. Но черты его смягчились, и, щурясь, он расплылся лёгкой улыбкой, наблюдая, как старший пожимает плечами. — Ты же не ограничился бы всего несколькими, верно? — протянул Гета, растягивая губы шире. Тот приподнялся на локте, ободрившись. — Можем обойтись одной… одним, если хочешь? — Ты же знаешь, что я не люблю… — почти фыркнул август. — Не сегодня. Каракалла закатил глаза, старательно изображая обиду на отказ от веселья, но гримаса быстро распалась, уступив место хохоту. Гета, напротив, раскинулся на подушках во всю длину, выдохнул так громко, будто стравливал остатки напряжения, и бессильно свесил руку вниз, к полу. Они были словно отрезаны от всего мира, и это приносило долгожданное расслабление. Потолок плыл под взглядом, превращая роспись в неровные круги.

***

Старший, поймав некое вдохновение, бубнил без умолку, перескакивая с одного на другое и упорно игнорируя попытки брата вставить слово. Каракалла не желал вновь слушать о делах, поэтому гнал вперёд поток, заплетающимся языком, в котором не было ничего, кроме пустых обрывков. — Приск… — начал было Гета. Но снова был перебит, монологом второго цезаря. Пить они уже прекратили, однако разум всё ещё плыл в хмельном тумане, мешая соображать полноценно. — Я хочу сказать, что… — А если взять, к примеру, копьё, то оно… — Да замолчи же наконец! — вспыхнул император, хотя с места так и не двинулся. Каракалла насупился, рот криво дёрнулся в недовольной ухмылке. — Я забыл тебе рассказать… — Гета вытянул вперёд палец, предупреждая, чтобы тот не встревал. Тот, нарочно дразня, наклонился ближе и со смехом хлопнул по ладони. — Хотел сказать, — голос младшего понизился, — что встречался с Приском на днях. Он опять говорил намёками. Сказал: «Я бы на вашем месте уделил внимание сенатору Витию. Говорят, его склоняют на другую сторону, а за ним могут пойти иные». — И что ты ему ответил? — Спросил прямо: «По-вашему, мне стоит опасаться всерьёз?» Стукнув пальцами по ткани ложа, император продолжил. — А он лишь усмехнулся и сказал: «Не зря же так внезапно вспыхнули волнения на границе, мой август. Думаете, ваша победа в Нумидии всем пришлась по нраву?» Каракалла поёрзал, улёгся удобнее и всмотрелся в брата внимательнее. Гета потер виски и, подытоживая разговор, выдохнул: — А потом Приск сделал то, ради чего всё и затевал. Просьба, как всегда. «Буду безмерно благодарен, если не забудете мою преданность. При ближайших перестановках поддержите кандидатуру Публия на должность прокуратора снабжения в Нумидии. Разумеется, вы всегда сможете рассчитывать на мою услугу в будущем». — рот Геты насмешливо изогнулся, копируя манеру сенатора. — А этот… Публий? — Племянник. — Скукотища… — вздохнул Каракалла и принялся вполголоса повторять услышанные имена, моргая так, словно это помогло бы удержать их в памяти. Признаваться, что путается в сенаторских фамилиях, он не стал. Сосредоточившись на собственных разбирательствах, едва уловил продолжение. — Приск сказал ещё кое-что. О двух лагерях. О том, что опасность ближе, чем мне кажется. И я… — голос на миг дрогнул, нервозность прорвалась наружу, — я впервые понял, что чувствую эти взгляды за спиной… слышу шёпот. Пальцы застучали сильнее по ткани ложа, отбивая тревожный ритм. — Скапулла и Пизон наверняка тоже что-то замышляют. Они взбесились после того, как их исключили из малого совета. Всегда оспаривали мои решения, а теперь ещё и унижены. А тот заговор с послами Парфии? Разве он не был делом самых приближённых? А теперь варвары — сговорились с ними, чтобы поднять волнения… и если на других границах начнётся то же самое… — слова становились всё более спутанными, что было не свойственно Гете. Каракалла приподнялся, сел на ложе, но пропускал мимо ушей большую часть речи. Всё, кроме нарастающей взвинченности брата, которая, подогретая вином, проявляла себя во всей красе. — Флавий клянётся, что всё под контролем. Утверждает: после окончания игр он будет действовать решительнее. Говорит, необходимо сместить многих, но делать всё осторожно. А что, если ждать нельзя? — взгляд императора был устремлён в пространство, он словно тонул в собственных словах, в отличие от Каракаллы, чьи реплики были пусты. В его голосе слышались тревога и подавляемый страх. — Луцилла проигнорировала празднования. Дочь Аврелия, надменная… Прямое приглашение... Акация пришлось буквально уговаривать пришлось… в честь его же победы, а как он вёл себя? Ещё несколько сенаторов вовсе не явились. На играх будут, но пренебрежение уже показали. И это нельзя оставлять без внимания. Нельзя же? — пальцы предательски дрожали, и Гета, не справляясь с ними, сжал кисти до боли. — Слухи.. что мы не смогли удержать границу, разлетаются, несмотря на наши усилия. Паника есть, даже без подтверждения, без новостей. Люди.. они… Я не могу… контролировать! Каракалла передёрнул плечами, поднося кубок к губам, и не нашёлся что ответить. Он лишь видел, как карие глаза на соседнем ложе постепенно стекленеют, а губы, окрашенные вином, не перестают размыкаться и смыкаться. Август пил жадно, не вникая в смысл произнесённого: ему было неуютно смотреть на брата в таком состоянии, хотелось лишь, чтобы тот умолк. — Ты закрываешь глаза на неприятное, Каракалла. А мне нужно, чтобы ты смотрел на это вместе со мной, — бросил младший правитель жёстко, не замечая, что собеседник давно потерял нить. Каракалла неторопливо осушил кубок, закашлялся на последнем глотке и выдал первое, что пришло в голову: — Мы можем казнить тех, кого подозреваем в заговоре. — Сенаторов из уважаемых домов? — Гета нахмурился. — Не неси чепухи. — Почему нет? Они ведь… замышляют? — интонация прозвучала неуверенно, но Каракалла предлагал то, что, по его разумению, могло снять тревогу брата. Гета не ответил, только тяжело выдохнул, ощущая, будто вещал в пустоту. — Отец всю жизнь возился с этими интриганами, зачем нам их бояться? Фла… Флавий в курсе, значит разберётся. Смести этих напыщенных, лиши привилегий. Не явились? Мне всё равно, я даже не заметил, — заключил он, с самым победным и в то же время по-детски беспечным выражением. Младший император сдержал волну разочарования, поднимаясь с ложа; казалось, его так и не услышали. Мелкий тремор в руках раздражал своей унизительной слабостью. Снимая венок, Гета на ходу опустил его на высокий столик, стянул с плеч тогу, расстегнул застёжки украшений. С одеждой справлялся достаточно уверенно, хотя пространство вокруг колыхалось. Хотелось избавиться от всего сковывающего: излишества стали мешать. Оставшись в одной тунике, август вытянулся на ложе, сбросив сандалии на пол, — верил, что так кружение головы станет слабее. Но сомкнуть веки не удалось: темнота лишь усиливала дурноту. Каракалла, заметив это, решил повторить. Затопотел к постели, сорвал тогу, пояс, венок, не разбирая мелких деталей, и неловко рухнул на бок. С застёжками обуви возился долго, бормоча нетерпеливые слова и чуть не опрокинулся на пол, забавно задергавшись. Гета наблюдал за ним сначала с расстройством от отсутствия поддержки в разговоре, но по мере того, как брат возился, минорный оттенок сходил с лица — пьяному старанию трудно было не поддаться. — До смешного неуклюжий. Куда устраиваешься? Спать иди к себе, — усмехнулся август. — Всё равно не усну, — отмахнулся Каракалла, опускаясь на спину и раскинув руки, дышал неровно, словно только что сражался, а не возился с сандалиями. — Когда пьян, кошмары только хуже. Тревога вновь кольнула, и хозяин покоев повернулся к брату: — Что снится? Тот недовольно цокнул, уставившись в узоры потолка: — Ты прямо как мать. Кошмары снятся, вот и всё. Не нужно искать в них предвестия. И так выдумываешь себе достаточно причин для тревоги. — Мама толковала сны, ты знаешь, — сердито возразил Гета. — Они не приходят случайно. — Все эти «знаки» можно обернуть как угодно, лишь бы подогнать под собственные страхи, — пробормотал Каракалла и тоже обернулся лицом к брату. Пару мгновений он молчал, потом потер веки, устроился удобнее и нехотя добавил, будто желая скорее отделаться: — Купальня… ныряю и не могу всплыть. Слишком глубоко. Уши давит, голову будто стягивает обручем. Звучит глупо, не так уж страшно… но когда находишься под водой, — сглотнул, — это жутко. Гета нахмурился, свёл брови. — Ну всё, теперь решишь, что кто-то из рабов хочет утопить меня. — Пошёл ты, — огрызнулся младший. Каракалла улыбнулся, толкнул брата плечом и замер рядом, словно намеренно задерживаясь в этой близости. Несколько минут тишины — и он снова зашевелился, придвинулся плотнее, прижимаясь. — Не ерзай, — проворчал младший август, пытаясь оттолкнуть, но тяжесть расслабленного тела мешала, и движение закончилось тем, что он ещё глубже вдавился в подушки. Старший и не думал отстраняться, напротив — прижался теснее, лениво, как кот, нашедший тёплое место. — Хочу остаться тут. С тобой. — Я привык спать один, Каракалла… — голос звучал устало; веки уже опускались, как ни старался он бороться с тяжестью вина. — Обманщик, — ухмыльнулся император, — пчёлка во сне взбиралась на тебя, а ты и не заметил. Гета скривился, но глаз не открыл. Плечо, к которому прислонился брат, наливалось чужим теплом. Казалось, тот угомонился — замолчал. Но Каракалла перевалился на бок, опёрся на локоть и подался вплотную. — Или тебя волнует, что я лежу так близко? — слова прозвучали почти шёпотом, горячее дыхание коснулось щеки. Гета резко распахнул глаза. — Меня должно это волновать? Каракалла опустил голову чуть ниже, сокращая расстояние. Его плечо, грудь, даже колено, закинутое внезапно на бедро, прикасались к брату, и от этого невольно пробегала дрожь. — Мне бы хотелось, чтобы хоть немного, — произнёс он тише, задерживая дыхание и не отводя взгляда, будто испытывая, сколько ещё тот готов выдержать. — Так тебя волнует? — Каракалла наклонился ниже, губы почти коснулись кожи у шеи. Тёплое дыхание скользнуло по ней влажной дрожью. Гета дёрнулся, попытался оттолкнуть ладонью. — Отстань, будь так добр. И прекрати задавать такие вопросы. Усмехнувшись, старший позволил уголкам губ скользнуть по обнажённой коже. — Всегда сердишься и отталкиваешь. — Это противоестественно, — хрипло отозвался Гета, словно проглатывая ком в горле. Раздражение смешалось с другим — горячим, настойчивым, пробивающимся сквозь усталость и винный дурман. — Что именно? — нос Каракаллы провёл вдоль линии шеи, нарочито игнорируя просьбу прекратить. — То, что ты делаешь. И ты прекрасно знаешь, что я злюсь, когда ты… — голос едва держался, сиплый, предательский. Он привычно пытался остановить словами, надеясь, что этого хватит. — Трогаю тебя? — подсказал старший, скользнув губами к уху и легко мазнув влажным языком по мочке. Гета резко втянул воздух, плечо дёрнулось. — Уберись, чёрт возьми. Почему ты каждый раз… — Ты, — перебил Каракалла, и голос его вдруг сделался мягким, тягучим, как в минуты особого расположения. — Когда-нибудь думал об этом? Гета ненавидел этот тон, обращённый в его сторону, потому что знал, что за ним следует. Так Каракалла говорил с Лукрецией, с рабынями… и, иногда, с ним. Это пугало и гневало одновременно: именно потому, что младший понимал подтекст. Не хотел ни признавать, ни чувствовать его. Виски гудели от вина, мысли расплывались, и лишь спустя миг он осознал суть вопроса. Тогда встрепенулся, будто ошпаренный. — О чём… Боги, Каракалла… нет, — выдохнул император, и в словах прозвучала ложь. Потому что сам факт, что подобные образы однажды прорывались в его сознание, уже был невыносим. Они врывались без разрешения, будоражили, оставляли ужас и отвращение. Всего пару раз — в юности. Но этого было достаточно, чтобы теперь каждая новая попытка брата приводила его в смятение. В смятение — и ярость. Старший улыбнулся, голубые глаза блеснули. — Надо же… ты думал. Обо мне. Это… — слова прозвучали почти с восхищённым писком. Рука медленно скользнула и легла поперёк груди брата; тяжесть ладони придавила торс, не позволяя отодвинуться. Каракалла не убрал её. Вместо этого, резко изменив позу, переместился выше, навис над ним, упершись ладонями в постель по обе стороны от плеч. Дыхание стало ближе, ощутимее. Выпитое придавало движениям неуклюжесть, но вместе с тем и упрямую настойчивость. — Ты очень красивый, — шепнул. — Я думаю об этом часто. С детства. Мне легче, когда всё вокруг теряет очертания, когда мир расползается, а я смотрю на тебя. Ты никогда… — он вздрогнул, сосредоточившись на лице Геты. — только тогда всё остальное перестаёт меня мучить. Гета напряг лоб, образовывая грубую складку, губы дрогнули, будто он хотел что-то добавить, но осёкся. Взгляд метнулся в сторону, потом вернулся к нависшему силуэту, и раздражение, растерянность и усталость одновременно исходили от младшего. Весь корпус дёрнулся стремясь освободиться, пальцы вцепились в мягкое полотно, но силы хватило лишь на этот жест — настоящего сопротивления не получилось. — Не надо… — хрип вырвался с надрывом, царапая горло. — Не лезь, Каракалла. Я не хочу ссориться. Прошу… не начинай снова. Ты никогда не слышишь, когда я прошу. Я устал, брат. Он выдохнул; щеки налились жаром — смесь злости и стыда. Веки сомкнулись в упрямой попытке зажмуриться, как будто это могло отгородить от происходящего. Но близость не исчезала: ложе под ними тихо поскрипывало, воздух между телами был насыщен винным духом, пряным ароматом масел и горячим дыханием. — Не хочу… останавливаться. Гета рывком вскинулся и перевернул брата на спину. Движение вышло не столько грубым, сколько вынужденным и заметно заторможенным. Каракалла с глухим звуком рухнул на подушки, недовольно бормоча что-то нечленораздельное и, морщась, попытался приподняться. Младший цезарь сел прямо, и боль кольнула виски от резкой перемены позы. Лицо горело, дыхание сбивалось, и он, тяжело пыхтя, метался мыслью: подняться совсем или выкинуть брата с ложа. В груди дрожью отозвалась знакомая паника, та самая, что всегда приходила в подобные минуты, но он упрямо пытался взять себя в руки. Сидел, упершись локтями в колени, не двигаясь. Каракалла же, барахтавшийся среди подушек, наконец совладал с телом и подполз ближе. Тёплая ладонь упрямо потянулась к лицу августа. Гета перехватил запястье, сжал жестко, до боли, не позволяя прикоснуться. — Ведёшь себя как животное. Прекрати. — Собираешься сбежать? — парировал старший август, ухмыляясь. — Это мои покои, — Гета выдавил замученно. — Уходить должен ты. Каракалла скривил губы в недовольстве и продолжил давить рукой, стараясь пересилить хватку брата и всё-таки дотянуться. — Потому что неприятно? Или боишься признать, что тебе нравится, когда я прикасаюсь так? Рывком он освободил запястье. Ладонь тут же легла на шею младшего, крепко и без осторожности, с намерением удержать. Большой палец с нажимом скользнул к линии челюсти, вынуждая повернуть лицо к себе. — Когда Пчёлка была рядом, — голос его стал ниже, вкрадчивее, с оттенком капризной мягкости, но не переходил в открытую ярость, — я мог касаться тебя. Ты позволял. Челюсти Геты напряглись, зубы скрежетнули от силы, взгляд сощурился, тяжело косясь на старшего. — Ты просто пользовался моментом. — Ей бы понравилось, — Каракалла внезапно заулыбался, дразняще. — Она смотрела, как я раздевал тебя тогда… Гета подбросился, готовый встать, глаза сверкнули явным протестом, злость прорвалась наружу, больше не прячась за смятением. Но старший не дал подняться: подался вперёд, навалился ближе, пальцы скользнули вдоль лица и сжали подбородок, вынуждая остаться на месте, пресекающе удерживая любой следующий рывок. По шее пополз жар — там, где его руки вдавились в кожу. Казалось, достаточно было приложить чуть больше силы, чтобы вырваться, но ярость, вместо того чтобы придавать мощь, лишь тихо жгла изнутри, скручивая нутро. Горячее дыхание коснулось кожи, за ним последовал краткий поцелуй. Влажные губы скользнули по щеке, оставляя покалывание, прокатившееся по скулам, разливаясь мурашками вниз, к горлу, груди и — предательской волной — к низу живота. Корпус младшего напрягся, тело застыло, но спутанное сознание играло против него: всё ощущалось значительнее, чем должно было. Здравый смысл кричал, что сейчас нужно вырваться, оттолкнуть, уйти. Но слова сорвались предательски надломленным тоном, в котором всё же держалась тень упрёка: — Ты напился… хватит. Каракалла не отстранился, лишь повернул голову брата чуть в сторону, так что губы скользнули к самому уголку рта. Гета дёрнулся, отвёл лицо, внутренне понимая, что обязан сопротивляться, хотя тело реагировало с запозданием. — Если хочешь — оставайся, — выдавил он, пытаясь в который раз достучаться. — Но прекрати. Пальцы, до сих пор удерживавшие запястье, медленно, с усилием начали давить вниз, стараясь убрать настырную ладонь. — Ты согласишься на что угодно, лишь бы я этого не делал, так ведь? — не притормаживая, бросил Каракалла. — Никогда не хотел… попробовать? Рука на его подбородке, несмотря на сопротивление, всё же повернула лицо так, как нужно было старшему. Кончики носов мазнули друг о друга, дыхания смешались в горячем, сбивчивом ритме. Гета замер, задержав воздух, грудь едва заметно качнулась. — Не верю, что ты не думал об этом, — прошептал Каракалла, и голос его в этом шёпоте звучал опасно ласково. Он наклонился ещё ближе, губы зависли на грани касания, и последняя реплика сорвалась едва слышно, вкрадчиво: — Я всегда хотел попробовать… слишком сильно. Гета вскинул вторую руку и упёр ладонь в грудь брата, прямо в солнечное сплетение, сминая складки туники. Толчка не получилось; вышло только жалкое стремление сохранить ту мнимую дистанцию, что давно исчезла. Вдох сорвался сиплым звуком, злость внутри обернулась настоящим страхом. Не тем, что приходит, когда ждёшь удара насмерть, а тем, от которого хочется исчезнуть — спрятаться, раствориться в воздухе. Нахмурившись, Гета сжал зубы, но отстоять пространство не сумел: Каракалла навалился плотнее, и в этот раз губы коснулись не щеки — почти рта. Не давая больше времени на колебания, воспользовался паузой, сократил расстояние и захватил губы в поцелуе, ощущая, как тело брата натягивается, подобно струне. Каракалла скользнул пальцами выше, усилил нажим, вынуждая челюсть приоткрыться, и тут же ворвался глубже, проникая языком. Когда почувствовал предельное напряжение — знак, что младший вот-вот попытается вырваться, он удивительно ловко, несмотря на опьянение, перебросил ногу через бедро и умостился сверху. Гета опешил: глаза распахнулись, ступни вжались в холодный мрамор, но двигаться оказалось невозможно — все естество свело оцепенением. Чужой язык блуждал внутри, и от этого бросало в липкий холодный пот, начинало трясти, когда Каракалла прижался плотнее, фиксируя его бедра между своими ногами, не оставляя ни малейшего шанса вывернуться. Младший вскинул руки, сжал плечи брата, пробуя остановить не только его натиск, но и собственную нарастающую истерику. Поцелуй оборвался внезапно. Каракалла чуть отстранился и замер, разглядывая лицо Геты в опасной близости — будто ждал удара, вспышки ярости, чтобы вовремя перехватить. Но ничего не последовало. Гета дышал судорожно, сбивчиво, будто позабыл, как управлять собой. Сидел неподвижно, ошеломлённый, не понимая, каким образом могло произойти то, что только что случилось, и что делать теперь. Вопль не вышел, но тяжёлый ком подступал — густой, сырой, сотканный из животного ужаса и путаных чувств, которые невозможно было разобрать до конца. Каракалла, уловив, что настоящего сопротивления не последует, толкнулся вперёд, и Гета поражённо упал на спину, успев лишь подставить локти, чтобы не рухнуть совсем. Их губы столкнулись вновь. Промедление длилось секунду, а потом младший резко перехватил брата за затылок, вплетая пальцы в волосы и отягивая назад, нарочно причиняя боль — отчаянно, зло. Каракалла шикнул, сдавленно хныкнув, но не отступил, напротив, тянулся с прежним упорством. — Я хочу… — тихо проговорил он. — Безумец… стой, — сорвалось у Геты. — Я тебя… ты боишься… но… всё, чего я… жаждал… — сбиваясь на обрывки продолжал тот. — Ты… Гета. От услышанного в глазах защипало; влага мгновенно скопилась в уголках ресниц. Старший вновь наклонился, возобновляя в поцелуй с удвоенной жадностью. Гета сжал губы, но чужой язык всё равно прорвался — влажный, настойчивый, не оставляющий выбора. Каракалла застонал прямо в поцелуй, прижимаясь теснее, насколько это было возможно, и уже тогда Гета, задыхаясь, позволил вырваться в ответ невольному, тонкому звуку. Его трясло так неимоверно, что казалось — ещё миг, и отключится. Влага, без позволения, катилась по раскрасневшимся щекам. Внутри пылало ненормальным жаром, от которого хотелось уйти, но выхода уже не оставалось. Веки сомкнулись, и вместе с этим сорвался приглушённый всхлип, когда Каракалла усилил трение во время поцелуя. Дышать полной грудью уже не удавалось, справиться с тяжестью, навалившейся сверху, тоже. Всё внутри смешалось в один беспорядочный гул — паника, жар, желание и отчаяние, спутанные воедино. В темноте закрытых глаз Гета признался самому себе — честно, без слов, — что думал об этом прежде, что Каракалла был прав, и предотвратить случившееся было невозможно. Почувствовав, как брат обмяк, старший август чуть отстранился, толчками втягивая воздух и метаясь взглядом по чертам Геты. Тот не спешил встречать его глазами. Со стороны могло показаться, что младший теряет сознание, но он лишь лёг неподвижно, отпустив хватку, перестав сопротивляться. На лице всё ещё держался румянец, на щеках блестели подсохшие дорожки, а сам он выглядел опустошённым и потерянным. — Чего застыл?.. — губы едва разомкнулись, голос прозвучал низко и глухо. Взгляд же оставался мутным, горьким и вместе с тем пустым. Рыжие пряди Каракаллы налипли на мокрый лоб, скрывая часть потемневших бровей и цепляясь кончиками за ресницы. И вдруг подумалось: вспомнит ли он утром всё это — и хотя бы раз задумался ли, насколько извращена сама природа его желаний? Гета никогда не испытывал влечения к мужчинам и не участвовал в оргиях, смущенный не столько нравами, сколько ощущением множества чужих рук на теле. Но он любил внимание — любил, когда на него смотрят и жаждут, когда видят в нём не просто правителя, а нечто практически божественное. Это хрупкое, скрытое стремление возвышаться над другими отравляло его душу с юности. Лишь немногие, по его собственному решению, могли приблизиться к этому пьедесталу. Каракалла же всегда нарушал границы — и делал это так неотвратимо, с такой наглостью и безумной складностью, что иногда Гета ловил себя на том, что ему… нравится. Но не так. Не в этом. Император прекрасно знал, что подобное — запрещено, и даже мысль об этом была недопустима. Но ещё яснее он понимал: брат не только позволяет себе, но и желает. Гета никогда не был наивен; он просто не хотел принимать сам факт. Ни в слишком настойчивых ночных объятиях юности, ни позже — в купальне, в кратких прикосновениях на людях, в чужих постелях, даже с Лукрецией. Та, в отличие от самого августа, не смущалась Каракаллы вовсе. Иногда казалось, будто они с ним схожи в самых потаённых желаниях, лишь она умела скрывать их куда искуснее. «Ей бы понравилось» — эхом вспыхнула в памяти фраза, и Гета скривился, будто от удара, оставшимся усилием воли отсекая нахлынувшие картины. Фантазии, что всю жизнь подавлял, прорвались и теперь. Ему всегда требовалось признание, подпитка собственной значимости — он жаждал этого столько, сколько помнил себя. И Каракалла оставался единственным, кто никогда не заставлял Гету сомневаться в собственном праве — в незыблемости власти, в абсолютности положения, во всём. И сейчас смотрел на него так же, с обожанием. Лукреция же видела их иначе. Она замечала изъяны обоих — те, которых они сами не признавали, и именно потому хотела их обоих. Брат потянулся к ней сперва лишь потому, что хотел её Гета. А потом чувства проросли и к ней самой — в ответ на его собственную потребность признания, которой младший, дать ему не смог. Может, стоило уступить? Ведь когда Каракалла целовал его, отвращения не было. Было страшно, непривычно, но не мерзко. Гета тосковал по молодой вдове с болезненной одержимостью. Она приходила в снах — тенью, голосом, знакомым движением руки, и каждое пробуждение оборачивалось холодной пустотой. Он ждал вести от неё с нетерпением ребёнка, будто вся его жизнь зависела от её возвращения. И всё же не Лукреция была сейчас перед глазами. Единственное, что будоражило кровь и напоминало о ней живым, вызывало её призрак в теле, — это взгляд, впившийся в него голубыми, воспалённо-жадными глазами брата. В них горел тот же голод, то же стремление утолить нужду, и Гета ясно понял: они искали не только облегчения, но отражения собственных тайных желаний, собственных изломанных навязчивостей. Гета любил брата — всегда. С детства, со времени их первых шагов, он был готов заслонить собой от любого врага. Каракалла же отвечал той любовью, какой мог: искривлённой, неправильной, но не менее всепоглощающей. И страннее всего было осознавать — тоска по Пчёлке терзала их обоих одинаково. Только если прежде старший искал в Лукреции отблеск Геты, то теперь стремился компенсировать утрату обратным путём — вырвать у брата то, что всегда желал, заполнить им зияющую пустоту, оставленную её отсутствием. Тишина стала осязаемой, воздух сам застыл между ними. Каракалла не смел двинуться, не разобрав странного выражения на лице напротив: это было не сопротивление, но и не согласие — скорее полное отрешение, настороженное ожидание. — Гета?.. — Спрашиваю… чего застыл? Старший приподнял брови, поражённый, и в тот миг младший неожиданно подался вперёд, опершись на всё ещё дрожащие руки. Их разделяло дыхание. Гета коснулся губ брата — осторожно, неуверенно, неловко. Теперь оцепенел Каракалла, таращась ошеломлённо, сам факт прикосновения был для него сокрушительным откровением. Поцелуй вышел мягким, без напора, будто младший проверял самого себя, свои границы. И когда Каракалла отозвался, с колебанием, Гета усмехнулся — нервно, но искренне. Спешка исчезла. Борьба растворилась. Если Лукреция любит их обоих, не разделяя, а принимая каждого целиком, то почему он не может позволить себе того же?

***

Обе стороны разошлись к своим станам — переговоры прервали до рассвета. Но вскоре по склону спустился юный всадник с вестью: сарматские старейшины приглашают римлян разделить костёр. Сенаторы поначалу воспротивились, однако Лукреция растолковала смысл — это не просто вежливость, а знак. Ночью у огня кочевники обсуждают мир, и если прозвучал призыв присоединиться, значит, решение уже зреет: условия выработаны, и теперь они хотят показать готовность к согласию. Сцевола остался в лагере, сославшись на усталость и необходимость следить за порядком. Это оказалось кстати: вождям был нужен не военный командир, а сенаторский жест равенства. Вместо него явились Марк Цецилий, двое членов делегации и трибун. Лукреция сопровождала, слуг оставили в стороне — по её настоянию за спинами никто не стоял: у костра должны сидеть все, «равные среди равных». Огнище разожгли прямо перед шатром, где днём шли прения. Каменный круг обрамлял пламя, высокие языки которого бросали искры в чёрное небо. По краям установили два факела, но их тусклый свет терялся рядом с живым жаром костра. Сарматы расселись на войлочных тюфяках и звериных шкурах: седой вождь — во главе, рядом с ним Фарнак, напротив — язиг и роксолан, мрачные и молчаливые, чьи лица не оттаивали даже в отсветах пламени. Чуть поодаль расположились старейшины, среди них выделялась женщина-ведунья с пронизывающим взглядом, следящим за каждым движением римлян. Гостям принесли складные табуреты. Марк Цецилий уселся ближе к Лукреции, но старейшина легким движением руки велела иначе, и вдова оказалась рядом с ней — втянутая в круг традиции. Общая чаша — деревянная, окованная бронзой, — была наполнена напитком: в густой смеси мёда и кобыльего молока заключалась терпкая сила степи и обещание сладости мира. Старший вождь пригубил первым, затем передал сосуд Марку, строго соблюдая направление по солнцу. Угли костра он подтолкнул к центру — негромкое движение, но с ясным смыслом для каждого из соплеменников: пепел не тревожить, ссору не раздувать. Лукреция перевела вслух, и в этой простой картине оказалось больше примиряющей силы, чем в долгих речах днём. Когда старейшина заговорил, пламя словно подчёркивало его речь. Голос был хриплым, но не терял твёрдости. Он поведал древнюю повесть: о союзе племён, когда степь едва не растерзала себя междоусобной враждой. Тогда жрецы смешали в чаше молоко и вино и, разделив напиток, поклялись, что кровь их детей никогда не прольётся от руки своих же. Лукреция переводила неспешно, её речь текла размеренно. Сенаторы слушали сперва с недоверием, но постепенно вникали, и даже язиг с роксоланом не перебивали. Марк Цецилий наклонил голову, заметив, что Рим знает цену подобным символам: в их памяти тоже живы клятвы, данные перед алтарём. Ведунья улыбнулась в жесте поддержки, а пламя взметнулось выше, подхватывая сказанное. Фарнак не вмешивался в беседу, но взгляд его раз за разом возвращался к переводчице. Она чувствовала это, отвечала без промедления, не поднимая глаз, и её голос оставался отрешённым, словно отсекал личное. Огонь рокотал, ночь стягивалась холодом, но у костра держалось хрупкое чувство единства. Было ясно: на рассвете стороны снова вернутся к переговорам, но именно эта встреча у огня станет истинной отправной точкой. Старейшина не шелохнулась, лишь пальцы неспешно перекатывали в ладони астрагалы — гладкие, отполированные временем косточки. В её неподвижном взгляде не было рассеянности: она смотрела в пламя, будто там складывались ответы, доступные лишь ей одной. Марк наклонился ближе к Лукреции, шепнул так тихо, что не услышали другие: — Что она делает? — Иногда огонь подсказывает ей, — ответ прозвучал так же вполголоса. — Она вопрошает. Словно почувствовав внимание, старуха подняла глаза, скользнув ими по сенатору, и уголки губ чуть дрогнули. Лукреция торопливо добавила пояснение: сенатор интересовался её действиями. Марк выпрямился и уже громче, с лёгкой улыбкой заметил. — Может ли пламя подсказать и мне? Или только вам? Лукреция не успела передать слова. Женщина заговорила сама, её голос оказался неожиданно твёрдым. — Ему понадобится очень много храбрости. Перевод прозвучал с запинкой; девушка удивлённо приподняла брови. Сенатор же озадаченно вскинул голову — слишком быстро, словно старуха поняла его и без посредников. — Обижаете, — попытался он смягчить напряжение шуткой. — Никогда себя трусом не считал. Старейшина усмехнулась без злобы, но глаза оставались серьёзными. — Страшно бывает и смелым. Пока отвечаешь только за себя — легко. Но настанет время, и поймёшь, что значит держать чужие судьбы. Улыбка спала с лица Марка. Он кивнул, опустив голову в знак уважения. — Благодарю. Их взгляды задержались друг на друге, в этой немой паузе было больше сказанного, чем в самой речи. Лукреция сидела чуть в стороне, переводя короткие реплики между сенаторами и сарматами. Вела себя спокойно и сдержанно, но пальцы всё время вертели кольцо на руке. Она избегала смотреть на ведунью — и тем сильнее в груди зудело желание спросить, вырвать то, что та не договорила у шатра. Старуха, благодушно усмехнулась. — Любопытство… старая черта. Ты всегда требуешь, чтобы слова звучали прямо и не слышишь того, что уже сказано достаточно ясно. Лукреция пожала плечами, прикусив губу. — Мне показалось, вы не договорили у порога. Скажите теперь. — Вот об этом и речь, — кости щёлкнули друг о друга в ладони. Лукреция фыркнула, отвела глаза, чтобы скрыть как пристыженный румянец ползёт по скулам. — Всё ещё вспыхиваешь так же легко, как в детстве. Как сухая трава: загорелась — и уже пепел. Научилась прятать это, но внутри всё осталось тем же. — слегка хохоча сказала ведунья. Молода вдова, намеренно, проигнорировала последнее, будто не желая понимать, и вернулась к переводу, не надеясь на предсказание. Огонь потрескивал. Старуха наклонилась ближе, тон опустился до шёпота: — В ту ночь, когда ветер дал весть о твоём возвращении, я понимала: знак двусмысленный. Хотелось верить, что судьба не окажется столь жестокой. Но вскоре молодая птица сорвалась вниз, не удержавшись на высоте. Камнем рухнула — голова не там, где должна быть. Кулаки Лукреции постепенно сжались на коленях. — Какая это была птица? Старейшина скользнула взглядом к её руке, к кольцу. Слов не последовало. Лицо молодой вдовы стремительно побледнело: жар негодования, ещё мгновение назад пылающий в щеках, ушёл, кровь отхлынула разом. Толкование сложилось в уме само, и молчание жрицы только подтверждало догадку. Но Лукреция отбрасывала страх, упорно сводя брови и сглатывая сухость во рту, стараясь не поддаться внутреннему волнению. — Тебя ждут. Своим промедлением ты потеряешь время, которое могло бы стать твоим союзником, — дополнила женщина. — Намекаете, что я должна покинуть переговоры? Немедленно? Я нахожусь здесь с официальной миссией, — подкрепленные эмоциями вопросы вылетели остро, как отточенный клинок, требуя развеять тревогу, посеянную в сердце. — Я сказала: ждут, — не моргнула старшая. — Когда ветер меняет сторону, иди вместе с ним, а не против. — Это звучит как подстрекательство. Переговоры ещё не завершены… — возразила Лукреция, улавливая, как сердце бьётся с нарастающей силой. — Завершатся, — как данность произнесла ведунья. — А тебе придётся лететь домой, пчёлка. Она вроде бы и назвала её сарматским именем, но в том, как говорила, и в том, как внимательно она смотрела прямо в лицо Лукреции, чувствовалось иное. Смысл не сводился к степным корням. — Мой дом здесь, где я родилась, — стояла на своем вдова. — Разве не вы только что сказали, что предсказали моё возвращение на родину? — Твоё появление среди племени стало вехой, значимой не только для тебя самой, но и для всего союза, — заключила старуха. — Но истинное пристанище там, где живет сердце. Оно здесь? Лукреция замолчала. Её взор утонул в языках пламени, и в момент костёр треснул особенно громко, раздавая в небо россыпь искр.

***

Титус нёс факел и время от времени придерживал край плаща госпожи, чтобы порывы ветра не сбивали ткань с плеч. Сенаторы разошлись к своим палаткам, обменявшись короткими пожеланиями перед тяжёлым рассветом. Дым костра, где недавно сидели с сарматами, уже растворился в густой тьме, но некий осадок от проведённого там часа остался в каждом. И если большинство римлян выглядело удовлетворённым достигнутым, то молодая вдова, смущённая беседой со старейшиной, ясно понимала — сон сегодня вряд ли придёт. У входа в её шатёр, меж складок двойного полога, вырисовывался силуэт Сцеволы. На его лице не отражалось ни раздражения, лишь дремотная тяжесть век, словно легат, возвращаясь в свои покои, решил задержаться и переговорить. Почему именно с Лукрецией объяснения не находилось; возможно, он искал прямоты, отсутствия вертких речей. — Надеюсь, вожди не затаили обиды. Лукреция приостановилась на шаге. — Ваш отказ был вежливым, легат. Для них этого достаточно. — Как прошло у костра? — голос Сцеволы звучал приглушённо. — Спокойно, — отозвалась она. На миг их взгляды встретились; уголки губ дрогнули в лёгкой, почти невольной усмешке, но переживания, несмотря на усилия вдовы скрыть их, всё равно проступали в чертах лица. — Вы напряжены. Лукреция отвела глаза, подбирая слова. — День был слишком длинным. Но уверяю, вечер завершился без эксцессов. Даже чересчур мирно. — До рассвета осталось совсем немного, — мужчина перешёл на деловой тон. Услышанное его устроило, хотя сомнение не исчезло. — Вам стоит отдохнуть. Как думаете, общее время у костра принесёт завтра плоды? — Вероятно, да. И, пожалуй, положительные, — уверенно подытожила Лукреция, склоняя голову. — Спокойной ночи, легат. Он ответил коротким кивком и двинулся прочь, растворяясь между рядами шатров. Титус приподнял полог, молча пропуская госпожу внутрь.

***

Слуга поставил на край стола кувшин с водой, склонил голову и, не издав ни звука, вышел, оставив молодую вдову наедине с тишиной. На дубовой поверхности лежали свиток, перо, чернильница, вощёные таблички, тонкий нож, мешочек с песком для просушки и кусочек воска. Лукреция раздвинула таблички, вывела несколько пробных строк, словно записывала мысли для самой себя, пробуя на вкус каждую фразу и сомневаясь, стоит ли делать шаг дальше. Потом взяла чистый свиток. Мысли путались, но решение созрело окончательно: письмо будет обращено к генералу Регулу. О переговорах — ни слова. Только личные строки, осторожные намёки, которые сможет понять лишь он один. Пусть это выглядело дерзко и двусмысленно, но девушке казалось правильным оставить сигнал на будущее, на случай, если предчувствия окажутся не напрасны. « Dilecte amice, Сожалею, что не имела возможности поздравить тебя и твою достойную супругу. Пусть боги сопутствуют вашему союзу и даруют долгие годы счастья. Помни свое слово, тот разговор.» « Regulo, L. salutem dicit. Я храню в памяти твои слова: possum confidere. Если ветер в столице переменится, знай — это послание есть мой голос. Прошу лишь об одном: когда придёт час выбора, встань там, где присяга и domus principum. В этом — знак нашей дружбы. Береги себя. Всех благ. Vale. Lucretia.» Она посыпала свежие строки песком, слегка встряхнула свиток и осторожно смахнула излишки остриём ножа. Пергамент свернулся тугим рулоном; край был промазан воском. Из малой шкатулки, спрятанной в глубине сундука, Лукреция достала перстень — не из наследия прежних браков, но тот, что подарил Гета, в одном из сундуков. Девушка и не задумывалась ранее, отчего так хотелось взять его с собой в поездку. Камень с гравированным орлом, знаком власти, она прижала к мягкому слою воска. Метка вышла четкой, хотя сердце сжалось: верно ли выбирать этот знак? Но чужие печати вдовы она отвергала — и иного средства закрепить письмо у неё не имелось. Послание убрала в ларец, куда складывала самые сокровенные вещи. На миг задержала пальцы на крышке, словно желая удвоить тайну. В полутьме, сидя одна, тихо проговорила, будто для самой себя: — Утром… Мысли метались: — передать через писца Цецилия, заплатив, чтобы письмо направили среди официальных донесений; — доверить Титусу и тайно отправить его тропой к ближайшему курьерскому посту; Мелькнула и третья возможность — рискнуть и просить содействия у Марка напрямую. Решение отложила до рассвета. Лукреция легла на постель, но сна не пришло. Перед внутренним взором всё ещё стояли искры костра и слова старейшины. Важным оставалось одно: письмо написано, запечатано и скрыто.