-49- О незамеченных переменах, вопросах жалости и расставленной ловушке

Periissem nisi periissem. —

(«Я бы погиб, если бы не погиб.») —

Sententia rhetorica Latina (латинская риторическая сентенция).

Едва младший император пришёл в себя, Флавий принял решение перевести всех в покои Каракаллы — из соображений безопасности и из-за более защищённого, по мнению советника, расположения тех помещений. Переместить братьев следовало без лишнего шума, поэтому путь пролегал через внутренние проходы дворца, позволяющие миновать главный выход из триклиния. Если Гета, пусть и пребывая в явной прострации, всё же передвигался самостоятельно, неосознанно удерживая Лукрецию рядом с собой, то со старшим августом дела обстояли сложнее. Поначалу тот лишь отмахивался от попыток Квинта помочь подняться, однако, завидев брата, внезапно спохватился, растерянно и с какой-то явной несуразностью в движениях. Ответная реакция младшего не заставила себя ждать: Гета отпрянул, будто ведомый защитным инстинктом, несмотря на приличное расстояние между ними, после чего поспешил к проходу, не оглядываясь. Сам этот всплеск выглядел бы почти смехотворно, если бы не весь ужас происходящего. По распоряжению Флавия к процессии присоединились несколько преторианцев. Остальным было велено усилить охрану снаружи покоев. Само крыло со спальнями и прилегающими помещениями было значительно проще оборонять благодаря особенностям планировки: внутренним переходам, ограниченному числу входов и выходов, а также удалённости от парадной части дворца. Тем не менее убийца служанки оставался внутри дворца. Или убийцы. Могла ли смерть девушки быть лишь её неудачей, потому что та случайно обнаружила наёмников? Не сходилось лишь одно: по такой логике те находились во дворце уже достаточно давно. Тогда почему до сих пор не атаковали? Флавий не мог принять столь глупое промедление со стороны врагов. Не стали бы. К превеликому огорчению, времени и ресурсов на масштабное разбирательство попросту не было. Покои Каракаллы встретили их тяжёлым полумраком и въевшейся в стены затхлостью. Казалось, благовония тлели здесь слишком долго, не позволяя воздуху избавиться от густого аромата. Квинт принялся зажигать лампы сразу после того, как усадил старшего императора на постель. Лукреция приблизилась порывисто, не вполне отдавая себе отчёт в собственных действиях, чем, по всей видимости, лишь сильнее разнервировала Гету, замершего возле столика с кувшином, ближе к окну, скрытому за плотными занавесями. Вошедший в спальню раньше остальных младший август старательно держался вдали от ложа, сохраняя дистанцию с братом и окружающими, неосознанно прижимая к середине живота раненую, но теперь правильно забинтованную ладонь. Молодой вдове хотелось разорваться надвое, чтобы иметь возможность одновременно быть рядом с обоими. Гета всё ещё не был в себе окончательно, пусть Лукреция и обтёрла слёзы с его лица настолько, насколько смогла. Сделала всё, на что была способна, лишь бы успокоить младшего императора, и это сработало. Однако состояние оставалось шатким. Впервые довелось увидеть Гету плачущим. Разбитым. Напуганным до такой степени, что саму Лукрецию до сих пор потряхивало не меньше. Каракалла беспокоил едва ли не сильнее — во многом из-за состояния, странного даже по его меркам. Кроме вопроса о местонахождении младшего брата, август не произнёс больше ни единого слова. Впрочем, о самом вопросе Лукреция не знала, потому предполагала, что связно говорить тот по-прежнему не способен. Лишь нелепо ёрзал на постели, дезориентированный и не понимающий происходящее вокруг. Даже не возникало мысли, будто, отрываясь от Геты ради помощи старшему, приходится делать какой-либо выбор. Однако стоило бросить взгляд в сторону младшего императора, как стало ясно: тот смотрит укоризненно. От этого остаточная дрожь лишь усилилась. Разум отказывался наталкивать, как следует вести себя после случившегося и правильно ли вообще поступает Лукреция. Однако оставаться простым наблюдателем, когда дело касалось Каракаллы, молодая госпожа тоже не могла. Он сопротивлялся вяло, но упрямо, не узнавая ни того, кто пытается уложить его на подушки, ни причины по которой это делают. Дошло до того, что Каракалла толкнул Лукрецию в плечо, пока та пыталась заставить его лечь. Не сильно — скорее от непонимания. Сквозь бессвязное бормотание продолжал противиться любому воздействию, совершенно не реагируя на обращённые к нему слова. Сандалии Геты шаркнули по мраморным плитам в ответ на этот толчок, однако приблизиться младший император так и не решился. Лукреция не обратила на движение должного внимания. Справившись наконец, молодая вдова уложила Каракаллу на постель. Взгляд невольно задержался на влажных от пота висках, на слипшихся медных прядях, на губах, продолжавших шевелиться в неразборчивой речи. И чем дольше она смотрела, тем отчётливее ощущала, как внутри поднимается нечто, похожее на отчаяние. От бессилия. От невозможности понять, что именно происходит с Каракаллой и как ему помочь. Беспокойство лишь сильнее подстёгивало раздражение, и девушка изо всех сил сдерживала рвущееся наружу желание закричать — на августа, на всех вокруг. Но всё же терпела. — Приведите лекаря, — негромко распорядился Флавий, обращаясь к преторианцу. Понизив голос ещё сильнее, советник уточнил приказ, потребовав сделать всё без лишней суеты и немедленно. Не сообщать никому, по какой причине среди ночи поднимают лекаря. Если тот вообще сумел сомкнуть глаза в разгар беспорядков за пределами дворца. Опочивальня главного врача находилась в дальнем крыле Палатина, поэтому дорога могла занять до получаса. — Он не реагировал и на меня, госпожа, — осторожно произнёс Квинт, закончив с лампами, подходя к кровати. Лукреция не выдержав, шикнула в ответ. Словно была нужна в подобных пояснениях. Обидеть слугу молодая вдова не хотела, однако даже такой краткий выпад принёс некоторое облегчение. Часть негодования всё же вырвалась наружу и рассеялась в плотном запахе благовоний, пропитавшем покои. Каракалла вдруг распахнул веки шире и уставился на неё. Голубые глаза блеснули мутно, ловя огонь масляной лампы. Взор прошёлся по лицу девушки, соскользнул вбок, в явном поиске, покуда не наткнулся на фигуру младшего августа у занавесей. — Ты… — выдохнул Каракалла. Гета сжал челюсти, отводя корпус назад, не желая откликаться. Старший август попытался приподняться. Слуга тут же поспешил удержать его, заметив, как Лукреция на миг растерялась, услышав голос императора. Губы Каракаллы недовольно поджались, однако сил на настоящий рывок не хватило. Дыхание участилось. Раздражение росло из-за возникшего препятствия. — Не трогай... — шумно прохрипел он, возясь спиной по покрывалу. Было очевидно, что Каракалла не осознаёт ни того, где находится, ни происходящего вокруг. Это вызывало гнев, растерянность и потребность сопротивляться. Лукреция на мгновение прикрыла глаза, справляясь с собственными эмоциями, а затем осторожно, без малейшего нажима, положила ладонь на грудь старшего августа. Тот перестал ёрзать и вперился взглядом в девушку. Каракалла моргал спешно, силясь различить, кто находится перед ним. — Что…? — вновь хрипло выдавил император. — Мы в твоих покоях, Каракалла. Тебе никто не пытается навредить... Ты понимаешь? — проговорила молодая вдова, положив ладонь на его щёку. Попыток уйти от прикосновения старший август не предпринял. Напротив, затих и принялся жмуриться, а затем и вовсе тереть правой ладонью один глаз. — Гета? — тише пробормотал он. — Он тоже здесь, — мягко ответила Лукреция, осторожно отнимая от лица руку, которой Каракалла тёр глаз. — Ты плохо видишь? — Я... не знаю. Девушка вздохнула, продолжая поглаживать его по скуле. Гета следил за происходящим без единого выражения, однако напряжение вновь начинало овладевать телом. Младший август понимал, что брат находится в бреду, но ничего не мог поделать с клокочущим внутри испугом. И близость Лукреции к нему лишь усиливала тревогу. Казалось, Каракалла в любой момент снова может выхватить невесть откуда кинжал и попытаться ранить её. Или вскочить с ложа и вновь броситься на него. Фантазия рисовала картины вопреки здравому смыслу, хоть Гета и пытался сохранять спокойствие, как мог. После плача действительно, на удивление стало легче, однако оказавшись рядом с Каракаллой опять, младший не мог подавить страх полностью.

***

Лекарь появился быстрее, чем ожидалось. Не прошло и четверти часа. Дверь распахнулась, пропуская внутрь пожилого вольноотпущенника в простой тёмной тунике, наскоро перехваченной поясом. Следом семенил юный помощник, сгибаясь под тяжестью средних размеров сундука, доверху наполненного лекарственными настоями, свёртками с травами и прочими инструментами, без которых не обходилось ремесло. Флавий тут же перехватил старика, склонившись к самому уху, чтобы сказанное не достигло посторонних. Однако самым отчётливым звуком по-прежнему оставалось трудно различимое бормотание Каракаллы. На появление лекаря отреагировали все: кто-то лишь повернул голову, кто-то проводил вошедших прямым взглядом, но никто не произнёс ни слова. — Вы правы, сенатор... Подобные признаки ему не свойственны, — качнув седовласой головой, заключил лекарь, обращаясь к советнику. — Можно ли узнать наверняка? — не скрывая недовольства, смешанного с настороженностью, поинтересовался Флавий. — То, что вы описали, можно считать либо подтверждением ваших догадок, сенатор, либо общим ухудшением и без того шаткого состояния. Если августу станет легче после некоторых предложенных трав, то я смогу предположить... что ваша теория окажется ближе к правде. — О чём речь, Флавий? — неожиданно отозвался младший август, сосредоточенно сведя брови. Вопрос вынудил советника направиться в его сторону. Старик опустился рядом с Каракаллой и вежливым кивком дал знак Лукреции освободить место возле императора. Затем принялся осматривать старшего августа, из-за чего тот протестуя начал отодвигаться прочь по смятым простыням. — Не... трогай, — зло повторил август уже произнесённую ранее фразу. — Вы, должно быть, не узнаёте меня, господин. Позвольте попытаться помочь. Вы ведь скверно себя чувствуете? — не теряя вежливого тона, настаивал лекарь. Каракалла раздражённо отмахнулся, впрочем попытки отстраниться прекратил. Человек казался знакомым, пусть и не вызывал приятных ассоциаций. От старика пахло шалфеем, оливковым маслом и едким винным уксусом — сочетанием, которое старший цезарь не переносил. — Уберись... не стану я пить ничего, — кривясь, молвил Каракалла. — О, так вы понимаете, кто я, господин. Позвольте прежде расспросить вас о самочувствии, а уже после предлагать что-либо выпить. — Не буду... — Вы сильно жмуритесь. Вас беспокоят глаза? — Печёт... и я не... не могу посмотреть. Каракалла отвечал вяло, превращая речь в сумятицу с долгими паузами. И всё же понимал: старческий баритон ощущается привычным, принадлежащим тому, кто бывал около него ранее. Вольноотпущенник придвинулся ближе. Морщинистые пальцы прошлись по вискам августа, затем коснулись покрытой испариной шеи, отмечая лёгкий жар. Немного помедлив, лекарь взялся за подбородок Каракаллы, требуя открыть рот и показать слегка синеватый язык. Помощник тут же подал влажную льняную ткань. Врач вытер пот с верхней губы императора, поднёс материю к лицу и принюхался, хмуря седые брови. Несколько мгновений спустя старик наконец отпустил до забавности сердитого императора. Тот немедленно отдёрнул голову. — Что он пил? Квинт озабоченно посмотрел на Флавия, после мазнул взглядом по сосредоточенному Гете. — Вино. Разбавленное. Настои для сна. Ничего необычного. — Были ли странности... до сегодняшней ночи? Слуга замялся, собираясь с мыслями. Тех самых «странностей» хватало с избытком, вот только они всегда казались частью самого Каракаллы, а не тревожным симптомом. — Господин впадал в... отрешение чаще обычного. Смущённый неожиданно высокой нотой собственного голоса, Квинт запнулся и с заметной тревогой покосился на советника. — Порой, наоборот, обретал неожиданную ясность. Это не было чем-то новым. Но провалы случались... — Чаще? — Глубже. Гета ответил прежде, чем слуга успел подобрать слова. — Он склонен злиться большую часть времени, вы и сами знаете, но... теперь мне кажется, — младший повёл подбородком, — что брат раньше понимал, где находится. Всегда различал собственное состояние. Лекарь медленно кивнул. — Господин принимал все настои согласно предписаниям главного лекаря? Квинт подтвердил. — Когда впервые были замечены описанные изменения? Гета вперил взгляд в пол. Переживания, внезапное осознание прошлых припадков и попытка осмыслить только что высказанные Флавием догадки об отравлении отразились в чертах младшего августа пугающей гримасой. — Несколько месяцев... Не так давно, если задуматься. — император прикрыл веки, чувствуя, как неприятно щиплет в уголках глаз, и замолчал. Старик принялся раздавать указания помощнику. Тот послушно извлекал из сундука нужные травы, мешочки со смесями и небольшие стеклянные колбочки. Получив очередное распоряжение, юноша занялся растиранием растений в маленькой глиняной чаше, наполняя покои терпким травяным ароматом. Оставшееся в кувшине вино лекарь также потребовал подать. Смочив напитком язык, врач сделал быструю пробу, после чего поднёс сосуд к лицу и глубоко вдохнул аромат. Однако лишь недовольно цокнул языком, не обнаружив в напитке признаков яда. Затем последовал подробный расспрос обо всех недомоганиях за последнее время. Впрочем, ничего по-настоящему необычного выяснить не удалось, если не считать постепенно учащавшихся приступов, о которых рассказал Гета. Свежеприготовленную смесь не без труда удалось влить в вновь беснующегося старшего августа. Для этого потребовалась помощь Лукреции и Квинта. — Горькое, — ворчал Каракалла. — Это ведь лекарство. Дети и то меньше вертятся, боги милостивые. Допивай. — парировала молодая госпожа. Старший август плевался, скрежетал зубами, всем видом демонстрируя отвращение к вязкому послевкусию. Лукреция же оставалась подле ложа, ожидая, пока суета в теле Каракаллы начнёт утихать и тот, как и обещал лекарь, наконец провалится в сон. — Ему нужен сон. Я дал средство, мягкое. Пусть тело отдохнёт. После пробуждения следует принять приготовленные настойки — строго в предписанном количестве. — Будет сделано, как ты предписал, — подтвердил Флавий. Лекарь помолчал, наблюдая за августом. — Если бы передо мной лежал не император, — произнёс старик уверенно, — если бы это был обычный больной с похожими... особенностями, я бы также склонялся к вашей версии, сенатор. Учитывая отсутствие изменений в лечении, могу считать такой приступ чем-то новым. Он необычайно ослаблен. И, простите мою дерзость, воздействовать разумнее всего было именно на него. — Потому что никто не... Вольноотпущенник позволил себе перебить советника. — Потому что у императора Каракаллы и прежде случались вспышки. Бессонница. Подозрительность. Гнев. Провалы памяти. Всё то, что у другого человека сочли бы дурным знаком, при нём списывали на нрав или известный недуг. А когда болезнь известна, господин... люди перестают искать новую причину.

***

Каракалла уснул не более чем через полчаса после принятых лекарств. Впрочем, за пределами покоев опасность никуда не исчезла, и Флавий прекрасно это понимал. Медлить более было нельзя. В свете открывшихся и уже известных обстоятельств дальнейший план вырисовывался постепенно, но всё отчётливее. Одного из своих привратников сенатор отправил прочь из дворца — пробираться сквозь толпы бунтующих с важным донесением для нескольких сенаторов. Помимо этого, к префекту был направлен преторианец с недвусмысленным требованием явиться к рассвету на Малый совет. Пусть люд по-прежнему заполнял улицы, а выкрики рокотом долетали до дворцовых стен, подавить волнения всё же удавалось. Медленно, не без труда, но достаточно успешно для того, чтобы Фульвий смог прибыть на срочный сбор. Оставалось лишь совладать с младшим императором. Не менее важной задачей было добиться, чтобы август не только присутствовал на заседании, но и оказался способен принимать решения и участвовать в обсуждении. Гета всё ещё оставался молчаливым, хотя краткий разговор о возможном отравлении заметно взбодрил его, вынудив хотя бы ненадолго отвлечься от собственных тревог. Выглядел младший август скверно. Воистину скверно. Впрочем, всякий раз, когда советник бросал взгляд в его сторону, император выпрямлял спину и старался держаться ровнее. Ощутимо свободнее в движениях Гета сделался после того, как Каракалла перестал подавать признаки бодрствования. Лукреция подошла ближе и что-то тихо прошептала. Младший коротко хмыкнул и, сохраняя столь же тихий тон, ответил нечто, что немедленно вызвало у молодой госпожи возмущённое: — Взглянул бы на себя. Передвижения оставались ограничены, однако сам Флавий понимал, что предстать в имеющемся виде перед Малым советом император не мог. Потому советник счёл разумным желание переместиться в малую купальню, примыкающую к спальням Каракаллы. Двое преторианцев вместе с Лукрецией и Гетой миновали небольшой внутренний коридор и остались у дверей. Другого выхода из купальни не существовало. На суетливое и вполне обоснованное предложение Квинта призвать хотя бы одного раба, который, как заведено, помог бы с омовением, молодая госпожа ответила решительным отказом. Сам Гета возражать не счёл нужным — или попросту не желал вступать в разговор. Тёплый влажный воздух осел на коже неприятной плёнкой, едва оба переступили порог. Небольшой бассейн темнел под дрожащими отблесками ламп. Над водой поднимались тонкие белёсые ленты пара. В купальне было душно, удручающе тяжело, будто нарочно раскалённое помещение не стремилось подарить телу расслабление, а напротив — лишь сильнее сковывало напряжённые мышцы. Мокрый камень досаждал своим запахом, смешивающимся с тонким ароматом трав, давно впитавшимся в стены. Лукреция принялась разбирать набор масел и принадлежностей для купания, подавляя желание немедленно сбросить липнущую одежду к ногам. Благо тканей, гребней и прочих необходимых вещей здесь имелось в достатке. Ладонь молодой госпожи коснулась серебряного диска с резной рукоятью из тёмного дерева, украшенной несколькими крупными камнями. Полированную поверхность скрывала шёлковая ткань, защищающая металл от влаги и позволяющая сохранить отражающие свойства. — Дай взглянуть, — наконец заговорил император, подходя ближе к девушке, замершей возле подносов с маслами. — Учитывая то, что ты сказал... нам обоим не стоит глядеть на себя и огорчаться. Гета едва заметно повёл уголком губ. — Я не пытался тебя оскорбить. Ты ведь действительно... измотана. — Да что ты? Вот бы сразу так кропотливо подбирал слова. Забирайся в купальню. Только не опускай ладонь в воду. — Сделался совсем глупым, по-твоему? — Чувствуешь себя получше, смею заметить, — молодая вдова всё же не сумела сдержать улыбки. Август без стеснения, но и не без некоторой неловкости принялся расстёгивать кожаный пояс на тунике. Управляться одной рукой было возможно, однако до крайности неудобно, поэтому попытки справиться быстрее лишь замедляли дело и делали происходящее ещё более нелепым. — Нужна помощь? — уточнила Лукреция, уже находясь на опасной грани широкой, почти неконтролируемой улыбки. Смеяться хотелось сильно, раскатисто, до надрыва. По этой причине молодая госпожа старательно смиряла себя, опасаясь, что стоит лишь позволить себе сорваться в хохот — и остановиться уже не выйдет. Ощущение было диковинным. Словно где-то высоко под грудью, в самой верхней части живота, кто-то настойчиво щекотал лёгким пёрышком. Да и в самом деле, действия Геты забавляли, но вовсе не настолько, чтобы вызывать подобное веселье. Император уловил перемену в интонации и повернул к ней насупленное лицо. — Подшучиваешь? — буркнул август. — Не намеренно. Я и сама не понимаю, почему так... — Переживу, если начнёшь смеяться, — после короткой паузы отозвался Гета. — Но только в этот раз. Вместо ответа Лукреция направилась к нему. Подойдя вплотную, всё-таки помогла расстегнуть и сбросить к ногам злополучный пояс. Губы по-прежнему подрагивали, норовя сложиться в усмешку, однако молодая госпожа старательно игнорировала это. Подцепив ткань туники пальцами, потянула её вверх, помогая младшему августу избавиться от одежды. Пшенично-рыжие волосы взъерошились ещё сильнее, когда ткань скользнула по голове. Вскоре император остался полностью обнажённым и теперь терпеливо ждал, пока опустившаяся перед ним девушка возилась с ремешками сандалий на лодыжках. — Отдаю должное, ты держишься стойко, учитывая, насколько несуразно я выгляжу, — произнёс Гета и лишь после понял, что сам не знает, зачем сказал это вслух. — Ты очень взлохмаченный. — Так посмейся уже наконец. — Мне кажется... если рассмеюсь, то не смогу остановиться и заплачу, — честно призналась Лукреция. Щека младшего цезаря едва заметно дёрнулась. Подобной откровенности он явно не ожидал. — Раздевайся. — Давай прежде приведём в порядок тебя. — Мне достаточно было ощущать себя голым... в одежде. Хотя бы телесно давай окажемся в одном положении. Возражать не представилось возможным. Молодая вдова дождалась, пока Гета спустится по каменным ступеням в воду. Тёмная гладь скрыла младшего августа ровно до пояса. Лишь после этого Лукреция поспешно стянула собственную тунику, невольно морщась. Глубокие царапины на бедре, вероятно, вновь были потревожены во время падения в толпе. Часть содранной по новой корки отошла, пропитывая ткань кровью, смешанной с сукровицей. Боль прокатилась неприятной волной вдоль всей внешней стороны ноги. Из груди вырвался короткий писк. Следом отозвалась раненая рука — покалыванием, которое будто решило напомнить о себе вслед за остальными повреждениями. До этого Лукреция успела забыть о ней почти на целый час. — Что с ногой? — удивлённо вскинув брови, спросил август, пристально вглядываясь в фигуру девушки у бортика купели. — Царапина. — Откуда? — Добраться сюда в разгар бунта не так просто, знаешь ли. — Из-за меня?.. — поражённо прошептал Гета. — Из-за крутых холмов, — невозмутимо отозвалась молодая госпожа.

***

Расположившись на бортике купели, Лукреция сосредоточенно обтирала влажной тканью лицо августа, притянув его между разведённых ног. Перебинтованная мужская ладонь покоилась поверх здорового бедра, предусмотрительно не соприкасаясь с водой. Гета стоял покорно, терпя прохладные прикосновения ткани к векам и скулам. Молодая госпожа старательно смывала остатки чёрной сурьмы и теней. Тёмные разводы расползались по коже, вынуждая вновь смачивать ткань и повторять всё сначала. Раз за разом. Пока лицо не очищалось полностью. — Не двигайся, — серьёзно произнесла девушка, когда Гета, отмечая царапины и на её ладони, попытался разглядеть их внимательнее. — Я не двигаюсь. — Ты крутишься. Август ощутил привычную потребность брякнуть что-нибудь резкое. Даже набрал побольше воздуха, втягивая негодование через нос. Заметив этот жест, молодая госпожа тут же сместила ткань к его губам и с показной важностью принялась растирать их, словно именно там обнаружилось особенно упрямое пятно. Пыл августа, на удивление, такой манёвр поумерил, и тот расслабил черты, действительно переставая двигаться. Зато младший август оставил за собой право разглядывать Лукрецию вблизи. Наблюдать, как тени ложатся на тёмные, не слишком густые ресницы. Как скользят по поглощённому занятием лицу. Как влажная ткань движется в тонких пальцах. И лишь в этот миг Гете вдруг показалось совершенно очевидным, что она настоящая. Реальная. Возникшая будто из ниоткуда. И теперь умывающая его так же, как когда-то, в далёком детстве, это делала мать. Следом за столь очевидным откровением пришёл стыд, непрошено поднимаясь невидимой змеёй к кадыку и мешая сглотнуть вязкую слюну. Гета рефлекторно сжал больную ладонь, дёрнувшись одновременно и от внезапной рези под тканью, и от чувства, стиснувшего горло. Взгляд немедленно скользнул в сторону. — В чём дело? Я почти закончила, — недоумённо произнесла девушка, склоняя голову набок. Молодая госпожа коротко метнула глаза на повязку. Та оставалась в порядке, однако мимолётное движение руки Лукреция всё же ощутила. Никаких объяснений не последовало. Младший август выдержал паузу, прежде чем вернуть лицо в прежнее положение и вновь посмотреть на девушку. Эмоцию, таившуюся в карих глазах, прочесть было трудно. Гета снова походил на себя самого несколькими часами ранее — отстранённого и горького. — Ты... считаешь меня жалким? — едва различимо спросил он. — Все мы иногда... сдаёмся в каком-то смысле. Так происходит потому, что мы живые люди. — Я не просто человек. — Ты не перестал быть императором оттого, что расплакался. — Я не это спросил. Лукреция мягко улыбнулась, против собственной воли. — Мне жаль тебя. И жаль, что всё так случилось. Но я не считаю тебя жалким. — Это одно и то же. — Вовсе нет. Думаешь, я тут тебя ополаскиваю по какой причине? — Из жалости. — Бестолочь. — Не понимаю. — Это потому, что ты бестолочь. Гета оттолкнулся от бортика, хмуря брови так сильно, что между ними залегла глубокая складка. — Не разговаривай со мной так. — Вернись на место. Или предлагаешь мне ловить тебя по всей купели? Почему правда, которую ты хочешь знать, злит тебя, когда наконец её добиваешься? Каждый раз. Что мне нужно было ответить, чтобы удовлетворить твою гордыню? — Прекрати перекручивать. Устало прикрыв веки, молодая госпожа глубоко вдохнула. — Жалею я тебя, потому что ты дорог мне. И я скорее растеряна из-за всего произошедшего, чем вижу тебя в каком-то другом... жалком, как ты выразился, свете. Я... — Лукреция запнулась, почувствовав, как голос начинает ломаться, уходя в непривычно высокую интонацию. — Просто рада, что ты жив. Наступила тишина, нарушаемая лишь плеском воды о каменные бортики. Гета вернулся к ней, вплотную прижимаясь грудью, животом и бёдрами к внутренней стенке бассейна. Молодая госпожа обвила плечи августа руками, медленно огладив ладонями спину, пока не остановилась на лопатках. Пальцы второй руки скользнули во влажные рыжие пряди на затылке. Хотелось спрятать собственные чувства и непрошеные слёзы, подступавшие всё ближе. Гета невольно помог в этом, обнимая за талию и утыкаясь кончиком носа между её обнаженных грудей. Внезапно хватка на талии усилилась. Август порывисто дёрнул девушку вниз, заставляя Лукрецию с шумным всплеском приземлиться на тёплую кладку бассейна. — Повязка! — только и успела выкрикнуть она, вскидывая взгляд к высоко поднятой раненой ладони Геты. Лунный свет облизал спину императора, скользнув вдоль правой лопатки и зацепив пальцы молодой госпожи, крепко прижатые к коже. И прежде чем Лукреция успела издать ещё хоть звук, молодой август прижался губами к её губам, проталкиваясь языком в слегка приоткрытый от изумления рот. — Я хочу... ты... — Гета путался в словах. Прервав поцелуй, тяжело дышал, манерой речи неожиданно напоминая старшего брата. — Нельзя... намочить повязку. — Абсолютно обескураженная девушка вторила рваным дыханием и не нашлась, что ещё сказать. Бедро неприятно щипало от тёплой воды. Август потянул её за собой, направляясь к ступеням и попутно касаясь поцелуями ключиц, шеи и скул. Он спешил выбраться из бассейна с такой поспешностью, будто все переживания последних часов внезапно свелись к единственному искреннему желанию. Ведь Гета попросту не имел представления, как реагировать. Что сказать ей? Как объяснить то, что чувствует? Никогда прежде младший август не ощущал себя одновременно настолько жалким и настолько по-животному трепетным. Всё свелось к одной точке. Будто если не возьмёт её немедленно, она не поймёт, насколько он в ней нуждается. Как он благодарен за то, что Лукреция рядом. Наконец-то рядом. Что плачет оттого, что ему больно. Что прижимала к себе, когда становилось совсем плохо. И что, несмотря на всю его слабость, он всё ещё дорог ей. По-настоящему важен. Не выдержав более, Гета пропустил девушку вперёд, позволяя подняться на несколько ступеней — ровно настолько, чтобы ягодицы показались над водой, — а затем навалился сверху, вынуждая упереться коленом в выемку ступени. Август забылся, положив перебинтованную ладонь на её спину и оставив там, пока здоровую поднёс к губам, сплюнул на неё и затем провёл влажной ладонью по собственному члену, а следом — по промежности девушки. Лукреция не отстранилась. Найдя опору в верхней каменной кромке, лишь повела бёдрами назад. Член входил медленно, с терпимым неудобством из-за недостатка смазки, однако и Лукреция, и сам Гета стерпели, не торопясь с дальнейшими движениями. Пусть самому августу хотелось двигаться гораздо быстрее. — Я рад. Тоже рад, что жив, — прошептал он, оставляя мягкий поцелуй на задней стороне шеи молодой госпожи.

***

Макрина разместили в гостевых покоях до дальнейших распоряжений советника. Прямых, равно как и косвенных, доказательств вины ланиста не существовало, однако Флавий всё же счёл разумным держать того под присмотром до прояснения ситуации. Мёртвая служанка, доверенный слуга, запертый в подвале, — всё это плохо вязалось с представлением о наёмниках Скапуллы, сложившимся у советника за долгие годы наблюдений за сенатором и его людьми. Исходя из известных фактов, вырисовывалось лишь два возможных объяснения: либо Макрин действительно не замешан и мог увидеть нечто подозрительное, либо ведёт собственную игру. Обнаруженный возле двух императоров в тот миг, когда один пытался зарезать другого, ланист вполне мог намереваться предпринять что-то ещё. Но что именно? Когда Флавий вошёл, встречая фигуру Макрина, который сидел возле низкого стола, небрежно вращая в пальцах пустой бокал. Сквозь полуоткрытые ставни внутрь проникал тусклый свет ламп из дворцового коридора, ложась бледными полосами на мозаику пола. Вид ланист сохранял относительно расслабленный, почти вызывающе уверенный в собственной невиновности. Сенатор едва не счёл такую позу высокомерной, однако не стал начинать разговор с жёсткого допроса. — Быть может, сенатор, вы всё же объясните, чем заслужены подобные меры предосторожности в мой адрес? — сиюминутно высказался Макрин, не позволяя советнику первым начать разговор. В иных обстоятельствах подобная заносчивость наверняка позабавила бы Флавия. Однако сейчас было не до того. Предъявить ланисте в самом деле нечего, но и уверенности в его непричастности не имелось. Тот без труда объяснил своё присутствие в триклинии простой попыткой оказать помощь. Отодвинув в сторону сам факт попытки братоубийства во дворце, советник мысленно вернулся в Колизей, где был положен отсчёт началу бунта. Без сомнения, за последние месяцы Макрин заметно сблизился со старшим августом, однако интуиция настойчиво подсказывала Флавию: что-то здесь не сходится. Спокойствие ланиста в первые мгновения ропота толпы. Размеренные шаги прочь от императорской ложи в кульминационный момент. Увы, тогда происходящее оказалось настолько ошеломляющим и эмоционально насыщенным, что советник не придал значения чужой манере держаться. На арене Макрин производил впечатление человека беспечного и удивительно невозмутимого. Воспоминание могло бы так и остаться незначительной деталью, если бы не нынешняя беседа. Сейчас, несмотря на браваду, Флавий буквально кожей ощущал: показная уверенность, нарочито расслабленная поза и сам тон собеседника скрывают едва заметное напряжение. Незначительный контраст. — Рассматривай эти временные неудобства как меру предосторожности, — спокойно отозвался сенатор. — О, так меня заперли из соображений безопасности? В таком случае остаётся лишь выразить благодарность. Могу ли я узнать, всё ли в порядке с августами? — Отчасти. Лучше, чем могло бы быть. Макрин невесело усмехнулся и плавным движением отставил серебряный кубок. Плечи ланиста заметно расслабились. — Это радует. Судя по тому, как за стенами стихают крики, полагаю, волнения тоже постепенно удаётся усмирить? — Расскажи, что произошло в триклинии до моего прихода. — Вы появились там почти одновременно со мной. — Подробнее. — Так всё-таки намерены в чём-то меня обвинить? — Судя по тому, как старательно ты уходишь от ответов, сам напрашиваешься на подобные подозрения. — Ммм... — задумчиво протянул ланист, проведя большим и указательным пальцами по подбородку, покрытому короткой седеющей щетиной. — Просто пытаюсь понять ваши противоречия. Вы говорите о мерах безопасности, следовательно, существует некая угроза. Хотелось бы узнать, какая именно... грядёт? И вместе с тем задаёте вопросы так, будто ведёте допрос. — Не в твоих ли интересах ответить на мои, как мне кажется, весьма простые вопросы? — парировал Флавий, с трудом сдерживая раздражение. Будь советник в лучшем расположении духа, церемониться столь долго он бы не стал. — Императоры слегка повздорили, ничего необычного, а затем разошлись по своим покоям. Моё присутствие также стало тяготить августа Каракаллу, поэтому я предпочёл удалиться в дальнюю комнату. Там, к слову, можете обнаружить один из недочитанных мною свитков, — Макрин с лёгкой игривостью пожал плечами и после короткой паузы добавил: — Поэзия приносит успокоение в беспокойные часы. — Продолжай, — упрямо вернул разговор в нужное русло советник. Замечание вызвало у ланиста едва заметный взлёт бровей. — Отдалённые крики... Мне показалось, что среди них я различил голос императора Геты. Это привлекло моё внимание, и я последовал на звук. Как выяснилось, опасность действительно существовала, однако я и представить не мог... — Из-за чего произошла ссора между цезарями? — Насколько я понял, причиной стали разногласия относительно решений, принятых в Колизее. — Ты находился рядом и не знаешь точной причины? — Разговор вёлся довольно тихо. До меня долетали лишь отдельные обрывки фраз... Что-то вроде: «Не смей такое говорить». Флавий с трудом подавил желание скрипнуть зубами. С каждой новой репликой черты ланиста вновь приобретали прежнюю невозмутимость, будто вся беседа нисколько того не тревожила. — И ты пришёл именно в тот момент? — Когда один брат пытался заколоть другого. Верно. — Своевременно. — Чистое везение, что и вы подоспели. В одиночку я мог не справиться. — Неподалёку от триклиния обнаружили тело служанки. Учитывая твой, как следует из рассказа, тонкий слух, быть может, тебе довелось услышать её крик? Или заметить что-нибудь ещё? Вот оно. Флавий намеренно откладывал вопрос о рабыне, рассчитывая использовать его как неожиданную проверку. Чуть приподнятые уголки губ Макрина дрогнули и опустились. Перемена была настолько незначительной, что её легко можно было бы упустить, не находись собеседники друг напротив друга. Брови ланиста медленно поползли вверх, сменяя прежнюю самоуверенность показным удивлением. Однако этого оказалось достаточно. Кратчайшая заминка. Едва заметное промедление с ответом. Холодный отблеск, мелькнувший в глубине тёмных глаз. Этот ушлый хитрец знал о служанке. И притворялся. — Во дворце убийца? Какой кошмар... Теперь мне, по крайней мере, ясна причина моего пребывания под стражей, сенатор. Простите мою дерзость, вы лишь оберега... — Достаточно, — произнёс Флавий, выставляя ладонь вперёд, и неспешно направился к дверям. Макрин с безукоризненной вежливостью склонил голову. — Надеюсь, душегуба удастся схватить до рассвета, — скромно добавил ланист. Советник замер у дверного проёма. Короткий разговор вновь прокручивался в памяти. Внутреннее убеждение никуда не исчезло: теория о тайной игре Макрина казалась верной. Вот только добиться чего-либо пустыми расспросами не выйдет. Оставалось лишь надеяться, что боги сами помогут разрешить эту задачу. Впервые за долгое время Флавий был готов вознести им благодарность столь же щедро, как в старые дни приносил жертвы на алтарях Капитолия. — Надеюсь, каждый из нас переживёт эту тревожную ночь. Их взгляды встретились, на краткое мгновение обнажив то, что так и не было произнесено вслух. Под тогой ланиста, за вежливыми улыбками и осторожно подобранными словами угадывался беспросветный голод недоценённого хищника, и сенатор лишь мог уповать на то, что ловушка сработает. Duas aves, una sagitta. Иначе хлопот прибавится.

***

Дворец постепенно перекрывали. Хозяйственные проходы и служебные выходы один за другим брали под охрану преторианцы, а прислугу заранее согнали в отдельные помещения под надзор старших рабов и управляющих. Приказы Флавия исполнялись старательно, однако далеко не так быстро, как хотелось бы советнику. Несколько слуг подтвердили, что часть дворцовых рабов ранее перевели в другие крылья по распоряжению августов. Якобы августов. Подтверждения от Геты Флавий так и не получил, намереваясь вернуться к этому вопросу позже, когда младший император перестанет напоминать молчаливую тень самого себя. Впрочем, и показания прислуги мало помогали делу. Люди путались в собственных словах, нервничали, перебивали друг друга и выглядели совершенно растерянными. К счастью, осведомитель советника продолжал собирать разрозненные сведения среди рабов и вольноотпущенников дворца. Постепенно удалось выяснить, что отсутствуют четверо слуг, которых никто не видел уже несколько часов. Особое внимание привлекла одна деталь. Вернее, туника. Один из предметов одежды принадлежал пропавшему рабу и был украшен небольшим вышитым узором — подарком от служанки, происходившей из того же народа. Орнамент был скромным, но достаточно приметным, чтобы запомниться. Именно этот узор неожиданно всплыл в показаниях одного из юных рабов. Паренёк уверял, что видел мужчину в тёмной одежде, направлявшегося к кладовым. В полумраке удалось разглядеть лишь край туники с тем самым узором. Однако после расспросов других слуг и сопоставления свидетельств преторианцами выяснилось любопытное обстоятельство. По описанию фигуры и походки незнакомец совершенно не походил на настоящего владельца одежды. И в тоже время, подобные наблюдения легко было списать на нарастающую панику среди запертой во дворце прислуги. С поисками не медлили. Пока Флавий беседовал с ланистом, обнаружили ещё одно тело — его аккуратно уложили в тени дальней лестницы, ведущей к служебным помещениям. Тем не менее новых попыток нападения не последовало. Время текло. Советник несколько раз лично удостоверился, что с императорами всё в порядке. Равно как и с теми, кому была отведена роль приманки. Особенно с Макрином. Неужели убийцы поняли, что добраться до цезарей не смогут, и решили отступить? Или всё же сумели незаметно покинуть Палатин прежде, чем оцепление замкнулось окончательно? Склонившись над разложенными на столе пергаментами, Флавий вновь перебирал показания рабов, когда до слуха донёсся приглушённый шум. Советник невольно замер. Сначала послышались торопливые шаги. Затем чей-то окрик. Следом — возня. С каждым мгновением шум нарастал. Флавий мгновенно поднялся и покинул небольшую комнату, где готовился к предстоящему Малому совету. Полы тоги взметнулись вслед за резким шагом, пока советник быстро преодолевал освещённые масляными светильниками коридоры. Когда удалось добраться до нужного помещения, двери уже стояли распахнутыми настежь. Один из стражников лежал на мозаичном полу, зажимая рассечённое плечо. Между пальцами сочилась кровь. Второй отчаянно пытался удержать человека в одежде слуги, однако тот вырывался с неожиданной яростью, размахивая коротким клинком и вынуждая преторианца отступать шаг за шагом. Но пропало четверо слуг. А значит... — Проверить ланиста! — резко бросил Флавий, уже сворачивая в сторону гостевых покоев. За спиной загрохотали подкованные сандалии преторианцев. До нужного крыла добрались почти бегом. Вход встретил их двумя телами. Преторианцы лежали поперёк прохода в тёмных лужах крови, словно пытались загородить дорогу до последнего вздоха. Из-за дверей доносился лязг стали. Не раздумывая ни мгновения, сопровождавшие Флавия воины рванули внутрь. Один из самозванцев уже лежал посреди покоев, распростёршись на спине в украденной тунике слуги. Под телом медленно растекалось тёмное, уродливое пятно. У дальней стены наёмник почти вжал Макрина в каменную облицовку. Короткий клинок давил вперёд, однако ланист удерживал руку противника с удивительной силой, буквально не позволяя острию добраться до горла. В другой ладони находился гладиус, очевидно отобранный у убитого нападавшего, противник перехватил кисть свободной ладонью, блокируя возможный удар. Рукав Макрина был распорот до ключицы, смоченный в алых струях свежего увечья. И всё же выглядел мужчина не испуганным, скорее ожесточенным. Преторианцы немедленно навалились на наёмника, выбивая из рук оружие и оттаскивая прочь. Тот ещё пытался вывернуться, рванулся всем телом, едва не увлекая за собой одного из воинов, однако натиск оказался слишком велик. Стоило хватке ослабнуть и между противниками появиться хоть несколько шагов пространства, как Макрин стремительно подался вперёд. Клинок сверкнул в свете ламп, описав резкую дугу, и рассёк горло нападавшего прежде, чем Флавий успел открыть рот для приказа остановиться. — Он был нужен живым, — гаркнул советник, не сумев скрыть прорвавшуюся в голос злость. — Использовали меня как приманку, сенатор? — столь же резко отозвался ланист. Несколько мгновений потребовалось Флавию, чтобы взять себя в руки. Раздражение не исчезло, однако тон стал размереннее, почти насмешливым. — Смеешь обвинять после того, как мы спасли тебе жизнь? Макрин подавил оскал и демонстративно отбросил гладиус. Несмотря на попытку вернуть привычную бесстрастность, последствия боя отдавались дрожью в пальцах. Грудь тяжело вздымалась, мышцы оставались натянуты, а багровая жидкость плавно стекала по рассечённому предплечью к запястью, падая густыми каплями вниз. Впервые за весь вечер перед Флавием стоял не обходительный ланист и не приближённый императора. Бывший гладиатор. Избежал смерти и в этот раз.

***

В некотором роде раздосадованный Флавий залпом осушил половину кубка разбавленного и заранее проверенного вина. Советник и сам понимал, что после всего произошедшего подобная осторожность рискует перерасти в настоящую паранойю. Однако, впереди ожидали дела куда неприятнее. Предстоял допрос единственного выжившего наёмника из числа схваченных этой ночью. Четвёртого и последнего обнаружили вскоре после нападения. Осознав, что вырваться из оцепления не удастся, тот успел опрокинуть в себя небольшую склянку с ядом и забился в судорогах прямо в руках преторианцев. Лишь одному не удалось ни скрыться, ни свести счёты с жизнью, потому уйдёт из жизни пленник куда более изощрённым образом. Каким именно — сенатор решит позже. Но случится это ещё не скоро, ведь впереди их ожидала долгая беседа. Пожалуй, единственное, что приносило Флавию удовлетворение, заключалось в другом. Неважно, удастся вытащить из убийцы хоть слово или нет — Скапулла останется в неведении. Именно так, как и было задумано.