-50- О единственном преимуществе, скорби и обещании

Deliberandum est saepe: statuendum est semel. —

(«Обдумывать следует многократно; решать — единожды.») —

Publilius Syrus, Sententiae.

Утренние сумерки размазывали серую дымку над всё ещё неспокойным городом. Народное восстание постепенно шло на спад: без лишней спешки, словно выдыхаясь само собой. Измученная многочасовыми криками, давкой и противостоянием с преторианцами толпа редела, теряя прежний гул и ярость. Каракалла беспокойно ворочался на смятой постели, сбивая простыни и покрывало в бесформенный ком. Влажная от пота туника липла к телу, раздражая даже сквозь сон. Старший август морщился, невнятно мычал что-то себе под нос, иногда резко дёргал плечом, однако так и не просыпался. Расположившийся у императорского ложа Квинт время от времени и сам невольно проваливался в забытье. Впрочем, каждый более резкий звук из-за дверей или отдалённый шум дворца заставлял слугу вздрагивать и тут же распахивать глаза, проверяя, не пришёл ли старший цезарь в сознание. Гета сморщился, реагируя на очередной болезненный полустон брата, и беспокойно заёрзал на дальнем ложе у деревянного стола. Это место младший август выбрал намеренно — самое удалённое от постели, несмотря на предложение молодой госпожи отдохнуть в смежных комнатах. Приближаться к Каракалле не хотелось, но и оставаться в другом помещении, куда тот мог ворваться внезапно... снова, тоже. Он был уверен: заслышит шаги, лёгкий скрип двери или шорох одежды, если старший поднимется. Тогда удастся проснуться прежде, чем тот окажется рядом. Застать врасплох больше не получится. Палатин постепенно наполнялся предрассветными звуками. Сквозь редеющие выкрики бунтующих, получалось различить щебет птиц где-то за дворцовыми стенами. Лукреция, сползшая на ковёр часом ранее, тихо сидела возле ложа младшего августа. Превратить поверхностную дрёму в полноценный сон так и не удалось. — Оста... новись... — внезапно разнеслось по спальне, вынуждая слугу подскочить на месте, чтобы проверить Каракаллу. Но это были лишь бессознательные бормотания. Молодая вдова бросила взгляд на младшего августа, однако тот лежал смирно, с плотно сомкнутыми веками и ровным дыханием, лишь сведённые к переносице брови выдавали беспокойный сон. Стараясь никого не разбудить, Лукреция поднялась с ковра и бесшумно пересекла спальню. Каракалла по-прежнему шевелил губами, продолжая беззвучный спор с кем-то из собственных видений. Едва девушка собралась осторожно опуститься возле старшего августа, створки дверей негромко приоткрылись, впуская в покои фигуру советника. Намеренный проверить состояние правителей, Флавий без лишнего шума переступил порог и скользнул внимательным взглядом по помещению, задерживаясь на каждом из присутствующих. Лукреция, вложив все эмоции в мимику, вопросительно приподняла брови, желая осведомиться, всё ли в порядке. Флавий коротко кивнул, однако задержался в этом жесте чуть дольше необходимого, лишь сильнее разжигая любопытство и тревогу молодой вдовы. Усталость сенатора бросалась в глаза не меньше, чем напряжённость всей фигуры, потому одного немого «да» казалось недостаточно. Пусть подобное поведение являлось вопиющей дерзостью, Лукреция больше не могла выносить неведение, давящую тишину спальни и необходимость просто ждать. Неспешно, почти на цыпочках, девушка направилась к дверям, полностью игнорируя беззвучный, но весьма выразительный протест советника. Напротив, чем активнее Флавий пытался остановить её жестами, тем упрямее молодая вдова отвечала собственными взмахами руки, настойчиво требуя разговора за пределами покоев. Их перепалка выглядела на удивление забавно, несмотря на страшную, бессонную ночь.

***

Советник раздражённо прошёл вперёд, минуя преторианцев у покоев. Коротким жестом велев сопровождавшим ждать, Флавий свернул в нишу между мраморными колоннами. Молодая вдова последовала следом без малейших колебаний. — Совсем нет терпения? Я же дал понять, что всё в порядке. — Мне не удалось уснуть, потому... я думала и поняла, что должна сообщить тебе кое-что, — девушка понизила голос. — Когда я была на переговорах, то отправила письмо... Сама Лукреция прекрасно понимала, что новость едва ли являлась особенно важной, однако поставить сенатора в известность всё же следовало. Тем более теперь то послание, написанное скорее по наитию, приобретало совершенно иной оттенок. Впрочем, истинная причина разговора заключалась не только в этом. Молодая вдова надеялась вытянуть из советника хоть какие-то подробности происходящего. Возможно, с политической точки зрения удастся оказаться полезной ещё в чём-нибудь. Требовать объяснений напрямую было бы верхом самонадеянности, а кроме письма предложить сейчас нечего. — Кому? — Генералу Регулу. — О... — сенатор замешкался на мгновение, искренне удивлённый. — Что именно ты написала? — На тот момент я ничего не знала, потому скорее это было дружеское послание на случай чего-то... вот такого, как происходит сейчас. Его войска ведь расположены ближе, чем легионы остальных, с кем мы поддерживали связь. — Верно. И я тоже направил ему весть, насколько понимаю, уже после твоей. По правде говоря, так даже лучше. Благодарю, что сказала. — Есть ответ? — Пока нет. Но, как сама понимаешь, гонца могли перехватить или... — Или он способен остаться в стороне, — закончила молодая госпожа. — Однако твоя сестра ему этого не простит. — Надеюсь на это. — А что с остальными? Я имею в виду... — Несколько посланцев отправили сразу, как только опасность стала очевидна. Но расстояние всё же имеет значение и... Флавий неловко отвёл взгляд. В действительности сенатор мог вовсе не делиться, однако неожиданно для самого себя не захотел скрывать правду. Хотя бы от неё. Особенно теперь, когда иных вариантов попросту не осталось. Лукреция сама того не ведая уловила редкий миг. Угроза, последнего представителя которой в эту самую минуту допрашивали преторианцы, наконец перестала требовать безраздельного внимания. Впервые за долгие часы советник позволил себе задуматься не только о действиях, но и о последствиях. Цезеллия на протяжении многих лет оставалась единственным человеком, чьи суждения Флавий считал достаточно взвешенными, чтобы делиться планами и сомнениями. Единственным живым существом, которому доверял подобные размышления. Теперь её не было. И всё же внезапно пришло ощущение, что он больше не один. Что рядом стоит кто-то, с кем хочется разделить хотя бы часть собственных мыслей. — Так удалось узнать, кто подослал тех, от кого нас защищали? — постепенно перешла к расспросам девушка. — Точных сведений нет. Одного удалось поймать живым, но тот либо молчит, либо действительно ничего не знает. Исполнителей могли нанять через посредников. — Хотели убить, пока бунт... — молодая госпожа мотнула головой. — Надо сказать, императоры и сами неплохо справлялись. Флавий нервно ухмыльнулся. — Но ты говорил, что есть догадки? — Считаю, что... — советник понизил голос до шёпота и выдержал короткую паузу, решая, стоит ли продолжать. — Скапулла мог бы дерзнуть после казни Акация. Остальные действовали бы иначе. Не стали бы так рисковать, предпочли бы дождаться, пока волнения окончательно расшатают власть, а сами тем временем вели бы переписку с легатами. Вероятно, многие заняты этим и сейчас, пока скрываются от народного восстания. Лукреция воспользовалась возможностью, выспрашивая, каким образом удалось узнать о готовящемся перевороте. Попутно молодая вдова строила собственные предположения и всякий раз невольно хмурилась, когда разговор вновь касался ланиста, встреченного в триклинии. Макрин не нравился. Даже не поступками — самим фактом своего присутствия. Что-то в нём интуитивно тревожило. Мотивы оставались неясны, а место в происходящем будто не соответствовало общей картине. Словно ланист являлся частью иной головоломки, деталью, которую раз за разом пытались вставить не туда. Лишний фрагмент. И одновременно нет. Память подбрасывала и другие размышления. Луцилла никогда не была благосклонна к Скапулле. Скорее напротив — в присутствии сенатора дочь Аврелия заметно напрягалась, терпела его лишь ради общей выгоды, и неприязнь эта оставалась взаимной. Лукреция могла судить лишь по собственным наблюдениям, однако и сам Скапулла, при всей своей своеобразности и омерзительности, едва ли стал бы сознательно лишать себя влияния на Акация и его легион. Чем дольше молодая вдова размышляла, тем запутаннее становилась картина. Всё чаще приходило сожаление. Будь она до конца откровенна с Флавием, возможно, советник своевременно обратил бы должное внимание на супругу генерала. — Мне стоило рассказать тебе о Луцилле, — девушка сглотнула. — Я... она бывала на тех вечерах, обедах и должна была оказаться в списке. Флавий, наверняка это бы... — Да, стоило, — кивнул сенатор. — Но поверь, я упустил куда больше. И не по твоей вине. — Если я могу помочь чем-то ещё, то обязательно... — Рассвет уже наступает. Скоро начнёт собираться малый совет. Гета сможет присутствовать? Лукреция ненадолго замолчала, задумчиво чиркнув подошвой сандалии по мраморным плитам. — Вполне... Вернее, думаю, да. Разбужу его. — она отвела взгляд. — Он не в порядке. Но сможет. Другого выхода всё равно нет. Флавий устало прикрыл веки, а затем позволил себе привалиться плечом к колонне. — Что ещё я могу сделать? — не унималась Лукреция. — Ох, вот бы появилась возможность попасть в дом. — Лукреция... твой дом во время бунта пострадал. Молодая госпожа встрепенулась, встревоженно вскидывая взгляд на сенатора. — Насколько? Слуги? — Я распорядился разместить их у себя, пока беспорядки не утихнут. Воспоминание ударило неожиданно, будто острым осколком скользнув под рёбра. Советник осёкся на полуслове, а затем и вовсе оттолкнулся от колонны, покидая тень. — Мне необходимо подготовиться к собранию. А ты займись августом. Лукреция оторопела, растерянно пройдя вслед за мужчиной, но и сказанное им казалось вполне логичным. Пусть и слишком резким. — Спасибо, — добавила госпожа. — Надеюсь, Цезеллия в безопасности? — по неведомой причине вопрос вырвался бесцеремонно и хлёстко. Флавий застыл. Шаг оборвался. Сенатор подавил желание обернуться. Не хватило решимости произнести страшную новость, глядя в лицо. Снова струсил. И ненавидел себя за это. А молодая вдова уловила стремительную перемену в поведении советника, чувствуя, как внутренности будто пустеют, ухая вниз тяжёлым каменным изваянием, пока сенатор медленно поворачивает голову, демонстрируя лишь профиль. Молчание дало ответ, который тело осознало раньше разума.

***

Когда младший август вошёл в триклиний, присоединяясь к собравшимся, Флавий прервал речь и замер, упираясь ладонями в стол — в позе, красноречиво свидетельствующей о недавно разгоревшемся споре. Вереница взглядов немедленно устремилась к Гете. Безупречно вежливая, как и полагалось, но вместе с тем оценивающая. Давление чужих сомнений, тревог и... любопытства обрушилось почти мгновенно. Отнюдь не доброжелательного. Стало ясно, что советник посвятил Малый совет в часть произошедшего. Вероятно, многое осталось за пределами рассказа. Август не сомневался: наиболее постыдные подробности скрыты. Однако подготовить присутствующих к его состоянию Флавий вполне мог. В самом бережном смысле этого слова. И да, император переступил порог достойно. Насколько позволяли силы, расправил плечи и смотрел прямо перед собой, быстро оценивая обстановку. И тем не менее Гета был бледен. Чрезмерно бледен даже для самого себя. Пусть одежду подобрали безупречно — от тщательно уложенной тоги до вычищенных сандалий, — привычный лавровый венец больше не украшал рыжеватые волосы. Хотя прежде август нередко надевал его даже без особой необходимости, просто потому, что любил золото в собственных прядях. Не было и множества колец на длинных пальцах. А раненую ладонь младший август почти неосознанно прятал за спину, прижимая кисть к тяжёлым складкам тоги. Приветствия посыпались, отчего-то вызывая в Гете нервное желание отступить прочь, однако порыв удалось подавить. Август прошёл к резному креслу, отвечая на обращённые к нему слова и куда больше концентрируясь на ровности собственного голоса, нежели на содержании сказанного, а затем отвлёк себя рассматриванием предметов на столе. Там лежали восковые таблички, свитки, несколько запечатанных писем, доставленных ещё до рассвета, и карта окрестностей Рима, развёрнутая неровно, будто присутствующие не раз тянули её каждый на себя во время спора, проходившего без участия императора. Флавий стоял возле места, предназначенного для августа, не садясь, и мельком позволил себе закончить мысль, обращаясь к префекту претория Плавтиану. Городской префект, расположившийся чуть поодаль, заметно приосанился. Корнелий Руф молча перебирал восковые таблички, однако не удержался от негромкого, интеллигентного хмыканья, напоминая советнику, что пора переходить к основным вопросам. Приск, единственный из присутствующих вызвавший у Геты эмоцию, которую не захотелось скрывать, — растерянное удивление, — расположился в кресле с поразительной уверенностью. И, судя по косому взгляду Плавтиана, не только Гете предстояло узнать причину появления здесь столь нежданного человека. — Объяснишь? — чуть приподняв брови, произнёс молодой правитель, качнув головой в сторону Приска и при этом продолжая смотреть на советника. Следом добавил: — При всём уважении, сенатор. Мужчина, о котором шла речь, приподнял уголок губ, ведь и самого занимал данный вопрос. Приск неспешно склонил голову, давая понять цезарю, что ничуть не оскорблён. Флавий опустился на стул, складывая руки перед собой в небольшой замок. — Взял на себя смелость, мой император, в связи с обстоятельствами и грядущими планами, а также вашим желанием видеть в совете достойных людей, — советник многозначительно посмотрел на Гету, недвусмысленно намекая, что тому следует сделать вид, будто подобный разговор уже состоялся ранее. — Сенатор Приск относится именно к таким людям и способен принести пользу не только в нынешний кризис, но и в будущем. Император несколько раз стукнул указательным пальцем по резному подлокотнику, вынужденно кивая. Расспросить подробнее безусловно хотелось, и Гета непременно сделает это позже, наедине. Выбор советника выглядел... интересным. Сам Приск оказался несколько ошеломлён столь прямым и прилюдным обозначением. Сенатор едва заметно усмехнулся, размышляя, каким образом Флавий собирался использовать его знания теперь и в ближайшем будущем. Префект претория, напротив, удовольствия не демонстрировал. Однако, видя, что август не противится, открыто возражать не счёл необходимым. Новоприглашённый сенатор не внушал Плавтиану доверия, но и врагом назвать того было сложно. Скорее старая антипатия, выросшая из нескольких личных столкновений, не более. — В таком случае... — не закончив фразу, император протянул здоровую ладонь над деревянной поверхностью стола, призывая начать совет. Взгляд при этом продолжал скользить по разложенным свиткам и табличкам, избегая прямого столкновения с кем-либо из сидящих. Первым отозвался городской префект. — Город не успокоился, август. Однако беспорядки уже идут на спад. — мужчина глухо прокашлялся. — Основные районы находятся под контролем. Улицы, ведущие к Палатину, перекрыты и удерживаются. Форумы очистили ещё до рассвета, хотя там вновь собираются небольшие группы. Несмотря на закрытые рынки, люди продолжают сновать по городу, обсуждают случившееся и ждут объявлений. Толпа рассеялась, однако это вполне может оказаться лишь передышкой перед вечером. Караулы усилены. Несколько столкновений произошло утром в Субуре и возле лавок менял, но на данный момент это скорее остаточные вспышки. Народ утомился за ночь. — Предполагаете... возобновление беспорядков? — справившись с дрожью в голосе, уточнил Гета. — Вполне возможно, если не предпринять всё необходимое для успокоения плебса. — Хлебные склады? — вклинился Флавий. — Целы и находятся под охраной. — Акведуки? — Без повреждений. — Тюрьмы? — Охрана усилена. Попытки прорваться были и туда, но безуспешно. — Городские ворота? — Закрыты в связи с внешней угрозой, разумеется. За ними ведётся постоянное наблюдение. Гета вымученно потёр переносицу, вновь косясь на советника. — Весомо пострадало, я бы сказал, немало патрицианских домов. Люди направили свою ярость на... — Власть имущих, — согласился Руф. — На сытых, — внезапно откликнулся Приск. Август перевёл взгляд на него, смутно улавливая отголоски старого разговора, состоявшегося ещё до новостей с сарматской границы. Собственные слова эхом отозвались в внутри: “— Не все способны и должны жить в достатке — Но винить будут нас — за всё, чего им не хватает.” Надо же. Насколько очевидным всё выглядело уже тогда. Он сам произнёс это вслух и всё равно не осмыслил до конца. Очередная ошибка. — Помимо плебса, который легко поднять на беспорядки и который сейчас находится под контролем, существуют и другие, куда более основополагающие вопросы, — ловко перевёл разговор в новое русло Корнелий Руф, прерывая возникшую паузу. — Сенат, — не пытаясь скрыть раздражение, довольно вызывающе произнёс Флавий. Префект претория посмотрел на советника, а затем вновь перевёл взгляд на Гету. — Сенаторы не глупы. Ситуация опасная и требует урегулирования, потому вполне естественно их стремление собраться. — Безусловно. Они не станут медлить ни с планом, ни с... предложениями, — Приск вновь напомнил о себе, встречая внимание советника с едва заметным удовлетворением. — И насколько много им известно? У вас есть сведения? — тут же парировал Флавий. — Я бы начал с того, о чём им не известно, — усмехнулся сенатор. — Те, о ком особенно стоило бы беспокоиться, всю ночь вели переписку. Гоняли своих бедных рабов через весь город, сквозь толпы и караулы. — И откуда вы... — Сенатор Калвисий имел неосторожность поинтересоваться у меня насчёт моих... хм, интересов и предпочтений. — Предпочтений в чём, Приск? Не юлите. — Достоверных сведений о здравии августов у них не было. Во всяком случае, на тот момент, когда я получил послание, — спокойно ответил сенатор, давая понять, о чём именно шла речь. Гета сцепил зубы, ощущая яркий прилив злости, смешанной с негодованием и вновь возвращающимся чувством уязвимости. — Это нам на руку. Была ли информация о ком-то ещё? — Никакой конкретики. Достаточной, чтобы не подставить других. — Разумно, — заметил Руф. — Вероятно, стараются убедиться наверняка, соответственно... — начал Плавтиан, однако закончить мысль не успел. — Доступ во дворец был закрыт, хотя, насколько мне известно, сюда пытались пробраться не только те убийцы, о которых вы поведали, советник. Потому могу сказать, что игры с расстановкой преторианцев — не дело рук... — Игры? — изумлённо переспросил август. — На этот счёт у меня имеются собственные догадки, однако оглашать их без уверенности не хочу. Флавий заметил растущее недоумение цезаря и поспешил пояснить, не желая, чтобы тот вновь погрузился в неприятные размышления. — Охрана была отведена от триклиния, где вы находились, якобы по приказу. По вашему приказу, император. — Но я не... — Определённо это было сделано с умыслом. — Вот же... — Гета не сумел стерпеть и ударил ладонью по столу, однако почти сразу одёрнул себя. Чувства вновь грозили выйти из берегов. — Приск... — указательный палец нацелился на сенатора. — Продолжай. И тот не заставил августа ждать. — Пребывая в неведении относительно покушения, они не станут действовать. Опасаются ловушки. — Кто именно? Есть имена? — чуть повысив тон, настоял цезарь. Приск проявил осторожность, ограничившись слухами, достигшими его ушей. То ли намеренно утаивал часть сведений, не будучи уверенным в том, как сложится судьба императоров, то ли действительно не располагал достоверными знаниями. Сенатор искренне симпатизировал августам и дал это понять Флавию ещё в Колизее. Однако подставляться ради чужих интересов не собирался. Впрочем, внимательно наблюдая за реакцией присутствующих, всё же озвучил донесение собственного слуги. Рабы-посланцы Пизона были замечены у дома Скапуллы. Причём не единожды. В то же время из самого дома мелкой россыпью разбегались прислужники, направляясь в разные части города. Чем не повод для подозрений? Но и не доказательство. Гета опустил взгляд на таблички, пытаясь переварить услышанное и собственные размышления о произошедшем. Отведённая охрана? Сделал ли это Каракалла? Неужели действительно собирался покончить с ним в том триклинии, и виной всему вовсе не яд и безумие? Тогда почему? Какое ещё объяснение могло существовать? Почему? Молодой август на мгновение зажмурился, задавливая подступающие слёзы. Плакать не хотелось. Они приходили сами, как неизбежная реакция на отчаяние. — Войска Акация, — выжал из себя Гета, поднимая куда более важную тему, хотя в действительности лишь пытаясь отвлечь внимание присутствующих. Плавтиан немедленно придвинул к себе карту. — Остаются возле Рима. Около пяти тысяч человек. Лагеря не свёрнуты. Движения к столице нет. Но и признаков расхождения тоже. — Они получили весть о казни? — Несомненно. — Желают мести за своего полководца? — Вероятно. Гета посмотрел на карту так, словно несколько чёрточек на пергаменте могли превратиться в живых людей, стоящих за стенами города с оружием в руках и памятью о казнённом командире. — Ваши предложения? — Наша задача — не допустить штурма. Послания ушли Регулу, легату Реции и легату Норика. Ещё одно письмо отправлено вслед сарматской делегации к наместнику Далмации. Кроме того... есть предложение отправить к людям Акация делегацию для переговоров. Выиграть время. Чтобы говорить с позиции силы, имея рядом легионы, а не полагаясь исключительно на преторианскую гвардию. Руф покачал головой. — Это сработает только в том случае, если другие командующие откликнутся, советник. — Если откликнутся, — негромко добавил Приск. — Нам необходимо разобраться с оппозицией до того, как они решат воспользоваться ситуацией, — оскалился Флавий. — У меня нет причин полагать, что легаты, которым направлены послания, останутся в стороне. Он лгал. Никакой определённости не существовало. — О, тем более один из них приходится вам родственником, Флавий. Весьма предусмотрительный ход, — поспешил заметить Приск. В комнате вновь стало тихо. Плавтиан нахмурился. — Пять тысяч вооружённых людей возле Рима не нуждаются в оправдании, если решат перейти к активным действиям. — Нуждаются, — возразил Руф. — Если хотят оставаться солдатами Рима, а не стать мятежниками. Это было сказано мягко, однако ударило точно в цель. — Письма были отправлены от имени августов, подтверждая, что оба живы и находятся в безопасности, на случай распространения слухов. И от меня лично — тем, с кем я поддерживаю добрые отношения, — дополнил советник. Повязка на ладони императора слегка натянулась, когда пальцы легли на край стола, наконец открывая присутствующим раненую руку. — Хорошо. Как, по-твоему, Флавий, нам следует поступить с... сенаторами, надеющимися на мою смерть? — Это заговор, — произнёс Плавтиан. — И его необходимо задушить в зародыше. Советник взял первую восковую табличку и положил ближе к центру стола. — Здесь доказательства, достаточные для ареста. Рядом легла вторая. — Здесь косвенные улики, которые при нынешних обстоятельствах могут послужить основанием для ареста. Третья заняла место рядом с двумя предыдущими. — А это полный список предполагаемых участников. Те, чьи имена подчеркнуты, вызывают подозрения. Есть слухи. Есть моя уверенность. Но нет доказательств. Приск впервые посмотрел на Флавия с невыразимым восхищением, потому что наконец понял, к чему тот ведёт. — После первых подозрений я начал расширять наблюдение. За деньгами. За перепиской, которую удавалось перехватывать. За посредниками. За вольноотпущенниками, слишком часто появлявшимися у людей, никак не связанных между собой официально. За рабами, которых внезапно продавали или спешно отправляли из города. Здесь сведения о коррупции, мелких и крупных взаимовыгодных соглашениях, влиявших на отток денег из казны. Гета слушал, почти не двигаясь. Флавий продолжил: — Мне было известно о планах Акация. Вернее, существовали серьёзные основания полагать, что оппозиция вскоре начнёт действовать. И если бы всё пошло согласно расчётам, удалось бы схватить не только генерала. Мы сделали бы это куда тише, поскольку нам было известно место предполагаемой встречи. Однако по неясной мне причине Акаций, насколько я понимаю, согласовав всё в спешке, собирался открыть ворота раньше и впустить войска едва ли не в ту же ночь, когда объявил о своём решении. Из-за немедленной, пусть и вполне оправданной реакции августов... — советник тяжело выдохнул. — Мы не успели провести арест так, как планировали. Он ненадолго замолчал, скользнув взглядом по разложенным на столе табличкам. — Возможно, это даже к лучшему. Если бы Макрин не предупредил нас вовремя, солдаты вошли бы в Рим и... — Макрин... — одними губами прошептал Гета. — На данный момент мы имеем Акация в качестве козла отпущения во всех смыслах этого слова. Однако очевидно, что он являлся лишь стороной силы. Все эти люди виновны в заговоре. И у нас остаётся лишь одно преимущество... внезапность. — Предлагаешь провести аресты всех подозреваемых под предлогом угрозы государству? — поражённо осведомился Руф. — Это уважаемые семьи, Флавий. Патриции. Мы не можем без весомых доказательств хватать членов Сената и врываться в их дома. — Нам остаётся найти эти доказательства в кратчайшие сроки. Пока всех не предупредили, — губы Приска тронула улыбка. — Это крайне дерзко, советник. Практически безумие. — И люди ждут обращения, сенаторы, — напомнил городской префект. — И это мы можем использовать в свою пользу. — Глаз Флавия едва заметно дёрнулся, поскольку советник прекрасно понимал, что именно предлагает. — Дадим народу правду. — Какую? — подал голос август, до этого почти не вмешивавшийся в обсуждение. По коже медленно поползли мурашки. — Сорвём овечьи шкуры с некоторых сенаторов и огласим то, что уже доказано. Манипуляции с деньгами. То, к чему они привели. Недостаток продовольствия, задержки снабжения, промедление в решении государственных вопросов и прочие последствия. Покажем, что люди, призванные служить Риму, обкрадывали собственный народ. — Очень рискованно, — вновь заметил Руф. — Мы только что пережили бунт. У нас нет никаких гарантий, что он не вспыхнет снова. Остаётся лишь направить ярость плебса в нужную сторону. Позволить им поверить, что виновные найдены, арестованы и понесут наказание. Что августы являются их защитниками. Народ внушаем. Вам ли не знать? Вы видели, что произошло в Колизее. — Ты осознаёшь, что предлагаешь арестовать уважаемых патрициев по обвинению в измене, не имея доказательств против многих из них? Провести обыски в их домах, которые вполне могут ничего не дать? — Решение принимать не мне. — откинувшись на спинку кресла, Флавий повернул голову к императору. — Вы должны понимать, что последствия могут оказаться любыми. Как в нашу пользу, так и против нас. Но только так я вижу возможность дотянуться до Скапуллы и остальных, кто пока чист, как вода в ручье. Советник выразительно указал на третью табличку.

***

Обсуждения продолжались более двух часов. Несмотря на спешку, овладевшую Малым советом, необходимо было утвердить единый план и действовать строго в соответствии с ним. Без отклонений и разногласий. Сквозь пелену бесконечных дискуссий молодой август, к собственному стыду, оставался самым немногословным. Гета слушал и всё глубже уходил в себя, позволяя мыслям свободно терзать собственную слабость. Осознание чрезвычайности положения ничуть не умаляло страх и неуверенность. Напротив, лишь усиливало их. Всё чаще возникало ощущение, будто он так и останется орудием. Формальностью. Человеком, за которого решения принимают другие. И вместе с тем август чувствовал, что этому необходимо положить конец. Действовать, а не лишь полагаться на сторонников. Глубокий разлад между малодушием и уязвлённой гордыней всё отчётливее отражался на лице, пока не прозвучало: — Стоило перебить их всех гораздо раньше. Гета ухмыльнулся, полный напряжения, прежде чем успел сдержать звук. Члены совета сиюминутно притихли, обращая взоры к императору. Так пристально, что неловкость сама собой поселилась в груди. Молодой правитель сморгнул смущение, так и не разобрав, кто именно произнёс эту фразу, по всей видимости совершенно серьёзно сожалея о несделанном. — Мы не можем распределить преторианцев таким образом, чтобы взять под стражу всех подозреваемых, сенаторы. Тем более при нынешней обстановке в городе, — прервал короткую паузу префект претория. — Некоторым всё равно удастся уйти или предупредить остальных, — согласился Руф. Приск и Флавий замерли, вглядываясь друг другу в лица и ведя немой диалог, чем немедленно привлекли внимание остальных членов совета и самого императора. — Вы ответили на послание Калвисия, сенатор? — наконец произнёс советник. — Дал понять, что мне требуется время для однозначного ответа, — отозвался Приск, намеренно растягивая речь и наблюдая, как на лице Флавия любопытство постепенно сменяется задумчивостью, а затем и едва заметным одобрением. — В таком случае вынужден просить вас об услуге. Постепенное осознание пришло почти к каждому из собравшихся. Даже сам Гета изумлённо приоткрыл рот, когда советник озвучил: — Разнесите весть, требуя безотлагательного сбора Сената в связи с открывшимися вам обстоятельствами. — И что это за обстоятельства? — Предполагаемая кончина наших августов.

***

Каракаллу выбросило из забытья резко, будто тело само решило, что больше не выдержит ни сна, ни вязкой темноты, в которую он проваливался последние часы. Первые мгновения август даже не понимал, где находится. Свет, проникавший сквозь приоткрытые занавеси, ударил по глазам, вынуждая сразу зажмуриться. От этого простого движения боль отозвалась где-то за переносицей — глубоко, неприятно, тяжёлой пульсацией. Во рту пересохло. Язык казался чужим, горло першило, а желудок свело столь внезапно, что Каракалла едва успел повернуть голову в сторону, прежде чем подкатила муторная тошнота. Его не вырвало, однако внутренности спазмировало, провоцируя хриплые, невольные стоны. Он попытался подняться, испуганный собственным состоянием, однако стоило лишь опереться на локоть, как всё вокруг поплыло. Август едва слышно выругался и рухнул обратно на влажные от пота простыни. Из груди вырвалось глухое мычание, пока ладони с силой сдавливали лицо и саднящие виски, словно те пронзили раскалёнными копьями. Странные обрывки событий мелькали под крепко сомкнутыми веками, наслаиваясь друг на друга и лишь сильнее укачивая. Казалось, само ложе кружит где-то в воздухе, не желая замедлиться и облегчить мучительное состояние, напоминавшее тяжёлое похмелье — чрезмерно сильное и совершенно безжалостное. Хотелось пить. Блевать. Выкрутить мышцы, выдрать их из собственного тела вместе с костями, лишь бы отпустило. Голова болела так, что и от неё император избавился бы собственноручно, если бы мог. — Пей... — раздалось совсем рядом, и, надеясь хотя бы немного облегчить страдания, август послушно стал пить, захлёбываясь и давясь. — Он не выпьет всё. — Лекарь предписал два полных киафа, госпожа. — Да он первым удавится, Квинт. Голоса доносились сквозь пелену и непрекращающийся шум в ушах, но Каракалла продолжал глотать, несколько раз прерываясь, чтобы справиться с подступающим рвотным позывом. К счастью, это удавалось. Спустя долгие минуты, а может и часы, стало немного легче. Каракалла уже не способен был различить, сколько именно прошло времени. Помогала и прохладная, напитанная водой ткань, уложенная на лоб. — Необходимо выпить ещё один, — женский голос вновь прозвучал совсем рядом, и желание посмотреть всколыхнуло августа, однако глазницы пекло при малейшей попытке открыть глаза. — Не хочу... — тихо пробормотал Каракалла, медленно отворачивая лицо в сторону, как ему казалось, противоположную источнику звука. — Таково предписание лекаря. Клянусь, я волью это в тебя силой, если потребуется. Столь дерзкое заявление разозлило, пробуждая вполне закономерное желание возмутиться, что он и попытался сделать, отмахнувшись рукой и заёрзав на ложе, несмотря на боль в затылке и висках. К большому сожалению Каракаллы, сил хватало либо на слова, либо на движения, и август строптиво выбрал второе, стараясь попасть по причине собственного негодования. По инерции веки всё же распахнулись, встречая ослепительный, режущий свет. Каракалла тут же ухватился за край покрывала и натянул его поверх рыжей головы, пряча себя целиком. Лукреция поймала себя на порыве хохотнуть в момент, когда император укутался. Подобные капризы указывали, что тому хотя бы капельку лучше, и девушка боялась слишком радоваться, но даже такой мимолётный повод теплом отозвался в солнечном сплетении. После разговора с Флавием — вернее, после той самой вести, которую мужчина решительно отказался произнести вслух, — все чаяния и мысли касательно случившегося на какое-то время растворились, оставляя вместо себя жгучую рану, которую невозможно было ни залатать, ни сшить. Молодой вдове пришлось догнать советника, преградить путь, дабы тот объяснился. Подтвердил. Наверняка. Дал понять, что его молчание истолковано верно. И тот, глядя на девушку, к её потрясению не сумел вымолвить ничего ясного, лишь обезоружив порыв абсолютно беззащитной эмоцией, доселе неведомой, не сопоставимой с самим образом Флавия. Ни один из них не расплакался, лишь кривя лица странным замешательством, словно оба желали огласить правду и вместе с тем оттянуть это мгновение. “— Роды? — несмело прошептала Лукреция, сжимая кулаки. — Яд. — негромко ответил советник и отступил прочь.” Осознав факт смерти, состоявшейся и уже неотвратимой, молодая госпожа на негнущихся ногах вернулась в тень колонны и, опустившись на пол, попыталась справиться с этим знанием. При всей сложности прожитых в Риме и до него лет Лукреции не приходилось терять многих дорогих людей. Впрочем, их у неё почти не было. Кроме отца, давно сгнившего в кургане сарматской земли. И потому потеря подруги, единственной подруги, далась особенно тяжело. И неожиданностью самой вести, и той болью, что пронеслась сквозь сознание и тело — стремительно, остро и неумолимо. — Квинт, оставь нас с августом наедине, — спокойно попросила девушка, утрачивая подобие улыбки. Слуга поставил рядом вторую киафу, наполненную лекарственным настоем, и исполнил просьбу, покидая покои. Оставаясь, как и полагалось, ждать за дверьми.

***

Каракалла почувствовал, как натянулось покрывало, а следом показалась бледная женская рука. Глаза удалось открыть — под тканью свет не казался столь беспощадным, а немногочисленные лучи, проскользнувшие вдогонку за девушкой, не слепили так сильно. Пусть боль никуда и не делась. — Пустишь меня к себе? — мягко поинтересовался знакомый тембр, а за ним возник и облик. Тёмные волосы Лукреции были убраны в тугую косу, местами всё ещё сохраняя влагу после купальни, несмотря на минувшие часы. Лишь одна прядь тонкой волной лежала на лбу, спускаясь вдоль щеки к челюсти. — Вернулась, — удивлённо буркнул Каракалла, часто моргая. Молодая госпожа шумно выдохнула с облегчением оттого, что была узнана, и забралась под покрывало к августу, не встречая сопротивления. Они улеглись практически нос к носу, смешивая дыхание, и просто смотрели друг на друга. Вернее, девушка выжидала, пока август разберётся в собственных мыслях. То, что Каракалла пытается что-то осмыслить, легко читалось по выражению лица. Он продолжал щуриться, затем заулыбался, сменяя искреннюю улыбку хитрым растягиванием губ, будто готовился сказать нечто неприятное, а после вновь застыл, смыкая веки. Как если бы внезапно озарился воспоминанием. — Что-то случилось, да? — голос императора хрипел, особенно на длинных фразах, напоминая, насколько тяжело давалась речь. — Случилось. — Меня тошнит. — Тебе придётся выпутаться, чтобы блевать, Каракалла. Август фыркнул на такое заявление. — Где... Гета? — заплетаясь, проговорил он. — На Малом Совете. — Что-то случилось... Лукреция нахмурилась, реагируя на повторный вопрос, однако мешкать не стала. — Тебе нужно выпить лекарство. — Ты... ты угрожала, что заставишь меня? — Это желание помочь, а не угроза. — Если... расскажешь... то я выпью. — горло царапало, и Каракалла не сумел произнести фразу без запинок. Он действительно выпил вторую киафу, почти не морщась от горьковатой настойки. Лукреции пришлось помочь августу прилечь обратно, поскольку головокружение усилилось из-за полусидячего положения, в которое старший император переместился самостоятельно, крайне неуклюже, по-прежнему удерживая голову под тканью, избегая даже слабых лучей света. Впервые за всю ночь девушка почувствовала подобие расслабления, зыбкого, кратковременного спокойствия, пришедшего во время того, как пальцы поглаживали Каракаллу по прядям, возвращая свежесмоченный лоскут ткани ему на чело. Лукреция не успела понять, как провалилась в дремоту рядом с августом, уперевшись затылком в изголовье кровати, положив ладонь чуть выше его груди.

***

Молодую госпожу разбудило ощущение чужого взгляда, заставляя вскинуться скорее от пережитых тревог, нежели от постороннего вмешательства. — Я прогнал слугу. — гораздо чётче, чем прежде, произнёс Каракалла, сидевший рядом и касающийся пятками ковра у постели. — Должно быть, я уснула вместе с тобой... Ты... Каракалла, как ты себя чувствуешь? Август оставался бледным, со впалыми щеками, однако на них проступил характерный для жара румянец. Корпус заметно покачивался, несмотря на упёртые в простыни ладони. Самыми странными казались глаза. По широко распахнутому взгляду следовало, что светобоязнь отступила. — Пчёлка... — обернувшись, сказал император и потянулся к девушке рукой, дрожавшей от натуги. Лукреция придвинулась ближе, давая трогать себя, и пальцы прошлись по скуле, мазнув всей пятернёй по губам, челюсти, шее, вплоть до ключиц, скрытых под тканью туники. Каракалла смотрел будто бы на неё, но сквозь, пробуя девичье тело на ощупь, убеждаясь, что ему не кажется. — Я убил его? — вдруг надломленно спросил. — Что?.. Нет, нет, он на совете. — девушка сглотнула. — Я не лгала. — Мне снилось, что я убил его, — пояснил Каракалла. Черты молодой госпожи дрогнули, брови изогнулись, выдавая сожаление, которое, быть может, хотелось скрыть, но не вышло. — Тебя отравили. — Он сказал, что Гета хочет... обвинить меня и... — Кто? Каракалла... Лукреция взяла лицо августа в ладони, практически прижавшись лбом к его лбу. В ответ тот повторил жест, накрывая её руки своими. — Быть может, он прав... И стоило... Я не должен был. — Милый, послушай... Гета любит тебя, и он никогда не навредил бы тебе. Ты должен это помнить. Слышишь? Большие пальцы скользнули по тыльной стороне ладони девушки в мягком поглаживании. Голубые, пугающие своей мнимой ясностью глаза казались почти безумными в утреннем свете. Император не спешил откликаться, беззвучно шевеля губами, словно подбирая слова. — Можешь... пообещать мне, пчёлка? — Пугаешь меня, — кое-как не всхлипнув, ответила молодая госпожа. — Я знаю, что виноват... Не спорь, я знаю. И... — Каракалла мотнул головой, едва не вырываясь из тёплых рук. — Я помню... кое-что. — Расскажешь? — Пообещай мне, что ты всегда... будешь любить меня больше, хорошо? Жадное требование человека, очнувшегося от собственных призраков, застало Лукрецию врасплох. По правде, её куда сильнее интересовала причина такого поведения. Тревожила резкая перемена в старшем августе, пусть тот всё так же ощущался физически слабым. И впрямь диковинная ясность, пришедшая будто из ниоткуда. Внимательность с которой Каракалла разглядывал ее, медленно гуляя глазами по девичьему лицу. — Такое нельзя пообещать или контролировать. — Но так будет честно. — Ты действительно пугаешь меня, Каракалла. Тот вдруг рассмеялся — громко, заливисто, почти до нелепости, разрывая зрительный контакт и откидываясь на кровать, распластавшись. Девушка рефлекторно подалась следом, опускаясь подле. — Неправда. Ты никогда не боялась меня всерьёз. Каракалла повернулся на бок, кривясь от спазмов в висках и общей слабости, которая никуда не исчезла. Затем прильнул ближе, касаясь носом подбородка молодой вдовы. — Всё исправлю, пчёлка, — август улыбнулся. — Всё-всё-всё. И оставил прикосновение сухих губ на её щеке.