II.

В конце концов, все наладилось, и месяцы и годы пролетали мимо них с невероятной скоростью. Несколько дней назад они праздновали пятнадцатилетие Гермионы. Вернее, Гермиона его праздновала с семьей и своими этими Роном Гризли и Гарри Пропером, а Тома заперла в приюте Коул за то, что он выбил дерьмо из одного местного выпендрежника, а скрыться не успел. За последние два с лишним года Том привык к этим двум обезьянам, но не более. Их было можно терпеть, но в основном он настаивал на том, чтобы Грейнджер проводила время с ним одна, без лишнего прицепа за спиной. Он ждал ее перед домом, рассеянно попинывая камушки на асфальте. На сердце было тяжело, потому что в последнее время жизнь казалось как-то... сложнее. Не то чтобы она всегда была больно простой, но на днях Том кое-что узнал о своей семье, и теперь к внешним сложностям прибавились и душевные. И ему нужна была Гермиона. Очень. Некуда было деть всю ту растерянность, что он испытывал. С возрастом он понимал, что Грейнджер сильно фильтровала его несдержанность и импульсивность, впитывала все то дерьмо, которым исходился Том, а потом обрабатывала это во что-то чистое и не такое болезненное. — Буду вечером, ма, — раздался девичий голос в стороне, и Том поднял голову к входной двери дома Грейнджеров, глядя на поправляющую ворот джемпера Гермиону и провожающую ее мать. — Повеселитесь там. Том, будем ждать тебя на ужин сегодня! — крикнула ему Хелен из прохода. — Обязательно, — Том помахал рукой женщине и внутренне чуть сжался от неловкости. Он столько лет был постоянным гостем в этом доме (у него там даже собственная кружка была), а все равно в груди что-то щемило. Он старался не проецировать образ собственной матери на миссис Грейнджер, но, увы, иногда это получалось само собой. Гермиона еще раз одернула джемпер, и ему вспомнилось, как она тщательно подходила к своему внешнему виду. Не в смысле каких-то излишеств и навороченного ухода, но ей нравилось, чтобы одежда всегда выглядела на ней идеально. Однажды Тому пришлось даже побывать у нее на тренировке по фигурному катанию, и даже там она постоянно все на себе поправляла, чтобы ни одной складки не было на ее эластичном купальнике с оборками. Из спорта она, к слову, ушла, и ушла болезненно: половое созревание не прошло для нее бесследно. Тренер начала замечать, что с таким телосложением, как у Гермионы, дальше двойных прыжков она не продвинется. Под этим подразумевались довольно высокий для ее возраста рост и якобы слишком... округлые бедра. У профессиональных спортсменок фигуры были худощавые, без излишних изгибов. Гермиона тогда надолго замкнулась в себе, начала одеваться в мешковатые вещи, чтобы по максимуму закрыть тело. Хотя Том не видел в ней ни одного изъяна. Не то чтобы он об этом много думал, конечно... — Куда идем? — Гермиона чуть обошла его и развернулась к нему лицом, шагая по тротуару спиной вперед. — Хотел кое-что посмотреть кое-где, — уклончиво ответил Том, засовывая руки в карманы потрепанных джинсов. — Информативно, — коротко вынесла вердикт Грейнджер и пожала плечами, снова занимая место по его правую руку. Они шли молча, лишь однажды несерьезно поругавшись, потому что Гермиона первой заметила желтую машину и зарядила ему кулаком по плечу. Шли, шли, шли, пока не дошли до местного кладбища. — Я же не могла настолько тебе надоесть, — с сухостью в голосе прокомментировала Грейнджер, не выдавая особого удивления. — С чего ты решила, что не могла? — так же без эмоций ответил Том. Для них было в норме говорить с необыкновенно серьезными лицами какую-то несерьезную чушь и подкалывать друг друга. Людей вокруг это вводило в заблуждение, но никого из них двоих люди вокруг не волновали. — Ладно, в следующий раз сделаю вид, что не увидела желтую машину. — Это я просто делаю вид, что не вижу их, потому что если я тебя ударю — ты в асфальт воткнешься. — Я что, зря передние зубы отращивала, чтобы не суметь тебе лицо отгрызть? Том не выдержал и фыркнул от подступающего смеха. За последние пару лет Гермиона хорошенько поднатаскала себя в самоиронии. — Ладно, серьезно, зачем мы пришли на кладбище? — Увидишь. Спустя минут пятнадцать ходьбы между могилами и внимательного разглядывания имен вокруг, Том наконец остановился перед одной. В этой части кладбища не было ни мемориалов, ни навороченных надгробий, территория была не особо ухоженная. Потому что здесь хоронят беспризорников, бездомных, у кого не было при жизни ни семьи, ни имущества, ничего совсем. Здесь лежала его... Сознание запнулось на самом важном слове. Том смотрел на криво выгравированные буквы, будто заглядывал в бездну. Меропа Риддл. Никаких дат, никаких эпиграфов. Словно она и не жила никогда, а могила — фальшивка. Надгробие хлипкое, чуть накрененное, поеденное временем. Гермиона рядом молчала. Том чувствовал ее плечо своим собственным и не чувствовал одновременно. Внутри было до того пусто, что его будто засосало в эту пустоту. Время, казалось, остановилось, молекулы вокруг прекратили свое движение. — Том, это..? — начала Гермиона свой вопрос, но запнулась на середине. — Она меня родила. Вот и все. Она его родила, ничего более. А Том остался в приюте. Она его родила, но она его не прикладывала к груди, не учила считать и писать, не обнимала, не готовила ему ужинов, не покупала ему игрушки и книги, не ругала за некрасивое сидение за столом, не кормила его друзей, ни хера она не делала. Только родила и бросила. Тому пятнадцать, и ему не понятно, почему именно он и за какие ее грехи он отдувался теперь, когда она умерла. Не помня себя он с абсолютно нейтральным лицом отошел чуть в сторону, подхватив попавшийся на глаза огромный булыжник, а потом приблизился к надгробию и начал как одуревший бить по нему этим булыжником. Он старательно бил прямо по буквам, по этому пустому бесполезному имени, не замечая, что пальцы тоже бьются по обшарпанному камню. Том смотрел, как отваливаются от надгробия кусочки, будто известняк, и бил, бил, игнорируя боль в руке и почти сорванные ногтевые пластины. — Том, не надо, не нужно так, нет, — шептала где-то в стороне Гермиона, пытаясь схватить его за руку и при этом самой не получить булыжником по кисти. — Перестань, прошу тебя, ну же... Том хотел встать и допинать эту пародию на надгробие, выкорчевать его из земли, но Грейнджер все же схватилась за его локоть и отдернула к себе, потянув всем своим весом. Том от неожиданности накренился назад и упал на задницу, тяжело дыша. — Ну же, давай сюда, — булыжник оказался отброшен куда-то в сторону с громким стуком, а Гермиона села на колени сбоку, обнимая его двумя руками вокруг плеч. Они оба тяжело дышали, а Том так и остался смотреть на изуродованный кенотаф, глядя на почти стертую с него гравировку. Она его родила. Эта женщина его родила. Он даже не понимал, что это значит. Он вылез из нее? Она его любила? Хотела, чтобы он родился, или нет? Какой была? Ему казалось, что он просто появился из ниоткуда, но его родила женщина, кровью от крови которой Том являлся. Кто-то должен был быть к нему привязан, но он был один всю жизнь. Как? Почему? — Уверена, что она тебя любила, Том, — с дрожью в голосе говорила Гермиона, растирая его плечо ладонями и прижимаясь ко второму головой. Он чувствовал как щекочут его щеку кудряшки, но сил отодвинуть их не было. — Не злись на нее, не злись... Она просто не успела, но очень любила, я это знаю. Не злись... — И какой в этом толк? — хрипло отозвался Том, не в силах больше держаться прямо. Он расслабил плечи и тут же ссутулился, почти растекаясь в лужу в девичьих руках. Грейнджер тут же покрепче его обхватила, так и сидя лицом к его боку. Он чувствовал, как крепко тонкие пальцы впиваются в него, как она терлась губами и щеками о его плечо, хотя сама чуть не плакала. — Я не знаю, какой в этом толк, — шепнула она, — но знаю, что и без нее тебя есть кому любить. И есть кому за тобой приглядеть ради нее и ради тебя. Том сглотнул, переваривая эти слова. Отчего-то они ощущались застрявшей в очень прочном стекле пулей, от которой в стороны шли тысячи и тысячи трещин, разукрашивая стекло в причудливые острые узоры. Повернув голову, он без единой мысли в голове уткнулся лбом в лоб Гермионы и закрыл глаза. Может быть, та женщина не позаботилась о нем, но рядом была другая, которая заботилась.

***

В их предпоследний год в школе и Тому, и Гермионе пришлось туго. Программа ужесточилась, а впереди маячило размытое будущее, знаменовавшее изменения. Оба без устали учились, вынужденно подавались в разные кружки, записывались в волонтерские программы и бесконечно занимались разной чушью, которая могла бы добавить им баллов при поступлении. Тому был нужен полный грант, и статус сироты мог бы ему хоть раз в жизни помочь, но и Гермиона целилась туда же: обременять родителей ей не хотелось.   — Я думаю об Оксфорде или Кембридже, — заикнулась она как-то раз, когда они валялись в ее спальне после очередного убойного дня, уставшие и физически, и морально.   Мягкий светлый ковер под их телами будто засасывал, и так хотелось прямо на нем и уснуть, желательно суток на пять, не меньше. Из маленькой портативной колонки лилась почти вводящая в транс музыка — какой-то андеграундный нойз-рок, любимая группа Тома. Он любил копаться в никому не известном искусстве, а потом мог часами рассказывать Гермионе про какого-то нового исполнителя, показывать ей их альбомы, и они вместе разбирали все метафоры, что находили в текстах. Гермиона очень любила такие вечера, когда они могли до одури пялиться в потолок под что-то невероятно дурманящее, необычное. Для нее это была будто какая-то их личная, сокровенная тайна — делить музыку, которую больше никто наверняка не знал в их окружении. Это было лишь для них двоих.  — Ммм, — промычал Том, теребя между пальцев махровый ковер прямо рядом с ее рукой. — На какой факультет?  — Право, скорее всего, — без эмоций отозвалась она. Родители очень хотели, чтобы дочь пошла по их стопам, и пока что дома эта тема была красным флагом, означавшим скорую нервотрепку. — А ты что думаешь?  — Я бы хотел уехать подальше, — отозвался Том, и вдруг Гермионе стало не хватать воздуха. Она так и смотрела в потолок, не шевелилась, приготовившись услышать самое худшее. — В Америку, может быть. На бизнес-факультет или что-то вроде того.  Воздух со свистом покинул ее легкие. Хотя не было в этом ничего удивительного: понятно, почему сироте хотелось уехать в одну из самых капиталистических стран мира и выучиться на какую-то максимально прибыльную профессию. И все же...  Вроде бы все ясно и прозрачно, а вроде бы чувствовалось как предательство.   — Будешь приезжать на лето? — с сухим смешком спросила Гермиона, ерзая спиной по ковру.   — А есть ли смысл переправляться через весь океан на месяц-другой?   — Нет, наверное.  А есть ли смысл?.. 

***

 

Вокруг Гермионы вился Кормак МакЛагген. Настойчиво и очень открыто вился, игнорируя ее нежелание делить с ним одно пространство.   Не действовали ни ее отказы, ни злобные взгляды Уизли и Поттера.   Том молчал. Молчал и смотрел исподлобья, как этот придурок таскался за Грейнджер, подмигивал ей в коридорах, делал комплименты, звал на свидания, якобы невзначай касался ее талии или плеч. Все эти сцены раздражали и заставляли напрягаться, заставляли мускул под глазом дергаться, но он пытался понять, что именно ему не нравится, и просто смотрел. Смотрел и смотрел и смотрел и смотрел и...  Смотрел, пока однажды не обнаружил себя прибивающим МакЛаггена к стенке в пустом коридоре во время урока.   — Эй, бро, ты че... — начал тупица, осоловело глядя на Тома.  — Закрой пасть, — перебил Том, еще раз прибивая парня спиной к стене. — Ты знаешь, что нужно делать, когда девушка тебе отказывает?  Кормак, поморщившись, схватился руками за предплечья Тома и с силой стряхнул их, но моментально оказался снова прижат к стене одним из предплечий. Его макушка звучно стукнулась о стену.  — Отвечай, кусок дерьма.  — Да какого хера? — рыкнул МакЛагген, напрягая мышцы и заставляя Тома готовиться к драке при надобности. — Иди проспись, Риддл, ты псих...  — Что нужно делать, когда девушка тебе отказывает? — снова задал вопрос Том, приближая свое лицо к лицу Кормака. — Отвечай, я сказал  — Ты за сохранность трусов Грейнджер беспокоишься, а? — тут же по-шакальи оскалился паренек. — В рыцаря играешь? Или сам трахнуть ее хоче...  Кормак не договорил, получив резкий малоамплитудный удар кулаком по челюсти. По коридору раздался звучный хруст и мужской стон, но Том, взявшись за русые волосы одной рукой, во второй раз вмазал по тому же месту, чтобы сделать так больно, насколько это возможно.  Отбросив стонущую тушу в сторону, он резко развернулся и зашагал по коридору, глядя в никуда.   Трахнуть. Гермиону Грейнджер. Трахнуть Гермиону Грейнджер.  Том никогда так о ней не думал. Она слишком сильно была в него вшита, чтобы ему хоть раз пришла такая мысль. Она была ему как... как... нет, не сестра, Тому были такие понятия чужды и не очень ясны ввиду отсутствия понимания о семье. Но она была константой. Балансирующей Тома энергией, товарищем, самым близким человеком из всех. Он знал каждую ее черточку, он видел ее больной, растрепанной, грустной, уставшей. Он лежал в ее постели, проводил с ней время, но...  Он знал, что люди встречаются, влюбляются, занимаются сексом. Он смотрел порно. Он знал, что такое возбуждение. Но Гермиона даже мельком не была частью всего этого опыта.   В голове начали жужжать образы самого разного толка, которые убивали святость ее невинности. Было очень тяжело и одновременно очень просто представить Гермиону ближе, чем она была. Просто, потому что он знал ее вдоль и поперек, и тяжело, потому что... потому что.  И представив это лишь раз, Том обрек себя на долгие ночи, проведенные за самыми неуместными фантазиями, в которых образ Гермионы-товарища-по-жизни ломался, но строился новый, совсем-совсем другой... 

*** 

  Близился выпускной. Тревога, связанная с экзаменами и всем прочим, добивала и так обессиленную Гермиону. Она спала по пять часов максимум, пытаясь учить все больше и больше, надышаться перед смертью. Пыталась утопить себя в делах, чтобы не думать, что скоро все перевернется с ног на голову. Школа кончится, ей нужно будет поступить, переехать, изменить всю свою жизнь. Это все и так сильно пугало, но больше всего ее приводила в ужас мысль о Томе.  Он хотел уехать. И не в соседний город, не в близлежащую европейскую страну, а через океан. От одной этой перспективы Гермионе хотелось убежать в туалет и опорожнить желудок. Она не могла такого представить. Каково это — жить без его постоянного присутствия? Без его шуток, без его запаха, без лежащих в ее спальне мужских вещей. Каково жить, не слушая его постоянные тирады о том, какие вокруг все тупые? Каково жить, не пытаясь его успокоить или утешить, когда ему плохо? Что это за жизнь такая вообще?   Ей казалось, что близился не выпускной из школы, а ампутация ноги.   Том вообще странно себя вел. Он стал каким-то молчаливым, закрылся будто, но при этом не отдалился. Наоборот, Гермиона, к ее удивлению, чаще ощущала его прикосновения, хотя раньше он не отличался особой тактильностью. Просто он делал это молча, как-то... нелепо, что ли. Как ребенок, который трогал что-то для себя новое, необычное по структуре, и пытался понять, что это.  Это ее безмерно раздражало и вводило в ступор. Гермиона не особо привыкла к такому, а теперь приходилось приспосабливаться. Замечать, как ощущается прикосновение его шершавой ладони к ее собственной, например. Или заострять внимание на том, как Том жмется своим бедром к ее собственному, когда они сидят вместе на общих предметах.   Это совсем не то же самое, как когда ее касался Гарри, допустим. Это как-то более щекотно, заметно, более важно. Порой приходили мысли о том, что он так сентиментальничал перед надвигающимся расставанием, и тогда Гермионе было еще и больно.   Она так и не заикнулась о своих неудобствах перед Томом, продолжая изо всех сил впитывать эти маленькие касания, чтобы получше их запомнить.   Расставаться совсем не хотелось. 

*** 

Гермиона шла на выпускной одна. Том об этом позаботился.   Эгоистично ли это? Очень даже. Он был бы не против, будь она в паре с кем-то из своих дружков, но Поттер пошел с мелкой Уизли (предварительно подравшись из-за этого с Роном), а сам Рон позвал свою крикливую блондинку. Том любезно согласился забрать ее из дома. На правах друга, конечно же. Одинокого друга без пары.   Она была очень красивой. Мягкой, женственной, но без лишних красок и броских деталей. Нежное бежевое платье из летящей ткани, открытые плечи, блестящие волосы и глянцевые губы. От нее пахло духами, а не ванилью и кофе, как обычно.   И танцевал он с ней тоже. И еще танцевал. И еще. И носил ей попить, и давал ей пиджак, когда они выходили на улицу освежиться. И делал все, что делала бы ее пара. Но Том ее не приглашал, и бутоньерки у него не было.   Гермиона много смеялась, смотрела на него иногда подолгу, заставляя Тома почти стынуть на месте.  — Можешь в это поверить? — спросила она, когда они стояли на улице, подставив разгоряченные тела под порывы ветра. Погода была совсем какая-то не летняя. — Знаю, что все выпускники так говорят — мы не первые и не последние, но... все равно как-то не могу это осознать.  — А я могу, — ответил Том, глядя на Гермиону сверху вниз с высоты своего роста. Все еще было странно, что он теперь выше: Гермиона перестала расти в шестнадцать, а он вымахал как следует за последний год. — Я этого ждал.  Она вдруг как-то мигом поникла. Стала еще меньше, словно ей захотелось спрятаться и стать невидимой.  — Да. Ты же хочешь уехать подальше, — раздался ее тихий ответ. — Впереди столько всего ждет, и ты не хочешь от этого прятаться. Это хорошо.  Том вглядывался в ее нейтральное лицо, пытаясь найти причины ее сникшего настроения в изгибе губ или бровей, но безуспешно.  — А ты хочешь спрятаться? — спросил он, отворачиваясь от нее, чтобы вглядеться в кроны деревьев, подсвеченных фонарями.  — Да, было бы неплохо спрятаться. Порой очень хочется.  — Почему?  — Трудно принять изменения, когда не все они тебе нравятся.   — А что именно тебе не нравится?   — Что мне не нравится? — вдруг ощетинилась Гермиона, заставив Тома снова повернутся к ней. — Например, мысль о том, что у меня вся жизнь перевернется. Или мысль о том, что я буду видеть родителей пару раз в год. Или о том, что мне придется провожать тебя в аэропорт, прощаться с тобой навсегда, Том! Еще мне не нравится представлять, что единственный способ с тобой побыть — это дурацкие звонки и сообщения! А потом мы найдем новых знакомых, зароемся в учебу, из-за часовых поясов будем забывать созвониться, пока вообще друг друга не забудем, и лет через десять увидимся на встрече выпускников, словно мы никогда друг друга не знали и...  Том, не дыша слушавший все это, не выдержал. Не выдержал и заставил ее замолчать, с силой впечатавшись в ее губы своими. Было до тряски в теле мерзко все это слышать, даже противоестественно. Все его тело ополчилось против этих слов и образов.  Черт, и этот поцелуй ощущался так правильно. Будто так всегда и должно было быть — ее губы под его собственными, ее запах вокруг. Это же его дом — Гермиона Грейнджер. Что есть для человека важнее, чем его дом? Тем паче для беспризорника как он, у которого по жизни этого дома не было.  Из-за избытка чувств Том слишком агрессивно схватил ее за тонкие запястья, заставляя прижаться к себе поближе, даже не допуская мысли о том, что...  Щеку резко обожгло от удара. Том ошарашенно отшатнулся с круглыми как блюдца глазами, посмотрел на краснощекую Гермиону, которая была готова расплакаться. Внутри зазмеилось разочарование, смешанное со стыдом и ощущением фатальности происходящего. Он все испортил? Ошибся?   — Да как ты смеешь... — произнесла Гермиона, задыхаясь.  — Гермиона...  — Как ты смеешь со мной играться? — крикнула она, сжимаясь в комок и опуская глаза вниз.   Что?  — Играться? — переспросил Том, снова делая шаг вперед, к ней. — Я играюсь?  — А что ты делаешь? — и снова она за секунду сменила беспомощность на гнев, резко подняв голову, отчего ее кудри всколыхнулись и рассыпались по плечам и спине его пиджака. — Зачем ты это сделал, Том? Разве я за все эти годы хотя бы малость твоего уважения не заслужила? Зачем? За что?  — О чем ты говоришь? — повысил голос Том, не выдерживая накала. Он был готов сломать что-то, пойти нарваться на драку или просто отпинать кого-то, лишь бы высвободить гнев от непонимания. То, что он поцеловал только что свою лучшую подругу, совсем померкло и растворилось в родившейся из этого поцелуя ситуации. — Это я с тобой играюсь? Ты сломала мне все планы, Грейнджер!   — Что?! — она почти пискнула, от шока вытаращившись на него. Гермиона, кажется, тоже не совсем еще успела понять, что произошло минуту назад, и вся сосредоточилась на их ссоре. — Я? Сломала тебе планы? Ты, неблагодарный кретин, меня винишь?!  — А кого еще?! — наконец рявкнул он ей прямо в лицо. — Я не подал документы в Америку, дура!   — Да ты скоти... — Гермиона вдруг споткнулась на полуслове и застыла, будто статуя. — Что?  — Что «что»? Зубы отрастила, а уши нет? — осклабился Том, с силой отпинывая от себя какую-то ветку.   — Ты не подал документы в Америку? — недоверчиво переспросила Гермиона, хотя он был уверен, что все она расслышала.  Засунув руки в карманы брюк, как и всегда, когда он был не в настроении, Том отвернулся от Гермионы и посмотрел вдаль.  — Да. Не знал, что делать. Уезжать передумал, а куда дальше податься и как жить — не понимал. Думал, как поступить, потом обратился к кое-кому по одному делу...  — Нормально разговаривай, — прошипела она, недовольная его очередными размытыми формулировками.  — Обратился к отцу Малфоя, ясно? Он же шишка местная, связей много. Попросил отыскать всех моих однофамильцев, посмотреть архивы... — Том сделал паузу, чтобы сглотнуть. Температура тела поднялась несмотря на бушующий вокруг ветер. — Я узнал, что у меня есть родственники по отцовской линии. Отец умер год назад, но осталась бабушка. Ее зовут Мэри, и она живет недалеко от Кембриджа, минутах в сорока.   На минуту вокруг них воцарилась тишина, если не считать пробивающейся сквозь окна танцевальной музыки. Они успели позабыть, что у них выпускной, что их сверстники вовсю веселились и проживали лучшие мгновения молодости.   Вскоре Том почувствовал прикосновения теплых пальцев к своему локтю — сначала легкие, будто пробные, а потом эти пальцы сжались вокруг плоти и резко дернули его к себе. Гермиона изо всех сил врезалась в его тело, обнимая вокруг ребер так крепко, что стало больно. Том пару секунд стоял молча, а потом услышал заглушенные всхлипы, почувствовал влагу на ткани рубашки в районе плеча, и...  — Блядь, ненавижу, когда ты плачешь, — беспомощно шепнул он. — Я не знаю, что в такие моменты делать.   — Рот закрой, — проныла Гермиона, еще сильнее его сжимая.   Удивительно, какой сильной она становилась, когда ей это было нужно.   Тому вдруг стало очень легко. Он знал Гермиону, как себя самого, и даже такие моменты не были для него каким-то непроходимым испытанием. Оба могли вести себя как хотели: могли нагрубить друг другу, зная, что все это не всерьез; могли прикасаться друг к другу, потому что делали это сотни раз; могли вовсе ничего не говорить, потому что знали все без слов.   — Эй, — позвал Том тихо, — посмотри на меня.  Гермиона подняла голову, шмыгая носом, и он не смог удержаться от улыбки. Она всю тушь слезами размазала и теперь была похожа на панду.   Он не стал ждать и наклонился к ней, снова целуя. На этот раз осознанно, медленно, потому что хотел ее поцеловать, за последние пару месяцев сто раз это представлял. И вот на этот раз понял, что это такое.  Это действительно похоже на возвращение домой. На сложившийся до конца паззл. Вот теперь его прошибло от макушки до пальцев ног, когда Гермиона раскрыла свои сладкие блестящие губы и цепко схватилась пальцами за его плечо, подаваясь навстречу.  Как он мог ее не полюбить, если она одна только и делала, что любила его? Где бы он без нее был? Может, сторчался бы после того, как нашел могилу матери. А может убил бы кого-то в порыве злости и за неимением никого близкого, а потом оказался бы в колонии для несовершеннолетних. Может, Том уже сам бы умер, ввязавшись в какую-то передрягу.  Но нет, у него была Гермиона, которая подарила ему заботу, семью, которая терпела его выпады и с готовностью давала сдачи с самого первого дня их знакомства. Она была якорем, что держал его на поверхности, не давая пойти ко дну. Взяв ее свободную руку в свою, Том сплел их пальцы в замок, прерывисто зацеловывая ее губы. Дом. Дом. Дом. 

*** 

  Солнце медленно клонилось за линию горизонта, заливая небо оранжевым цветом. Май радовал теплыми вечерами, сочной зеленью и запахом весны в воздухе.   Кембридж — красивый город. Аккуратный, ухоженный, пропитанный историей. Гермионе здесь невообразимо нравилось. Да ей в принципе мало что не нравилось. Трудно углядеть вокруг что-то плохое, когда ты счастлив и чувствуешь себя на своем месте. Даже расставание с родителями не было настолько трудным испытанием.   Она сидела на скамейке в местном мини-парке недалеко от станции. Она всегда тут ждала Тома, когда он приезжал из дома бабушки. Вокруг цвели яблони, люди ходили по красивым дорожкам из светлого кирпича, в наушниках играла любимая музыка, и все вокруг казалось... завершенным. 

'Cause I'm useless when you're stuck in my mind... 

Взглянув на часы, Гермиона закрыла глаза и подставила лицо солнечным лучам, позволяя им выделить веснушки на коже, сделать их еще ярче. 

I've been foolish, think of you all the time...

 

Через пару минут она почувствовала, как кто-то выдернул из ее уха один из наушников, натягивая провод, но глаз открывать не стала. Рядом привалилось знакомое, родное тело, сразу же забрасывая руку ей на плечо, а за этим последовал звучный, вкусный поцелуй в щеку.  — Дождалась меня, — с удовольствием отметил Том.  — Тебя не было всего лишь два дня.  — А ты не язви, а радуйся, что всего лишь два дня.  — Ага. Спасибо, господи, что жду Тома два дня из дома бабушки, а не пять лет из тюрьмы.  — Ты зачем тогда на праве учишься? Чтобы ждать меня пять лет из тюрьмы? Я с тобой расстаюсь, в таком случае.  — Замолчи. Это я с тобой расстанусь, если через три года не станешь бизнес-акулой.  Их короткие смешки слились вместе, образуя самую лучшую для ее ушей симфонию.  Порой она задумывалась о том, как все сложилось, но...  Оглядываясь назад, понимала: а как еще все могло сложиться?  

Play some music, like a harp in the sky

I'ma lose it if you're not by my side