-44- О двух на одной дороге, о разыгранной партии и о разочаровании.

«Malum consilium est quod mutari non potest.» —

(«Плох тот план, который нельзя изменить.») —

Publilius Syrus, (Sententiae)

Молодой сенатор растерянно смотрел на девушку, оторопело моргая, будто не сразу улавливал смысл сказанного. Просьба, прозвучавшая в тесном полумраке шатра, казалась абсурдной. Понадобилось время, чтобы перевести дыхание и выдавить из себя самое сдержанное из всех ответов, что крутились на языке: — Это невозможно, то что вы хотите… — Моя миссия здесь окончена, цель достигнута, переговоры завершены, разве нет? — не унималась Лукреция, беспокойно скользя взглядом по складкам полотнищ. — Простите, госпожа, но не вам решать, когда цель достигнута. — голос, наконец, обрёл твёрдость; в нём прозвучала сухая, строгая, официальность, которой учили в курии. Желания задеть или поставить на место не было. Скорее — неловкость. О дальнейших планах, о которых матрона только что обмолвилась — о смене курса делегации и движении к другим провинциям — сенатор не знал вовсе. Потому и приказ Сцеволы собраться в ближайшие часы прозвучал как обычная срочность, без объяснений. Но почему об этом сообщили Лукреции заранее — оставалось непонятным. Почти оскорбление. И всё же узнать об этом раньше не удалось бы, если бы она сама не явилась. — О… — девушка запнулась и без грации опустилась на резной стул, пальцами коснувшись холодного дерева. — Вы не знали. — Нам велено собраться в ближайшие часы, — осторожно произнёс он. — Видимо, именно по этому поводу… — плечи дёрнулись, пытаясь стряхнуть с себя напряжение. — Но с какой стати вам сообщили раньше остальных? Лукреция поджала губы, усмешка вышла короткой и чуть колючей. — Я бы устроила возмущение… при всех. — Легат опасался… женской истерики? Зубы сжались. Взгляд стал жёстче. С каких пор несогласие приравнивается к истерике? Будто прочие сенаторы встретили бы новости с достоинством, а ей одной предназначено было сорваться в слёзы. — Просьба вести себя сдержанно была высказана легатом достаточно ясно, — откликнулась она, вынужденно принимая названную причину. — И не только это. Было ещё несколько… занятных замечаний. — Каких? — Тех, что вас не касаются. Но можете не тревожиться — я уже успела сполна поплакать на свежем воздухе. — Не хотел уязвить вас. — Мы уходим от сути, Цецилий. Я пришла не затем, чтобы кичиться своей осведомленностью. Мне нужна помощь. И вы кажетесь самым благоразумным и надёжным человеком, способным её оказать. — Помочь вам сбежать, Лукреция? Это прямо противоположно тому, что сделал бы благоразумный сенатор. Да и мужчина, в конце концов. — Я исполнила всё, что было возложено, и, как оговаривалось, после переговоров должна вернуться в Рим. — молодая вдова взяла со стола бокал Цецилия; дождавшись короткого кивка, пригубила. Вино коснулось пересохшего горла, оставляя терпкое тепло. — Видимо, вы ещё понадобитесь, раз события приняли такой оборот. Лукреция усмехнулась, скользнув взглядом по столу, где среди табличек и печатей стояла резная шкатулка. — Не смешите. Пользы от меня будет не больше, чем от этой шкатулки. Возможно, советник просто стремится уберечь своих людей — значит, в самом Риме нарастает напряжение. Это разумно. Но не означает, что мне следует прятаться. Пауза затянулась. — Клянусь, если бы я видела хоть какую-то ценность в том, чтобы оставаться здесь, я бы не обратилась к вам. — Вы не вполне понимаете, о чём говорите, — ответил Цецилий, сдержанно, но жёстче прежнего. — Вероятно, следующая цель делегации — заручиться поддержкой других провинций, их войсками. В таком случае ваш статус может сыграть нам на руку. — Мой статус и связи здесь бесполезны, если речь не идёт о сарматских племенах. Все, на кого я способна повлиять, находятся в другой стороне. Вам ли этого не знать? Сенатор уловил намёк. Речь шла о недавней переписке Лукреции с супругой военного трибуна из Нарбонской Галлии, провинции, лежащей по ту сторону Альп — достаточно близкой к Риму, чтобы сохранять живую связь со столицей. Знакомство тянулось не так долго, со времён её второго брака, когда покойный супруг вёл дела с тем трибуном. Позднее, уже с подачи Флавия, Лукреция стала укреплять этот контакт: осторожно, через письма и дары, пользуясь своим положением подопечной императора. Цель была ясна — заручиться поддержкой на будущее и понять, какие настроения складываются в тех кругах по отношению к августам. Замысел выглядел дальновидным и выверенным. Теперь же сама мысль об этом отзывалась внутренним холодом. Флавий действовал на несколько шагов вперёд, закладывая опору. Оставалось лишь понять — услышат ли его и потребуется ли тогда участие самой Лукреции. Тем не менее, кое-что уже было сделано. Пользуясь средствами покойного мужа, она оказала трибуну ощутимую поддержку — жест, который вряд ли забудется. И предназначался он не только от её имени, но и как знак со стороны августов. Теперь Лукреция внимательнее всматривалась в Цецилия, проверяя: понимает ли тот скрытую игру советника или лишь исполняет приказы, не вникая в их смысл. — В ваших словах есть доля правды… — сенатор чуть замедлил речь, косвенно давая понять, что знает. — Однако этого недостаточно. Вы не представляете, сколько людей замешано в… — фраза оборвалась; он осёкся, словно перешёл границу дозволенного. Брови Лукреции едва заметно поднялись. Он имел в виду список? — Уверяю, представляю. Вполне. Между ними застыло напряжение. Ни один не спешил продолжать — оба взвешивали, насколько допустимо доверие, не ошиблись ли в чтении чужих намёков. — Прямые обвинения бесполезны без доказательств, — наконец произнёс Цецилий, сбавляя тон. — Одних имён недостаточно. — Но если сгонять скот в огороженное место, кто-то непременно взбрыкивает, — отозвалась Лукреция, не отводя глаз. — Особенно когда уже понятно, с каким стадом имеешь дело. Остаётся лишь выбрать момент. Марк замер, слегка наклонив голову. — Вы не можете уехать только потому, что считаете это правильным. Да и… вам этого не позволят. Лукреция кивнула и поставила бокал на стол — тонкий звук металла прошелся по пространству. — Тогда, пожалуй, следовало бежать, не предупреждая даже вас. — Я хорошо держусь в седле… это у меня в крови. Могу хотя бы попытаться, — добавила тише. — Но не хочу провоцировать поиски. Сцевола ясно дал понять — не делать глупостей. — голос стал увереннее. — Убегать, как преступнице, действительно нелепо. Но и оставаться здесь… больше нет смысла. Марк провёл ладонью по лицу, смотря в пол. — Потому считаю верным уехать… согласовав это с вами… — И под мою ответственность. — мужчина коротко хохотнул. — Отпустить подопечную цезарей и отвечать головой, если с вами что-то случится. — Если говорить в таком ключе, мой опекун велел вернуться после завершения переговоров. Именно это я и намерена сделать. Советник, безусловно, обладает властью, и его распоряжения не принято оспаривать. Но мой… император имеет больше полномочий. И я склонна следовать прежде всего его воле. Цецилий раздражённо выдохнул. — Так напишите ему письмо, Лукреция. И отправляйтесь, как только получите разрешение. — Разрешение уже есть. Я ведь сказала… — Обстоятельства изменились. — Но прямого запрета возвращаться не было. Я говорю о распоряжении императора Геты. Новый курс делегации определён советником, моя же роль остаётся неясной. К тому же мои возможности как переводчика исчерпаны — я владею лишь сарматским. А значит… — Вы перекраиваете формулировки в свою пользу. — Тогда я напишу августу и прямо укажу, что меня удерживают здесь силой. В шатре на мгновение стало тихо — даже шум за пределами словно исчез. — Вы лишились рассудка? — От тоски по Риму… и оттого, как всё обернулось. Мне едва удалось убедить августа, что я сохраню здравие и что меня стоит отпустить сюда — во благо. Кто же мог предположить, что… Верхняя губа Марка Цецилия едва заметно дрогнула — жест, в котором читалось не столько презрение, сколько неприятие. Подобные слова звучали недопустимо — и по отношению к нему, и ко всем, кто выступил в эту миссию. — Признаться, я испытывал к вам определённую симпатию до этих слов. — сенатор ожесточился. — Вы всерьёз готовы поставить под удар честь уважаемых патрициев… мою… ради собственного желания вернуться, вопреки всему? — Тогда избавьте себя от необходимости смотреть на столь недостойного человека, сенатор. Мне нужно ваше содействие. — Если с вами что-то случится, я буду отрицать свою причастность. — Согласна. — Одна вы не поедете, — буркнул Цецилий, опираясь ладонями о край стола и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с решением. — Как же тогда? Ответ последовал спустя несколько минут. Он велел привести себя в порядок: сменить одежду на походную, взять лишь самое необходимое и оставить любые украшения — ни кольца, ни иные украшения не должны выдать происхождение. Встретиться было условлено у его шатра через полчаса. Больше Цецилий ничего не объяснил. С накинутым плащом, скрывающим силуэт и лицо, Лукреция шла следом за сенатором. Тот также сменил привычный облик — без знаков должности, без лишних деталей, способных привлечь внимание. У самой кромки лагеря Цецилий замедлил шаг. Ряды шатров редели, между ними тянулись утоптанные проходы, пахло дымом ночных костров и сырой землёй. Неподалёку привязанные к кольям кони били копытами, фыркали, стряхивая прохладу. Мужчина быстро отвязал одного из них, бросив короткое: — Оставайтесь в стороне. Людей вокруг было немного — смена караула ещё не закончилась, рассвет только начинал окрашивать край неба тусклым светом. Лукреция на секунду задержала руку у груди. Кольцо на цепочке впилось в ладонь — холод металла ощущался отчётливо. К дороге вышли молча. Лишь там Цецилий кивком позволил сесть в седло. Впереди тянулась узкая колея, врезанная в землю. Утренний воздух держал холод, но оставался неподвижным, будто застыл. Из-за поворота показался всадник. По посадке было ясно — спешит, собирается прибавить ход. Цецилий вышел вперёд, поднимая руку. — Стой. Гонец резко осадил коня. Взгляд скользнул по печатке на среднем пальце — резное кольцо выдало статус быстрее любых слов. Короткое внимание досталось и закутанной фигуре рядом, затем всадник сосредоточился на сенаторе. — Задержись. Есть дополнительное распоряжение. Марк извлёк табличку — небольшую, с уже нанесённым текстом. Пальцы быстро прошлись по воску, стилус оставил несколько коротких строк, дополняя запись. Лукреция наблюдала молча. Табличка была перевёрнута, шнур стянут. Узел закреплён. На него лёг воск — густой, ещё тёплый. Перстень с печатью прижался уверенно, без колебаний, оставляя чёткий оттиск. Лишь после этого Цецилий поднял голову. Протянул. — Передашь вместе с основным донесением. Гонец принял табличку; пальцы прошлись по печати, проверяя целостность. — Попутчик поедет следом, — добавил сенатор, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Господин, я не могу держать спокойный ход. Донесение срочное. — И не нужно. Двигайся своим темпом. Молодая вдова коротко кивнула и, перехватив повод, подвела коня ближе. — Дорога будет тяжёлой. Держись за ним. Цецилий протянул руку, проверяя подпругу, словно в этом действии можно было найти хоть какое-то оправдание происходящему. Лукреция накрыла ладонь своей, чуть наклонившись вперёд, чтобы слова дошли лишь до мужчины. — Спасибо. Я в долгу. Сенатор фыркнул, но руку не отдёрнул. — Отправь весть по прибытии. И… этого достаточно. Гонец нетерпеливо кашлянул, напоминая о времени. Через мгновение кони тронулись. В табличке, теперь спрятанной в кожаной сумке вестника, не было ни слова о спутнице — лишь сухие сведения об обстановке, предназначенные для советника. Лукреции оставалось полагаться на удачу и на то, что боги благоволят её безрассудности.

***

Солнце уже клонилось к западу, свет становился гуще, тени вытягивались вдоль дороги, предвещая скорый вечер. Кони начали сбавлять ход сами — воду они почуяли раньше, чем та показалась. Между камней тянулась полоса тёмной влаги, неглубокая, но быстрая, с неровным, шумным течением. Гонец первым свернул с дороги, направляя коня к берегу, позволяя напиться. Лукреция последовала за ним. Остановились у края берега. Животные жадно потянулись к воде, втягивая её шумно, с хрипом. От разгорячённых спин поднимался лёгкий пар, оседая на кожаных ремнях упряжи. Попутчик ослабил повод, давая короткую передышку — ровно столько, сколько можно позволить без ущерба для пути. — Напьются — и дальше в путь, — бросил он коротко. Лукреция уже сместилась в седле, собираясь спешиться, но остановилась — смысла не было, передышка обещала быть недолгой. — Держитесь? — скользнул по ней быстрый, оценивающий взгляд. — В порядке, — ответ прозвучал ровно, насколько это было возможно. Гонец кивнул и отвернулся к воде, прислушиваясь к лесу за рекой. — Дальше будет тревожнее, — добавил, не оборачиваясь. — Пойдёт лес. Проехать нужно быстро. Здесь ходит зверь. Лукреция посмотрела в ту же сторону — за узкую полосу воды, к противоположному берегу. Между стволами что-то мелькнуло. Неясное, тёмное, словно движение самой тени. Брови сошлись, пытаясь уловить форму. Силуэт проявился на мгновение: узкое, вытянутое тело, сливающееся с полумраком под кронами. Цвет различить было трудно — темнота сгущалась между деревьями. Зверь не задержался. Просто прошёл и исчез, как растворился. — Видели? — гонец коротко покосился. В ответ лишь тихий выдох. — По одному не ходят, — сказал он уже спокойнее, но тут же подтянул поводья. — Хватит. — Вы правы. Кони нехотя оторвались от воды, выпрямились. Задерживаться было нельзя. Там, где показался один волк, стая может быть уже рядом.

***

Помещение, укрытое от посторонних глаз и врезанное в толщу камня, не пропускало ни луча света. Единственным источником оставались масляные лампы, расставленные вдоль стен и на столе. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный; пламя тянулось вверх ровно, без дрожи, оставляя лица в резких, ломких тенях. За длинным столом — и вокруг него — собралось непривычно много людей. Те, кто ещё недавно избегал лишних встреч, теперь сидели рядом, почти плечом к плечу, нарушая негласные правила осторожности. Напряжение достигло предела и не нуждалось в словах. Сенаторы, оказавшиеся в оппозиции, чувствовали давление слишком отчётливо. Слишком много совпадений, чтобы их игнорировать: одни и те же имена исчезали из распределений, одни и те же дома теряли доходы, одни и те же лица оказывались вне круга, где принимаются решения. Их стягивали в одну точку — постепенно, без шума, по мере возможности. Именно поэтому медлить было нельзя. Противник действовал осторожно, в рамках закона — а значит, открыто выступить не мог. Пока. Скапулла держался уверенно, без показной вальяжности. Перемена сил вызывала у него не меньшее раздражение, чем у остальных. Действия, исходившие будто с разных сторон и через разных людей, складывались в единую линию — и вела она к советнику императора. Происходящее уже можно было назвать тихой войной. Патриций окинул собравшихся сдержанным, но удовлетворённым вниманием. Этого момента ждали. Точки, с которой начнётся движение. В осанке, в неподвижности рук читалось одобрение и готовность. Теперь слово должно было перейти к генералу Акацию — решение требовало оглашения. Первый шаг задуманного плана вступал в силу. Слишком долго всё откладывалось, но дочь Марка Аврелия более не могла ждать — по причинам, не для всех очевидным. Для Скапуллы — вполне. Луцилла стояла чуть в стороне. Прямая, собранная, сдержанная — внешне безупречный контроль. И всё же напряжение выдавали мелочи: задержанное дыхание, предельное сосредоточение на своем муже. Рядом находился Гракх. В его присутствии не было ни показности, ни расчёта — только тихая, устойчивая поддержка. Они обменялись несколькими словами вполголоса. Старый сенатор осторожно взял руку Луциллы в свою и сжал — крепко. В ответ появилась сдержанная улыбка, едва заметно коснувшаяся губ. Акаций привлёк, всеобщее, внимание начав говорить. Голос — жёсткий, волевой, привычный к приказам, не допускающий возражений. Обе ладони упирались в стол, у его края, где он занял место во главе собрания. Шёпот сенаторов стих. Движение оборвалось. Все внимали человеку, за которым сейчас стояла сила. — Пять тысяч солдат, верных мне, уже у ворот. Этой ночью тирании в Риме придёт конец. Императоры будут взяты под стражу и предстанут перед народом. Власть должна принадлежать тем, кто действует во благо империи. Никто не прервал. Последующие шаги были оговорены заранее — оставалось лишь следовать им. Изменилось только одно: момент. Переворот решили не откладывать до последних дней игр. Гракх медленно повернул голову к Луцилле, когда пальцы в его руке сжались сильнее. — Всё сложится как должно, — тихо произнёс он. — Моя дорогая. За столом Марк Туллий медленно осматривал присутствующих. Руки сцеплены в замок, неподвижны, лежали перед ним на потёртой древесине. Взгляд направлен не на говорящего, не на стоящих в стороне матрону и сенатора — на остальных. Кто-то позволял себе едва заметную улыбку, лишь намёк в уголке губ — предвкушение, слишком откровенное для происходящего. У других в глазах появлялся блеск, жадный, нетерпеливый. Подача корпуса вперёд, напряжение в плечах — не страх, а азарт. Словно речь шла о партии, где победа не вызывает сомнений, а риск воспринимается как формальность. Туллий перевёл внимание на Акация, нависшего над столом. Ничего похожего. Ни тени удовлетворения. Ни ожидания. Только строгая прямота и тяжесть решения, в котором не было ни удовольствия, ни иллюзий — лишь горечь и ясное понимание того, какой хаос последует. Контраст бросался в глаза. Тем же временем Фракс, откинувшись на спинку стула, угрюмо вперил взгляд в пустоту. Руки спрятав под столом, но мелкое движение — пальцы перебирали друг друга, выдавало страх, который он старательно прятал.

***

Макрин устроился так, словно с юности распоряжался этим домом. Полулёжа, свободно, с патрицианской ленностью. Взгляд скользил по росписям на стенах триклиния — выцветшие сцены пиров и охоты в мерцании огня. Кубок в руке был наклонён небрежно, вино в нём едва касалось края. Пальцы другой руки, утяжелённые перстнями, лениво постукивали по столу. Фракс сидел напротив — в том самом триклинии, который ещё недавно принадлежал ему. Ссутулившись. Одна неверная ставка потянула за собой долг. Попытка расплатиться обернулась зависимостью. За ней — вынужденное сотрудничество. А затем последовало то, что окончательно изменило расстановку: Макрин узнал, что «верный» августам человек за их спиной участвует во встречах с сенаторами, настроенными против власти. И вправду, часть проигранной суммы ланист простил. Однако открывшиеся подробности причастности к группе заговорщиков изменили сам характер игры. А когда выяснилось, что одна из слуг достопочтенной Луциллы передаёт сведения этому проныре, всё и вовсе сложилось в редкое, почти безупречное стечение обстоятельств. Имуществом Фракс обделён не был, потому долг, сокращённый до десяти тысяч монет, вполне мог быть погашен за счёт него. Никогда не проигрывая крупные суммы прежде, ему не повезло оказаться под влиянием ланиста в столь сложное политическое время. Щелчок, подзывающий слугу, эхом отразился от прохладного мрамора стен. Почти сразу раздались быстрые шаги, и юный раб склонился рядом с Макрином. — Подготовь коня. Необходимо нанести срочный визит августам. Приказ был принят без лишних слов и тут же приведён в исполнение. — Сегодня будет занимательный вечер. — ланист сделал ещё глоток, затем провёл большим пальцем по краю кубка, словно стирая несуществующее пятно. Лёгкая усмешка обозначилась на лице. С разговора с Витием прошло минуло немало времени — теперь наступал момент узнать, к чему генерала приведут его же решения. — Что ж… вы были мне весьма полезны, дорогой друг. Фракс моргнул, вздрогнув от резкой перемены — Макрин поднялся с ложа неожиданно быстро. Пока тот приглаживал складки туники, сенатор не удержался: — А… что делать с парнишкой? Госпожа попытается его защитить… — Ах, это… — в интонации показалась лёгкая насмешка. — Со своим имуществом я разберусь сам. — Оставайтесь здесь, сенатор. Вероятно, Скапулла будет недоволен тем, что произойдёт. Мои люди обеспечат вам безопасность. Он чуть склонил голову, больше не скрывая улыбки. — А о прочих мелочах мы позаботимся позже. Договорились? Ланист размеренным шагом направился к выходу, исчезая в тени колонн. Фракс повёл подбородком в знак согласия. Мандраж прошёлся по телу, волной отзываясь в груди. Мужчина сделал глоток, пытаясь заглушить это ощущение вином. Выбора, по правде, не оставалось — ни в решениях, ни в передвижениях. Глаза метнулись в сторону. У стены стоял слуга. Не тот, что разливал вино. Другой. Высокий, смуглый, с массивным, плотным телом. Бывший гладиатор. Он не двигался. Просто стоял — немой надзиратель в доме, который ещё недавно принадлежал самому Фраксу. И этого было достаточно.

***

В темноте спален слышались неровные, тревожные вдохи сквозь сон. Гета жмурился, беспокойно ворочаясь, не в силах вырваться из кошмара. Тело не отпускало — ломило, скручивало, не давая ни проснуться, ни оттолкнуть навязчивые образы. — Гета. Слишком близко. Приглушённый шёпот, словно дыхание коснулось самого уха. Август встрепенулся, распахнул глаза и рывком сел. Сердце колотилось глухо и часто, отдаваясь в груди болезненными толчками. Простыня сползла вниз. По обнаженной коже побежали мурашки — от локтей к плечам, к затылку, поднимая тонкие волоски. Гета медленно огляделся в полумраке. Тени лежали густо, неровно, цепляясь за складки постели, за изголовье, за колонну у стены. Никого. И всё же ощущение не исчезло. Слишком явственным было — рядом что-то было. Не звук, не движение… присутствие. Однако он был один. Полная тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием. Истощённое сознание, по-видимому, сыграло злую шутку — к такому выводу пришёл август. Недостаток сна, бесконечное напряжение… стоило просто дать себе отдых. Иного объяснения не находилось. И всё же уснуть снова не получалось. Раздавшийся стук в дверь в такой час не сулил ничего хорошего. — Мой император. Слуга продолжил не колебаясь: — Срочная весть. Просят немедленно принять. Гета медленно потёр лицо, стирая остатки сна и липкое ощущение тревоги, окончательно пробуждаясь.

***

— Честь. Достоинство, которое Рим даровал тебе… Императора трясло — от негодования, от отказа принять происходящее. Предательство, столь наглое. Изменники стояли перед ним, отданы на суд, и всё же в их выражениях не было ни раскаяния, ни страха. Лишь холодное, почти вызывающее презрение. Будто именно он оказался перед ними виновным. — …всё это ты утратил. Своим предательством. Ярость кипела, растекалась по телу, отдаваясь в каждом движении. Каждое слово, каждая интонация — всё должно было давить, ломать, обнажать в этих людях страх, вытаскивать наружу их ничтожество. Но ничего не происходило. Гета сделал несколько коротких шагов вперёд, сокращая расстояние. Хотелось выплюнуть разочарование прямо в лицо. Генерал стоял спокойно. Расправившись, в гордом молчании. — Благодаря гражданской доблести таких людей, как Фракс и Макрин… твой заговор раскрыт и … — продолжал правитель. — Мучай меня, если хочешь. Но не читай мне нотаций. Фраза прозвучала ровно, с отчётливым пренебрежением. На глазах у всех. Жена воина отвернулась — то ли скрывая усмешку, то ли избегая происходящего. За спиной стоял Каракалла, обмотанный белой простыней. Тихий смешок сорвался сам собой — реакция на дерзость, на напряжение, которое он не до конца мог осмыслить, несколько вырванный из реальности, но ощущал кожей. В поле зрения — фигура брата, в голосе — злость, негодование, почти истерика. Хотелось, чтобы это прекратилось. От остальных ни звука. Преторианцев, префекта, Макрина — никто не вмешивался. Задыхаясь от услышанного, младший император срывается на крик: — Твоё Имя Будет Забыто! — и тут же, спохватившись, сбавляет тон. — Потеряно для истории. Ты проклят, генерал. Акаций усмехается, ведёт разбитым уголком губ. — Ты смеёшься? — Гета говорит с удивлением, часто моргая, ощущая, как подступают слёзы. Непрошенные, глупые — как детская обида, неуместная в эту ночь. — Ты меня проклинаешь? Мне всё равно… Всё забывается со временем. Империи падают. Как и императоры. Младший замирает, приоткрыв рот, парировать нечем. Впервые — пустота. Каракалла срывается мгновенно. Не столько из-за сказанного — из-за того, что происходит с братом. Замешательство, боль, это короткое колебание — всё режет сильнее любых слов. Усмешка Акация лишь подливает масла в огонь. Кто он такой, чтобы говорить так с Гетой? Гладиус выхватывает у преторианца одним движением. Простыня сползает с плеча, сбиваясь. Ход — резкий, стремительный, как всегда в приступе гнева. Клинок уходит вверх, готовясь обрушиться на предателя. — Зачем ждать? — он рвётся вперёд. — я его сейчас выпотрошу! — Нет, нет, нет, — Гета перехватывает старшего за корпус, сжимая, удерживая быстрее, чем успевает подумать. — Остановись. Стой. Стой. Каракалла дёргается, вырывается, клинок ходит опасно близко к телу обвинённого. Рывок назад — и Гета оттягивает его, удерживая из последних сил. — Оставь это, — возражает. — Оставь. — Его смерть должна быть публичной. Каракалла слышит, но не сразу подчиняется. Напряжение не спадает. Крик разносится под сводами зала, отражаясь от камня. — Публичной? — хриплый хохот. — Да! Повесить его кишки на воротах города! Острие резко указывает в сторону Луциллы. — А её — распять! Клинок снова взмывает, рубит воздух. — Распять её!!! — Увести их, — шипит младший цезарь преторианцам, чувствуя, как силы уходят, как удержать брата становится всё труднее. Когда генерала и женщину выводят, напряжение начинает спадать. Каракалла всё ещё тяжело дышит, но попытки освободиться прекращаются. Гета осторожно опускает его на пол, удерживая рядом. Клинок остаётся при нём, отобрать можно и потом. — Зачем… зачем ты? Нужно было… — растерянно бормочет Каракалла, не отрывая глаз от клинка, что тяжелеет в его пальцах. — Всё объясню, слышишь? Посмотри на меня. Но старший словно окаменел, уставившись в мозаичный пол, где змеятся тени от светильников. Гета медленно разжимает хватку, отпуская полностью, и оборачивается на звук шагов. В атриум стремительно входит Флавий — плащ слегка сбился на плечо, дыхание ещё не выровнялось после спешки через ночные улицы. Он мгновенно окидывает взглядом сцену: застывшего августа, напряжённого младшего брата, молчаливых преторианцев у стен и Макрина, что небрежно опирается на колонну. Советник прибыл так скоро, как только мог. Макрин едва заметно хмыкает при виде советника — появление явно не по душе. — Где ты был? — резко бросает Гета, встречаясь с сенатором глазами. Тот открывает рот. — Я… — Почему я узнаю об этом не от тебя? Интонация ломается — от гнева к горькому разочарованию. Флавий замолкает на полуслове. Ланист отталкивается от прохладного мрамора колонны и неспешно приближается к императору, напоминая о себе одним лишь движением. Когда же до него доносится: — Спасибо тебе. Он расплывается в сдержанной, учтивой улыбке. Гета делает полшага навстречу. Их предплечья встречаются в крепком, почти воинском пожатии — ладони августа ложатся на запястья вестника с неожиданной теплотой и доверием. — В последние дни… я стал думать о тебе иначе. Не как о подданном. Как о друге. Слова произносятся с едва уловимой надеждой; взгляд императора внимательно скользит по чертам ланиста, выискивая малейшую перемену. До сих пор Гета упорно сторонился его, отметая всякую попытку Каракаллы приблизить этого человека из какого-то внутреннего недоверия, которое император сам не мог толком объяснить. Возможно, прежняя неприязнь была больше упрямством, чем истинным знаком интуиции? — Спасибо. — размеренно откликается Макрин. — Могу ли я… как друг, посоветовать осторожность? Не встретив отпора, продолжает. — Акаций — герой Рима. Распятие — удел воров да христиан. Это… слишком буднично. Гета качает головой, не разрывая зрительного контакта. — Он предатель. Он должен умереть. — Согласен, — мягко, без тени спора, — но не столь скромно. Между бровей августа проступает глубокая складка. — Я не понимаю. — Пусть боги решат его судьбу. В Колизее. Повисает пауза. Флавий подаётся вперёд. — Мои император… Жестом, резким и властным, его останавливают. Советник замирает, видя смятение в чертах августа, и отступает на полшага. Гета даже не оборачивается. — Пусть боги решат, — шепчет Макрин, беря кисть младшего в свою и прижимаясь губами к костяшкам — жест одновременно почтительный и интимный. — Пусть боги решат, — зачем-то повторяет август, заворожённо следя за этой покорной грацией. Дурное предчувствие никуда не делось — оно скручивает нутро в тугой узел, предупреждая об опасности. Увы, Гета уже не в силах разобрать, кого именно из присутствующих здесь стоит сторониться.

***

Каракалла рассеянно вертел гладиус, перекидывая клинок из одной руки в другую, словно забыл о мире вокруг. Он не заметил, как брат велит всем покинуть зал, оставляя их наедине. Сознание окутано густым мороком — отголоски ярости смешались с восхитительным отблеском стали, и ничего иного не пробивалось сквозь эту пелену. Каракалла чувствовал касания, но разум отказывался откликаться. Пальцы Геты скользнули по ткани простыни, пытаясь передать тепло коленям старшего, надавливали настойчивее — тщетно. — Посмотри на меня, — довольно громко произносит император. — Посмотри на меня. Реакции нет — молчание растягивается жутко, невыносимо, вгоняя Гету в смятение, близкое к отчаянию; он встряхивает брата, но слышит только невнятное ворчание и слабые толчки в ответ. Никакой искры жизни. Подобного не бывало прежде. — Каракалла, — в тоне нарастает тревога, и не выдержав, младший захватывает голову брата, принуждая отвлечься от созерцания оружия. Взгляд фиксируется… но не на нём. Гета теряет контроль, трясёт старшего августа резче, чем следовало, и тот едва удерживается в кресле, сползая немного вниз. Холодный металл касается основания шеи младшего — внезапно, без намерения ранить. Скорее Каракалла наконец нашёл, как удержать эту блестящую в отсветах ламп игрушку перед собой, не напрягая ни единой мышцы. Гета инстинктивно отстраняется в противоположную сторону, вытягивая шею, чтобы ослабить касание, но головы брата не отпускает — пальцы впиваются в виски, требуя возвращения в реальность. Карие глаза в ужасе впиваются в пустую голубизну напротив. Перед ним — лишь оболочка, словно глиняный графин, из которого выплеснули всё содержимое, оставив лишь влажные следы на внутренних стенках. — Вернись ко мне, — просит Гета, сдавленно. И чудо происходит, после этих слов зрачки старшего сужаются, фокусируются. — Что с тобой?— вдруг спрашивает Каракалла, искренне недоумевая; гладиус выскальзывает из пальцев и со звоном ударяется о мрамор. Гета шумно втягивает воздух — с надрывом похожим на всхлип — и поднимается, притягивая брата к себе в болезненном порыве. После случившегося предательства эта пугающая отрешённость Каракаллы воспринимается как настоящая катастрофа. Пусть бы лучше кричал, бил кулаками по полу, дрался — только не уходил вот так. Тело младшего всё ещё подрагивает — от ночных событий, от пережитого ужаса, от внезапного облегчения, что удалось пробиться сквозь безумие. — Что случилось? — бормочет старший, приглушённый тканью халата и силой объятий, которые — во второй раз за всю их жизнь — младший сам, добровольно, так крепко наложил на него. — Ты не отвечал мне, — коротко, сдерживая дрожь, говорит Гета. Каракалла тихо смеётся — прямо в изгиб шеи младшего, и, пользуясь моментом, оставляет там мягкий, осторожный поцелуй. Гета содрогается от неожиданности, но не отстраняется. — Прости, — шепчет Каракалла, почти беззвучно.

***

Скапулла проходит мимо Пизона неспешно, каждый шаг отягощён грузом собственного веса и ночных происшествий. Цокает языком — звук сухой, раздражённый — и, остановившись у ложа, тяжело выдыхает, прежде чем опуститься на подушки. — Эти ублюдки лишили нас силы. Испоганили прекрасный план. В словах — одна брезгливость, настолько ядовитая, что у Пизона подкатывает тошнота к горлу. — Я сразу говорил, что Макрин не тот человек, которому стоило доверять, — укоряюще произносит сенатор. Скапулла пыхтит, не возражая.Потерянным при этом не выглядит: в медлительных движениях сквозит та же холодная уверенность, что и всегда. — Акаций потерян. И, как я понимаю, наша дорогая госпожа тоже под замком, — патриций открыто усмехается, обнажая зубы. — Но против нас ничего нет. Преторианцы не стучатся ко мне в дверь. Пизон молчит, лишь перекатывает виноградину по гладкой поверхности стола — тёмную, налитую, чуть треснувшую от давления пальца. — Я рассчитывал действовать после того, как Акаций возьмёт власть. Дальше… — Скапулла на миг затихает, словно пробует слова мысль на вкус., — всё должно было пойти иначе. Объяснять дальше нет смысла. План обсуждался десятки раз. Всё давно решено. — Переворот не удался. Значит, переходим к следующему этапу, как и собирались. Вот только без торопливости. Сенатор закатывает глаза — движение вымученное, устало-ироничное и в конце концов раздавливает виноградину ногтем, оставляя на мраморе тёмное пятно сока. — Нам действительно нужно время. В городе слишком мало наших людей, а без поддержки легионов никто не посмеет шевельнуться. — Именно поэтому мы и не будем суетиться, — обрывает Скапулла. — Для удачного часа не всегда требуются когорты. Пусть думают, что всё кончилось. Ворота войскам откроем, когда придёт пора… Он поднимает глаза, щурясь от назойливых солнечных лучей, что пробиваются сквозь резные ставни и ложатся золотыми полосами на стены. — Макрин… Имя произносится уже без прежней злобы. — Дай ему время насладиться триумфом. Рано или поздно он сам выйдет на разговор. Мне нужно понять, чего именно жаждет этот кусок дерьма. — Думаешь договариваться с ним? Снова? После того как он нас подставил? Скапулла издаёт низкий, неприятный смешок, почёсывая внушительный живот через складки туники. — Нет. Его нужно уничтожить. Но сначала — разобраться, как именно. Пока — не дави. Пусть почувствует, что мы заинтригованы, а не взбешены. Он ведь взлетел наверх благодаря одному-единственному доносу. Видно, лелеял это место не один год. Пизон недовольно пожимает плечами — перспектива выжидать ему явно не по душе. — Есть ещё одна заноза. Флавий, — добавляет Скапулла, чуть понизив голос. — У меня предчувствие, что наш ланист метит на место советника. — Столкнём их лбами? Хотя, кажется, Флавий и без нашей помощи не станет терпеть его долго. — Не недооценивай Макрина. Этот плут выходил сухим из воды бесчисленное количество раз — просто ты о большинстве случаев не знаешь. Моя задумка в том, чтобы… оказать ему помощь. Пизон разводит руки в стороны — жест нетерпеливый, почти театральный: ну же, выкладывай скорее. — Я займусь Флавием. Помогу убрать то, что стоит у Макрина на пути. Всё давно подготовлено, он мешает и мне лично, впрочем. Стоящий у стола сенатор погружается в короткое раздумье, взвешивая слова, затем произносит: — Если мы поможем ему, он станет ещё влиятельнее. Это просто… — Он и без того возвысится, — перебивает Скапулла. — Но без поддержки долго не продержится. Ему кто-то покровительствует, это очевидно. Я предложу более выгодную сделку, как только разберёмся с главной помехой. А после исполнения задуманного… низвергнем его в пропасть. Кому нужен перебежчик? Патриций кашляет — хрипло, надсадно, прижимая кулак ко рту, но тут же возвращается к мысли, что не давала покоя. — Не игнорируй мои слова о семье, Пизон. Сделай как я — отправь их на время прочь из Рима. Убери возможность для шантажа. — Сегодня должны отбыть. — Славно. Скапулла откидывается на подушки ложа, ткань под ним тихо шуршит.

***

Дорога тянулась бесконечно. Если первые дни ещё казались терпимыми, то теперь, к великому стыду молодой госпожи, темп путешествия превратился в настоящую муку. Кони шагали неохотно, спотыкаясь, сбивая ритм; упряжь глухо поскрипывала, постромки натягивались и ослабевали с каждым неровным шевелением. Воздух густел, холодал — ветер налетал с равнины резкими, неровными порывами, словно гулял где-то далеко и только теперь докатывался до путников, принося с собой запах сырой земли и приближающейся грозы. Небо стянуло угрюмой серостью, постепенно наливаясь, низко нависая над горизонтом и предвещая бурю. Лукреция тосковала по возможности хотя бы ненадолго покинуть седло. Всё ныло — от поясницы до бёдер, от макушки до кончиков пальцев, которые уже плохо повиновались, цепляясь за поводья. Каждая мелкая колдобина отзывалась в спине острыми, колющими спазмами. Она молчала, не жаловалась, но скрыть усталость уже не получалось. Гонец подъехал ближе, затормаживая коня, и к постыдной радости девушки выглядел немногим лучше неё: лицо осунулось, плащ пропитался пылью, а движения утратили прежнюю свободу. — Мы уже прошли достаточно. Погода ломается — дальше будет только хуже. Впереди есть вилла. Переждём там. Согласие прозвучало слишком быстро — и всё же притворяться не было смысла, раз остановку предлагают. Она бросила взгляд вперёд, туда, где серая полоса сливалась с небом и землёй в одну мутную завесу. Ветер усилился, хлестнул по щекам, взъерошил гриву коня и принёс далёкий, низкий рокот грома. Резкий порыв ударил в спину, расправляя складки плаща, толкнул вперёд, весьма настойчиво, подгоняя усталых путников. — Как далеко вилла? — Сущий пустяк, в сравнении с тем, сколько мы проехали, — ободряюще улыбнулся всадник. Ветер набирал силу, теперь уже хлестал по спинам агрессивнее, рвал края одежды, норовил сорвать капюшоны. Внутри поднималась тревога — беспричинная, бесформенная, но навязчивая. Она подталкивала: скорее, скорее. — Отдохнём немного и снова в путь. Не смейте тормозить из-за меня. Черты гонца дрогнули в удивлении, брови приподнялись. — Как скажете. Лошади перешли на рысь, копыта застучали чаще по каменистой поверхности, унося наездников к цели. Небольшой лесок, сквозь который пролегала дорога, казался обманчиво безопасным и даже уютным: низкие дубы и орешник теснились по обе стороны, не давая ни единого признака диких зверей — ни шороха, ни следа. Кобыла Лукреции вдруг споткнулась о выпирающий корень или обломок старого камня. Девушку качнуло в седле, капюшон соскользнул с головы, открыв волосы, растрепанные ветром. Она не придала этому значения — лишь поправила поводья и крепче сжала колени, заставляя лошадь выровнять поступь. Спустя время, за поворотом, уже проступали очертания виллы: низкая крыша, тёмные силуэты кустарников у ворот, слабый огонёк светильника в одном из окон — как маяк в сгущающихся сумерках. Только теперь молодая госпожа подняла руки, чтобы натянуть сползший капюшон обратно, и с лёгким неудовольствием обнаружила длинную царапину на левой стороне шеи. Судя по всему, ветка или острый сучок хлестнул по коже, когда кобыла споткнулась в леске. Странно было другое: порез кровоточил — тонкая алая струйка уже стекала к ключице, пропитывая ворот туники, а боли Лукреция не ощущала вовсе. Ни жжения, ни пульсации, будто рана принадлежала кому-то другому.