-43- О ясности, что приходит к безумцу, намерении бежать и о человеке чести.

«Bonum publicum simulantes pro sua quisque potentia certabant.» —

(«Прикрываясь общим благом, каждый сражался за собственную власть.») —

Саллюстий, (Bellum Catilinae)

“Переговоры были закончены. Шатёр пустел: ткани складывали и уносили, таблички исчезали в руках служителей, люди расходились в стороны. Пространство между делегациями быстро наполнялось движением: римские слуги готовили коней и имущество для дороги к лагерю, сарматы подтягивали упряжь, перекликались коротко. Лукреция выжидала, пока сборы завершатся и сенаторы будут готовы направляться к лагерю. Брат оказался рядом неожиданно. Девушка двинулась вперёд; шаг совпал с его шагом — случайная прогулка, пока все вокруг были заняты и взгляды не задерживались. Первым остановился Фарнак. Он повернулся, слегка нахмурился, подбирая слова. — Мне жаль, — произнёс. Без уточнений — в них не было нужды: одно его решение однажды стало судьбоносным. Ответ не нашёлся сразу. Лукреция растерянно взглянула на собеседника; за плечом сармата было видно, как делегации почти готовы отбывать. — Я ни о чём не жалею, Фарнак, — откликнулась спустя несколько секунд. — Но хочу, чтобы ты знал: моего прощения у тебя нет. Если тебе это было важно. Тон оставался холодным, хотя без желаемого безразличия. Уколоть напоследок всё же хотелось. Фарнак оказался человеком из прошлой жизни — той, к которой больше не было доступа. Это не отменяло неприязни и обиды; справиться с ними молодая госпожа была не в силах. Облегчение заключалось лишь в одном: всё закончилось успехом. Мысль о Риме — о дороге назад — неожиданно стала навязчивой. Фарнак сделал прощальный жест племени: коснулся скулы, затем протянул ладонь вперёд — благословляя путь. И тихо назвал её по имени, как когда-то давно: — Дарва. Лукреция ответила иначе: приложила правую ладонь к груди, затем направила её к родственнику. Совсем не по-сарматски. Больше ничего произнесено не было. Девушка развернулась и зашагала к своим. Ветер ударил в спину, вынуждая ускориться, — и Лукреция повиновалась.”

***

Сборы кипели и в самом римском лагере. Суета не была хаотичной — у каждого имелась своя задача, своё место в порядке вещей. Это было время между. Переговоры завершились, но отъезд к каструму ещё не начался. Сцевола находился у палатки, не снимая дорожного плаща. Взгляд скользил по окружению, цепляясь за движение, за лица, за привычный лагерный ритм; мысли оставались где-то в стороне. Распоряжение было ясным: подготовить краткое донесение в Рим. Формула — без расширений. Факт: переговоры завершены успешно. Весть следовало зафиксировать — и только. С минимальными подробностями: обозначить завершение процесса, его формальное закрытие, без развернутых описаний. Всё остальное будет изложено позже — в полном донесении, которое оформят сенаторы уже в каструме. Сейчас же требовалось одно: успокоить власть. Донесение начали готовить немедленно, но гонца не снаряжали. Пергамент уже лежал наготове; формулировки выверялись до предельной сухости. Breviarium должно было быть готово в ближайшее время — и дождаться печати легата. Это не обсуждалось подробно — в том не было нужды. Такой порядок был очевиден для каждого, кто находился в лагере. Краткая весть — быстрая. Полный отчёт — медленный: переписывание, согласование, правки. Лукреция находилась неподалёку, намеренно отстранившись от сенаторской компании. Она просто созерцала — не лагерную суету, а окружающее пространство, линию горизонта, воздух. Мысль о том, чтобы прилечь или хотя бы ненадолго задремать, казалась соблазнительной: тело испытывало сильное истощение от, казалось бы, лёгкой задачи. Физического напряжения не было вовсе — и всё же усталость ощущалась остро. Молодая госпожа избегала любых проявлений слабости и потому оставалась стоять в стороне. Тем не менее, внутри сохранялось спокойное удовлетворение. Было ясно: она справилась хорошо. Взгляд пробежался по лагерю. Мысль о дороге всплыла сама собой. Время пути до каструма. Затем — финальный отчёт. Таблички, сверки, уточнения. Тексты будут вычищать до безупречности, пока живая острота не исчезнет и всё не сведётся к официальной версии, где успех непременно подадут торжественно. Это раздражало. Процесс уходил в бюрократическое русло — медленно, неумолимо. К тому моменту, как делегация доберётся до Рима, всё уже окажется известным, обсуждённым, разложенным по полкам. Так и должно быть — верно. Но сколько часов, сколько дней на это уйдёт? Время словно начинало работать против неё. Лукреция поймала себя на странном ощущении: роль оказалась завершённой слишком рано. Перевод выполнен. Дальше — пустота. И именно она оставляла неприятное, тревожное чувство. В памяти всплыл прощальный взгляд сарматской ведуньи. Старуха стояла чуть поодаль от остальных — так, словно выжидала, пока внимание будет обращено в её сторону. Улыбка мелькнула едва заметно; голова склонилась набок в тот самый миг, когда девушка посмотрела. Тебя ждут.

***

Чужой взгляд был ощутим — кожу щеки обожгло. Сцевола стоял там же, где и прежде и безмолвно вынуждал встретиться глазами. Жест оказался минимальным — короткое качание подбородком. Приглашение к разговору. Лукреция не стала сопротивляться и направилась к легату прямо, без проволочек. Под навесом было прохладнее, чем снаружи. Плотная ткань гасила лагерный шум, оставляя лишь отголоски — напоминание о близости людей, но не об их присутствии. Сцевола вошёл первым. За ним — Лукреция. Следом попытался протиснуться слуга с подносом и табличками, однако мужчина поднял руку, давая понять, что присутствие не требуется. Слуга поклонился и отступил, опуская полог. Сцевола прошёл к столу, развернулся к молодой вдове и только после этого опустился на мягкий стул. Ладонь легла на край столешницы, пальцы разошлись, будто закрепляя место. — Садитесь, — прозвучало спокойно; то ли предложение, то ли приказ. Другая рука указала на место напротив. Лукреция не спешила. Скорее из упрямства, с которым под конец напряжённых событий было трудно справиться. К тому же прежде Сцевола не искал разговоров — тем более столь личных. Ситуация застала врасплох, вынуждая медлить, осторожничать, собираться с мыслями. И всё же шаг был сделан, место занято. Настороженность не выглядела показной — скорее собранность, готовность удерживать дистанцию. Сцевола усмехнулся краем губ, начиная разговор с темы о своей частной жизни — попытка расположить, настроить диалог на нужный лад. Было очевидно, что за этим стоит определённая цель. — Моя супруга когда-то решила, что ей место рядом со мной. Даже в походе. Сцевола говорил сразу, без подводки. — Я говорил ей, что лагерь — не уютное место. Что здесь нет ни покоя, ни защиты. Но женщины редко слушают. Пауза. Взгляд ушёл в сторону, на складки ткани. — Она оказалась там, где звучал звон мечей. Пальцы на мгновение сжались и тут же разжались, будто выдав себя помимо воли. — Я до сих пор не уверен, кто был безрассуднее, — добавил Сцевола спокойно. — Она или я, что взял её с собой. Лукреция молчала. Взгляд не отвела. Лицо оставалось открытым — без напряжённой вежливости, но и без отклика. Сцевола посмотрел прямо. — Вы такая же. — И вы справились с задачей, несмотря на мои сомнения. Это не было комплиментом — скорее сдавленным признанием, что первичная оценка оказалась неверной. Лукреция молчала и дальше: разговор явно вёлся к чему-то, и проще было слушать, пока не прозвучит прямое требование отвечать. Усилием воли удалось подавить смешок, когда пришло осознание: всё услышанное непреднамеренно складывалось в голове как перевод. Сцевола насупил брови, продолжая уже чуть серьёзнее. — Впрочем, родственные связи сыграли на руку, бесспорно. Он притормозил, подбирая формулировку — так, чтобы не прозвучать грубо. — Несмотря на… не слишком тёплые отношения с братом. Вопроса в голосе не было. Скорее проба — насколько глубоко допустимо заходить. К счастью, возражать Лукреция не стала. Отрицать холод между ней и Фарнаком не имело смысла; по сути, это ничего не меняло. — Семья — дело непростое, — добавил мужчина следом, сглаживая сказанное. — Осмелюсь предположить, что и моя сестра не питает ко мне особой привязанности. На этих словах Лукреция хмыкнула. Похоже, не ей одной приходилось идти наперекор собственным желаниям по воле старшей родни. Это оставалось лишь догадкой, но выражение собеседника заметно омрачилось. Подбородок опустился — реакция была принята без возражений. — Вы достойно удерживали равновесие в острые моменты, — тема постепенно смещалась. — И хорошо, что до открытого конфликта дело не дошло. Лукреция чуть приоткрыла рот, собираясь ответить, — и замерла. На мгновение мелькнула дерзкая мысль: словно собеседнику было известно, где именно перевод оказался смягчён. Впрочем, уточнять она не стала. — Мужчинам свойственна резкость, — позволила себе вслух. — И после этого вы называете нас, женщин, эмоциональными. Из уст легата вырвался короткий хохот. — Не вижу причин с этим спорить, — согласился он. — В конце концов, в этом положении мы оказались вовсе не из-за женских интриг. Смех угас так же быстро, как появился. На некоторое время воцарилась тишина. Напряжение между собеседниками постепенно сходило на нет — добрый знак. Потому и затягивать с главным не имело смысла. — Я служил ещё при Коммоде, — продолжил Сцевола, наконец задавая нужное направление. — Видел, как Рим разъедает изнутри, пока один глупец возомнил себя богом. Голос звучал ровно, без раздражения или злобы — как простая констатация. — Тогда многим казалось, что после его смерти власть удержит сенат, а народ обретёт благо. Иллюзия. Короткая усмешка тронула губы. — Началась резня. Смутa. Пока другой не взял власть в руки. Взгляд был обращён на Лукрецию. — А с Септимием Севером… Рим вновь смог дышать. Не без трудностей, разумеется. Мысли дали осесть. — Вот почему я поддерживаю его сыновей, — продолжил легат. — Их риторика резка и амбициозна, но всё же это предпочтительнее мечтаний Марка Аврелия о республике. Позиция была обозначена ясно. И всё же Лукреция с неприятным ощущением отметила: после этих слов стало не спокойнее, а наоборот. — Я был знаком с Септимием лично, — добавил Сцевола. — Человек достойный. И сыновей стремился удерживать в разумных рамках. Легат внимательно изучал лицо молодой вдовы, отмечая, как удаётся ей удерживать эмоции. — Гета был совсем юн, когда мне доводилось бывать в Палатине. Не глуп. Но рассеян. Хочет всего и сразу. Как это свойственно молодым. Он помедлил. — Каракалла же… Фраза оборвалась — словно оставляя пространство для продолжения. Лукреция заметила. — Не ждите, что я буду заканчивать за вас. Либо говорите до конца. Либо задавайте вопрос. Молчание длилось недолго. — Опаснее. И потому требует большего содействия. В любом случае все его ошибки — ответственность брата. Но вы, должно быть, в курсе… Мысль осталась недосказанной. Пояснений не последовало — к явному неудовольствию Лукреции: осведомлённости не было. Логика подсказывала одно — совместное правление, вероятно, не являлось изначальным замыслом. Или же суть была понята неверно. — Итак, если вы настаиваете на откровенности… — Я желаю её, как глоток свежего воздуха, — ответила вдова без промедления. — Несмотря на резкость, вы показались мне человеком прямым. С принципами. — Надеюсь, я заслужила честный разговор, раз уж вы способствовали тому, чтобы он состоялся. А изощрённых речевых оборотов за эти дни было более чем достаточно. Сцевола улыбнулся — уже открыто. — Ваш характер соответствует вашему положению, — заметил Сцевола. — В женщинах обычно ценят иное, — откликнулась Лукреция, стараясь пресечь неожиданную лесть сразу. — Вы достаточно ясно продемонстрировали это при нашей первой встрече. — Моё возмущение имело основания. Однако, как вы уже поняли, моя супруга столь же далека от мягкости и уступчивости. — Как, впрочем, и Юлия Домна, — добавил легат. Лукреция напряглась невольно. — Нет нужды сравнивать меня с августой. — Считаете? Реакцией стало фырканье — громче, чем планировалось. — Насколько мне известно, Домна была сдержанной и покладистой. Образованной. Но не… — Нрав у неё действительно был спокойный, — перебил военный. — И при этом — на редкость острый язык. Лукреция растерялась, не сразу понимая, стоит ли возмущаться и почему вообще возникает это желание. — Вы просили говорить прямо. Подбородок девушки качнулся вниз — без спора. Просьба действительно была высказана. — Юлия обладала крепким умом, — продолжил Сцевола. — Умела давать дельный совет и находить слова, когда это требовалось. Лукреция выдержала паузу — ровно такую, чтобы сравнение не повисло ловушкой. — Вы говорите о Севере как о достойном правителе, — озвучила свои соображения. — И с этим трудно спорить. Именно он поставил точку в прежнем конфликте с сарматами. Взгляд на мгновение поднялся вверх — требовалась правильная формулировка. — Но если следовать вашей логике… Коммод тоже был сыном Марка Аврелия, который, несмотря на, — короткая заминка, — ваши слова о «мечтах о республике», считался великим императором. Иначе я некорректно понимаю ход истории. И всё же вы говорите о верности,конкретно, сыновьям Севера. Я не до конца улавливаю логику. Ответ не заставил себя ждать. — Потому, — произнёс Сцевола сухо, — разумно иметь нескольких детей. Один из них непременно окажется стоящим усилий. Губы Лукреции сжались. Фраза прозвучала слишком легко, чтобы быть безобидной. — Не каждый с вами согласится, — отозвалась она. — В том, что касается… хм… успешности правления цезарей. — Мой опыт подсказывает, — последовало ровно, — молодым людям необходима поддержка. А всё, что я наблюдаю, — это искусственно возведённые препятствия. Секунда. — Лицемеры те, кто твердит о благе Рима, но на деле стремится лишь прибрать могущество к рукам. Слова прозвучали без явных эмоций, но с тем самым нажимом несогласия, адресованного, по всей видимости, оппозиции. Затем тон изменился. Голос стал тише, размереннее — таким говорят, когда переходят к по-настоящему тревожащей теме. — Акаций, — подчеркнул Сцевола. — Любим солдатами. Вернулся с победой в уставший Рим. Герой. Слово герой повисло в воздухе, отдаваясь глухо и тяжело. — Солдатская любовь часто бывает слепой. И слишком горячей. В такие моменты слава вытесняет закон. Внимание скользнуло по лицу Лукреции. — Готовы ли наши императоры к подобным рискам? — Уверена, его встретили достойно. Как и подобает. Завоевание всё же не принадлежит ему единолично. — В часы славы подобные детали стираются. — У вас есть основания сомневаться в верности Акация? — Лично пересекаться не доводилось. Однако супруга… Фраза осталась незавершённой, подводя разговор к сути. — Имела и имеет амбиции. И возможности. Лукреция напряглась; ладони скользнули к тунике, расправляя ткань. — Не просто же так совпало происходящее здесь, — бросил Сцевола, — попытка омрачить долгожданную победу. — Зачем вы говорите это мне? Уклонения не последовало. — Потому что советник дал понять: передо мной доверенное лицо. И верность императорам подтверждена не только словами. Резкий вдох сорвался у молодой госпожи. — Когда Флав… Улыбка тронула губы мужчины — мягко, почти доброжелательно. — Ваше предупредительное послание италийскому генералу это подтверждает.

***

Атмосфера накалилась до предела: мало того что по ходу диалога Лукреции приходилось переосмысливать некоторые моменты из того, в чём она считала себя осведомлённой, теперь всплыло ещё и тайное письмо. — Вы перехватили моё письмо? Нервозность проступала, несмотря на искреннюю попытку её скрыть. — Мне известно обо всех письмах, покидающих мои владения, — спокойно. — В нём нет ничего предосудительного, — пусть и было чем задеть, если уж речь зашла об осведомлённости, положение в данный момент к этому не располагало. — И мой слуга… — Вы правы. И это было крайне верное решение. Ладонь поднялась, пресекая возможную вспышку. — Подопечный в порядке. По расчётам, уже должен быть далеко отсюда. На лице молодой госпожи мелькнуло удивление — тут же подавленное усилием воли. — Не уверен, что Регул пойдёт на встречу в случае чего. Однако… — У меня нет оснований ожидать катастрофы. Вы, должно быть, думаете, что я просто… Мы с генералом в добрых отношениях. Мне лишь хотелось напомнить. Сцевола позволил закончить — и всё же возразил. — Мы оба знаем, что основания есть. Я лишь хотел дать понять: мы с вами на одной стороне. Как и с советником. Мужчина подался вперёд. — Я желаю вам лишь безопасности. И готов поддержать августов, если потребуется. Но мои войска… — Далеко. — Именно. — Что вам известно ещё? — отбросив неуверенность, спросила Лукреция. Сцевола не ответил словами. Лишь едва заметно повёл рукой — жест был сдержанным, почти бытовым, но смысл ясен: дальше — тишина. Здесь могли быть уши. От этого стало не по себе. Контролировалось многое — но не всё. Сарматская история это уже показала. Теперь осторожность была большей, чем требовала должность. — Моя задача сейчас — завершить все бумажные дела и сохранить безопасность делегации. А затем действовать по намеченному плану. Фраза прозвучала ровно, без подъёма взгляда. Лукреция выдохнула рвано, собираясь уточнить, о каком именно плане идёт речь. Подразумевалось недвусмысленно: патрициев и матрону следует уберечь, обеспечить сопровождение при необходимости. Вопрос был в ином. Есть ли ещё силы, готовые двинуться в сторону Рима. И почему разговор вдруг столь настойчиво свернул к Луцилле — словно имя уже не сходило с пергаментов. — Почему из всех… — Лукреция запнулась. — Почему вы говорили об Акации? — Акаций — человек чести, — без колебаний. — Насколько мне известно, о нём говорят лишь хорошее. — А вот дочь Аврелия… таит в себе сюрпризы. Поверьте. По спине прошёл холод. — Деньги, солдаты, сенат — всё уже разделено на два лагеря, — добавил Сцевола. — Однако власть — это не только коалиция. У каждой власти должно быть лицо. Он ждал терпеливо, пока станет ясно, о чём речь. — И кого бы народ предпочёл видеть? Лукреция побледнела. — Героя, — тихо. — Вот бы и советник был столь же внимателен к моим словам, — прозвучало сдержанно. — А не взвешивал все возможные варианты. — Он этого не допустит. — И не он один противостоит, — последовало ровно. — Вы ведь это понимаете? — Когда делегация вернётся в Рим, легат? — По завершении некоторых кадровых перестановок. У делегации будут задачи. Но уже в других местах. — Я говорю это вам заранее. Во избежание сцены при всех. — Но… — Лукреция с трудом удержала себя. — Мы не можем. Я не… — Все это время вы действовали разумно. И вклад в переговоры был весом. Цецилий не ошибся, говоря о вашей проницательности и ясности мысли. Сцевола выпрямился. — Потому вы можете быть полезны и дальше. Её бросило в озноб. Лицо легата стало непроницаемым — ждал реакции. Гнева. Спора. Хотелось перевернуть стол, сорвать полог шатра, выбежать, вскочить на коня и уехать немедленно. Превратить порыв в действие. Но нельзя. Любая вспышка сделает её пленницей. Уважаемой — это уже неплохо, — но всё же пленницей. — Мне… — голос дрогнул, и усилием воли фраза была доведена до конца. — Я зла. Однако вы правы, что сказали мне лично. Теперь есть время быть раздражённой без посторонних глаз. Напряжение заметно спало. — При всём уважении, — добавила Лукреция, — я пойду к себе. Нужно… справиться с недовольством, легат. Кивок. С оттенком облегчения. По правде говоря, ожидался худший исход. — Надеюсь на ваше благоразумие. — Благодарю за разговор, Сцевола.

***

Лукреция вышла из шатра и, не ускоряясь, обошла его с тыльной стороны, туда, где лагерь уже редел и начиналась полоса леса. Лишь скрывшись из виду, позволила себе остановиться. Тело предало. Всё, что удерживалось внутренним терпением, разом сорвалось. Колючие мурашки настойчиво забегали вдоль позвоночника, следом пришла дрожь — мелкая, противная, не имеющая ничего общего с усталостью. Ладони вспотели. В груди жгло так, что вдохи стали короче и резче. Её трясло. Сердце колотилось сильно, вынуждая ладони прижаться к груди, будто именно это и удерживало его внутри. Злость кипела, мешаясь со страхом, с ощущением, что почва уходит из-под ног. Беспомощность. Необходимость мириться с чужим решением. Она выдержала Сцеволу. Выдержала разговор. Выдержала проверку на бунт. Но теперь, вне полога, когда никто не видел, всё навалилось разом. Надо уехать. Кричало сознание. Сейчас. Почти физическая потребность — сорваться, бежать, оказаться как можно дальше отсюда и как можно ближе к Риму. Лукреция понимала, насколько это глупо. Понимала: здесь всё ещё можно быть полезной. Понимала и другое — повлиять ни на что не выйдет, неважно, где стоишь: под пологом, у костров, на дороге. Письмо Регулу уже ушло, а его войска сейчас ближе всех к Риму. Молиться теперь, что ли, если переворот и правда устроят? Размышления путались, налезали одно на другое. Луцилла. Акаций. Сенаторы. Флавий. Сцевола. Делегация. План. План! А если он прав? Если имя Луциллы следовало вписать тогда? Какая беспечность. Если Флавий уже столкнулся с чем-то — с информацией, с намёком, с прямыми амбициями, — и именно поэтому всё пошло так… потому что этой женщине не придали, должное, значения? Как и сама Лукреция. Тошнота давяще подступала к горлу. Лукреция не знала, что происходит в Риме. И это пугало сильнее всего. Чёртова ведунья — её реплики теперь зловеще отражались в голове. Лукреция согнулась, успокаивая дыхание как могла. Взгляд цеплялся за происходящее вокруг, ища опору в реальности. Кроны деревьев качались, сопротивляясь ветру, гнулись вправо. Сегодня уйдёт весть. А за ней — события. Лукреция могла бы. Могла бы прямо сейчас — сбежать. Исчезнуть до того, как их «переместят». Деревья упорно клонились в сторону, будто настаивая: повернись, не игнорируй знаки. Опять. И молодая госпожа повела взгляд вправо. Полотнища шатра Марка Цецилия качнулись, приглашая войти. Влетела без приглашения, повинуясь чутью. Сенатор подскочил от неожиданности. Из рук выскользнуло гусиное перо, капли чернил рассыпались по полу хаотичным узором. — Мне… Марк… мне нужна твоя помощь.

***

Триклиний был погружён в вечерний полумрак. Масляные лампы уже зажгли: мягкий, тёплый свет ложился на стол и ложи, оставляя углы в тени. За колоннами город дышал прохладой, в которой смешивались ноты вина и недовольства. В этот раз ужинали вдвоём. Рабов отослали, блюда подали заранее — хотелось создать видимость спокойствия. Младшему это было необходимо. Образовавшийся промежуток времени перед следующим этапом игр приносил не облегчение — скорее спад: возможность перевести дыхание, поднабраться сил. В первую очередь для гладиаторов. Гета ясно чувствовал, как кстати эта передышка оказалась и для него самого. Император сидел прямо, ел медленно, почти не глядя на тарелку. Взгляд то и дело соскальзывал к брату — невзначай, почти тайком, вызывая странное, непривычное смущение. О политике говорить больше не получалось. Да и зачем. Слова отзывались тупой болью где-то под рёбрами. Тишину заполняла речь старшего — бормотание, обрывки фраз, ни к чему не обязывающие и потому неожиданно расслабляющие. Эти скачки с темы на тему не раздражали. Несерьёзность брата впервые казалась уместной — даже нужной. Тем не менее Каракалла выглядел… иначе. Без разительных изменений. И всё же — собранным, каким-то странным образом, после недель беспрестанного пьянства. Хотя кубок с вином привычно стоял рядом. Каракалла был другим, и это ощущалось сразу: в резкости движений не было распада, в жестах — прежней размашистости. Ел жадно, быстро, то замирая, то вновь оживая, когда энергия накатывала волнами. Болтал без умолку, обо всём подряд. Взгляд метался — по столу, по теням на стенах, иногда по самому Гете, — но временами вдруг собирался, цепко и точно фиксируя. От вина мутило. Демонстрировать это Каракалла не собирался — просто игнорировал напиток. Непривычно. Почти парадоксально. Обычно старший искал в вине разрядку, веселье. Сегодня не мог. Всё существо отказывалось принимать в себя даже малую толику. Внутри присутствовало возбуждение — густое, нервное, но не агрессивное. Требовалось выплеснуть наружу накопившийся глубоко ресурс. Эту плохо объяснимую энергию, подавлявшуюся, должно быть, неделями. Радость от того, что мир вновь обретает чёткость. Гета чувствовал перемену состояния, интуитивно следя за братом, украдкой. Каракалла умолк на полуслове. Пальцы, ещё мгновение назад беспокойно теребившие край блюда, прекратили движение. Взгляд поднялся и упёрся в лицо младшего — прямо, вдумчиво, с той сосредоточенностью, с какой обдумывают фразу прежде, чем произнести. Создавалось ощущение, что разговор уже шёл, что только что прозвучала реплика Геты, и теперь требовался ответ — после короткого внутреннего расчёта. — Если тебе страшно, — произнёс просто, — собери вокруг себя силу. Интонация — будничная, почти равнодушная. Как замечание о погоде. Совсем не соотносилась с прежним бормотанием, обрывками фраз, суетной болтовнёй. Гета застыл. О страхе речи не заходило. Преднамеренно. Разговор о делах избегался сознательно: прежние попытки заканчивались одинаково — Каракалле становилось скучно, всё скатывалось к смеху или разговорам о расправе. Сегодня же брат увидел без слов. Считал тревогу — так, как умел с юности. И как всегда умел. Просто чаще предпочитал этим пренебрегать. Гета широко распахнул глаза, ожидая, что дальше последует хохот или нечто в этом роде. Не последовало. Каракалла лишь смотрел — внимательно, спокойно. Изобразить беспечность не получилось. Потому и вырвалось только: — Я не понимаю, кому верить. Он разорвал контакт, вперившись в блюдо перед собой, негромко перечисляя, себе под нос. — Генералы. Затем тише: — Заговор. Ещё ниже, почти беззвучно: — Сенаторы. Просто список — беспорядочный. Как и всё, что крутилось в голове. Каракалла дал договорить. Не перебивал. Моргал чаще обычного, стараясь удержаться цельным. — Силу всегда можно купить. Примитивно. Грубо. В его духе. Свет танцевал, играя с изгибами силуэтов, собирая их в причудливую картину. Очертания напоминали фигуру животного; старший отвлёкся, с настойчивым интересом пытаясь угадать, какого именно. И в этот момент обернулся, спохватившись — ведь разговор ещё шёл. Что-то щёлкнуло внутри черепной коробки: есть, что добавить. — Денег на задабривание военных должно хватать всегда. Брови Геты поползли ещё выше. Что происходит? Каракалла… сам заговорил о политике? Пусть и в такой причудливой форме. В другое время счел бы хорошим знаком, но теперь любые внезапности нервировали. Снова прямой взгляд старшего — от такого легко потеряться. — Ты так кичишься тем, как тебе тяжело, — Каракалла театрально закатил глаза, — будто отца не слушал. Укор с намёком: говоришь много — делаешь недостаточно. — Голос у него был нудный, — дополнил август, морщась от одного упоминания родителя. — Кроме речей о сражениях. Ни любви, ни ностальгии. Просто накопленное вываливалось на брата — то, что годами вертелось на языке, но так и не складывалось в слова. Гета уязвим. Боится — слишком заметно. И не спорит, не пылит, как обычно. Это раздражало. — А ты предпочитал стихи с матерью, — дразнил без зазрения совести. Гета выпрямился, сжал кулаки; челюсть резко очертилась. — Я был там, — вспылил. — И всё слушал. Вот оно. Одобрительная улыбка растянула рот старшего. Не будь испуганным — лучше злись. — Прикажи преторианцам перебить всех, кто тебя беспокоит, — бросил небрежно, потягиваясь и закидывая руки вверх. Привычная глупость вспыхнула искрой. Обескураженный нестандартным разговором, Гета схватил с подноса инжир и швырнул в старшего. — Гадкий ты пёс. Тот уклонился. И оба прыснули смехом. Такое взаимодействие было знакомым. Предсказуемым. В конце концов — безопасным. Пугала иная вещь: та ясность, что мелькнула у Каракаллы раньше и исчезла так же внезапно, как появилась. Смех сходил постепенно. Голова запрокинулась к потолку, внимание блуждало по узорам. Черты то напрягались, то отпускались — раз, другой, снова. — Я в последнее время… — начал старший император и осёкся. — Чувствую себя странно. Веселье оборвалось в одно мгновение. — Слишком много событий? — осторожно предположил Гета. Каракалла заморгал быстро. Слова не складывались. — Я не могу запомнить. Я всегда забываю… но не так. Тело покачнулось из стороны в сторону — туда, обратно, по-детски. — Не сразу. И не всё. Не так много. Гета не стал углубляться. — Может, — произнёс почти ласково, — стоит пить меньше хотя бы день? Без упрёка. Без обвинения. — Расскажи мне. Всё, что хочешь. Каракалла обратился к младшему — и заметил, как тот начинает расплываться вместе с окружающим миром. Не резко, не полностью: контуры теряли чёткость, будто картина искажалась изнутри. Ощущение было новым. Неприятным. Совершенно неконтролируемым. Дышать стало трудно. Август понял: ему хуже. Не просто усталость. Не похмелье. Нечто другое, глубже. Делиться этим не стал. Отказываясь принимать такую реальность, повторил просьбу — и Гета поддался, выкладывая прежние тревоги одну за другой. Про деньги. Про предателей. Про то, что лояльность каждого под вопросом. Про легионы, в чьей поддержке так хотелось бы убедиться. Про сенат и приближённых — отдельно, осторожно, словно они могли прятаться поблизости и слышать. Брат разбирал переживания последовательно, вдохновлённый активностью брата, не стесняясь, не сглаживая. И становилось немного легче. Каракалла же отмечал: Гета говорит быстро, но с каждой фразой всё увереннее. Слова ложатся одно за другим, не спотыкаясь. Между ними что-то изменилось — не сегодня, не сейчас, а раньше, и вспомнить, когда именно и что именно, не получалось. Гета стал ближе. Не физически — в целом. Хорошо. От этого становилось хорошо. — Генералы… — пробубнил старший, почти бессвязно; мысль вынырнула сама. — Не должны быть обожаемы народом больше, чем цезари. — Это плохо заканчивается… Каракалла щурился, силясь удержать имя. — Вспомни… как же его… М… — Максимус? Император едва заметно кивнул. Напряжение сошло с лица — важное было сказано. Веки опустились наполовину. Каракалла сдвинулся на ложе, медленно вытягиваясь, принимая лежачее положение. — Мне… — сдавленно вырвалось, взгляд ушёл в сторону. — Я, кажется, сейчас усну. И спустя мгновение стих. Сон накрыл резко, без предупреждения. Не дрёма — тяжёлый провал. Где-то на самом краю сознания удержалось: сегодня ведь не пил. Совсем. А всё равно плохо. Странно плохо. Каракалла знал, что безумен — знал всегда, но это было иное. Слишком навязчивое. Слишком жестокое бессилие. А если я схожу с ума по-настоящему? Догадка вспыхнула — и погасла. Понять, был ли разговор реальным или уже приснился, не успел. Тьма сомкнулась, не оставив ни образов, ни сновидений. Гета ещё какое-то время продолжал говорить — и только потом понял, что никто не внимает. Присмотрелся к брату. Затем поднялся и подошёл, проверяя дыхание, поднеся ладонь к губам и носу. Каракалла действительно спал. Лицо в полусвете казалось непривычно милым — в этой беспомощности, в расслабленных чертах. Хрупким. Гета никогда так открыто и длительно не удерживал внимания на нём. Ладонь младшего аккуратно прошлась по растрёпанным рыжим волосам. Каракалла не отреагировал. Не пошевелился. Лоб отдавал теплом под пальцами — не жар, но выше нормы. Гета остался рядом, поддавшись потребности быть ближе, сел к нему, прислоняясь носом к медным волосам и закрывая глаза. — Я не буду бояться.

***

В проходе между колоннами было свежо; ветер гулял, как ему вздумается, будто подхватывая саму суть тайной беседы. Макрин вальяжно опёрся на одно из мраморных изваяний, лениво парируя собеседника: — Акаций понимает, какую роль для него готовят? Или всё ещё полагает, что действует из одного лишь благочестия? Витий усмехнулся, поправил складку тоги с вышивкой, взвешивая ответ. — Он человек чести, — произнёс без насмешки, с заметным уважением к обсуждаемой персоне. — Слишком высокой, чтобы примерять власть ради неё самой. Думает о пользе для народа. Не о возможностях. — Славный военный, да без стремления? Бросьте. — Не всем быть одинаковыми, — спокойно возразил сенатор. — Для козней и дальновидных расчётов существуют патриции вокруг него. Да и супруга, по всему видно, готовила почву вместе с ними. Макрин цокнул языком. — Верно, верно, — довольно перекатывая слова, отозвался. — Праведные люди редко держат поводья. Зато их охотно выводят вперёд. Ланист двинулся дальше, оставляя сенатора в тени, и напоследок кинул, не оборачиваясь: — Надеюсь, наше маленькое замышление принесёт плоды. А то вы заставляете меня нервничать, так доброжелательно отзываясь о генерале. — Я лишь называю вещи своими именами, — подвел итоги Витий. — Праведник во главе стаи крыс спасения не принесёт. — Неужели другие варианты, — рука без нажима указала на собственную грудь, — действительно кажутся более приемлемыми? — Всяко лучше… чем герой войны, слепой к изъянам окружения. Вы, по крайней мере, способны мыслить самостоятельно. Невиданная редкость. И занятная ставка. Мужчина склонил голову — со всей доступной почтительностью. — Рад, что мы пришли к пониманию. Доброго вам дня, сенатор.