Pars 1

Не влюбляться, пж, только не влюбляться!

Эбигейл Синнер-Монтгомери.

Конец марта 2025 Открываю глаза под противную мелодию из телефона. Никогда не понимала людей, которые заводят с утра десятки будильников, а потом все равно не могут встать. Взгляд упирается в темноту — как хорошо, что я повесила плотные портьеры. За тяжелой тканью слышится шум дождя. В такие дни так и тянет остаться в постели, укрывшись одеялом, а не вставать и приниматься за работу. Вот бы сейчас взять что-нибудь вкусненькое, устроиться поудобнее и погрузиться в пятый сезон «Игры престолов». И почему я раньше не оценила этот шедевр? Беру в руки телефон. Режим сна отключается, и на экране начинают сыпаться уведомления: подруга отправила несколько сообщений ночью — видимо, взяла смену до утра и решила, что в три часа ночи я смогу составить ей компанию; пара пуш-уведомлений о том, что пора потратить деньги; и рабочие чаты, которые ожили час назад и теперь настойчиво требуют моего внимания, о чем красноречиво говорят отметки в каждом втором сообщении. На часах восемь. Через час нужно сесть за ноутбук, составить план на день, разобраться с задачами и наконец заняться своими делами. Уже второй месяц я засиживаюсь допоздна, и чувствую, что скоро придется обратиться к мужу за психологической поддержкой, так как кукуха перестает отделять личное от рабочего. Неуклюже встаю с кровати, быстро заправляю ее и ловлю себя на мысли, что пора бы сменить постельное белье. До клининга еще пара дней, а так хочется вдохнуть свежий аромат чистых простыней. Да и белый цвет уже надоел. Надеваю тапки, подаренные мамой на Рождество, и шаркаю в сторону ванной. Как же я рада, что уговорила Малека заменить лампочки с теплого света на холодный — так просыпаться гораздо легче, да и краситься удобнее. Нужно быстро привести себя в порядок и позавтракать. Интересно, Малек уже уехал? Прохладная вода, мятная зубная паста, увлажняющий крем. Он почти закончился — надо заказать новый и попросить Малека забрать его по пути с работы, если, конечно, он решит вернуться к ужину. Тяжело вздыхаю и внимательно рассматриваю свое лицо в зеркале. Черт, опять эти мелкие высыпания. Вспоминаю, как в юности лечилась системными ретиноидами, и слегка морщусь. У меня какая-то странная реакция на вполне естественные процессы организма. Скоро менструация. Быстро беру телефон, открываю календарь — у меня еще пять дней в запасе. Значит, нужно попросить Малека заехать еще и в аптеку. Расчесываю волосы и закалываю их заколкой — пора подстричься, кудри стали слишком длинными, путаются, и это начинает раздражать. Накидываю халат, выхожу из ванной и открываю портьеры, а затем и окно, чтобы проветрить комнату. С улицы тянет прохладным воздухом, смешанным с запахом дождя. Делаю глубокий вдох и прикрываю глаза — воздух в нашем районе чистый, ведь мы живем вдали от города. Я была так «рада», когда Малек впервые привез меня сюда: тихий район для состоятельных пожилых людей, где почти нет молодых семей, ведь инфраструктура не рассчитана на них — ни садиков, ни школ, ни секций. Чаще всего наши гости — это кошки, изредка собаки. Чуть плотнее закутываюсь в халат и выхожу из комнаты. Правило первое: ты не интересуешься моей работой и моими делами. Часть комнат для тебя будет закрыта — это вопрос твоей безопасности. Наши с Малеком комнаты расположены по разные стороны коридора. Моя — ближе к лестнице, и я выбрала ее сама. Сначала было некомфортно жить по соседству с таким мужчиной, да и стены не слишком толстые — не хотелось мешать ему своими ночными просмотрами сериалов и бормотанием. Сейчас, конечно, я привыкла к его присутствию, но то было больше года назад! Дом довольно большой, но мне не впервой жить в таких просторах — я выросла под крылом генерального директора телевизионной компании. Малек выделил мне несколько комнат: спальню с личной ванной и небольшим гардеробом, кабинет напротив для работы, вторую гостиную (не для приема гостей), переходящую в кухню — это было мое решение объединить приятное с полезным, а также спортивный зал и хамам на нижних этажах. Этого вполне хватает для комфортной жизни. В коридорах горит свет — значит, Малек уже проснулся. Мы редко видимся по утрам, и это меня устраивает: я могу спокойно собраться с мыслями и окончательно проснуться. Дождь барабанит по крыше, эхо его стука разносится по пустоте коридора. Этот особый белый шум успокаивает, и настроение у меня, не смотря на сонливость и скорое кровавое пришествие, приподнятое. Но расслабляться сегодня нельзя — меня ждут важные отчеты. Спускаюсь по лестнице, поворачиваю направо и через полутемный коридор вхожу на кухню. Пусто. Этого я и ожидала, хотя странно: вокруг идеальная чистота. Обычно Малек оставляет посуду — он всегда торопится позавтракать и убегает. Даже кофемашина не включена — может, он все еще дома? — Привет, Сири. Включи мою музыку. — предупреждений быть тихой не было, значит могу себе позволить начать день с музыки. Ставлю чайник, параллельно достаю витамины и принимаюсь готовить завтрак. Солнце, кажется, окончательно забыло о нашем районе, поэтому каждое утро приходится буквально заставлять себя проглотить очередную порцию БАДов. В глубине души я сомневаюсь, что они действительно работают, но, как говорится, хуже не будет — пусть будет для галочки. Задумываюсь, стоит ли готовить и для Малека. Даже если он уже ушел, сделаю на всякий случай — доем на обед, и не придется заказывать доставку. Нарезаю овощи, сосиски и отправляю их на сковороду. Потихоньку начинаю подпевать любимым трекам и слегка пританцовывать, даже не замечая шагов, которые сначала раздаются в коридоре, а потом и на кухне. — Хотел бы я радоваться тому, что моя жена в хорошем настроении, танцует и готовит завтрак, но не цепляет. Вздрагиваю и резко поворачиваюсь в сторону звука. Он всегда находит в этом какой-то шарм, хотя меня это только пугает. Вот и он — стоит в своем привычном брючном костюме, с армбендами и идеально уложенными волосами с этим дебильным локоном страсти, на лице — холодная ухмылка. А взгляд… такой проницательный, будто он видит насквозь. Впрочем, это неудивительно: его профессия — копаться в мозгах у психически больных. Интересно, как он сам до сих пор не стал одним из них? Я слегка улыбаюсь, сдерживаясь, хотя внутри так и подмывает шутливо упрекнуть его и пригрозить лопаткой. Но он не любит фамильярности, поэтому с самого начала я старалась держаться сдержанно и строго. Ему не нужен ребенок рядом, ему нужен кто-то вроде солдата. Хотя он прекрасно знал, кого берет в жены — я ведь не бесчувственная тварь. — Привет. Завтрак? — Да, спасибо. Малек молча садится за стойку за моей спиной, достает телефон и погружается в мир мессенджеров. Я, не оборачиваясь, продолжаю готовить, одновременно заваривая чай и готовя ему кофе. За год такой жизни, от скуки или от привычки, я запомнила все мелочи, которые можно было ухватить из наших редких встреч. В еде он не привередлив, но кофе всегда пьет черный, с одной ложкой сахара. Иногда, правда, он позволяет себе каприз — любит, когда я по утрам делаю вафли с какой-нибудь сладкой начинкой. Бывало, даже сам просил, хотя обычно предпочитает держать дистанцию. Я ловлю себя на мысли, что эти редкие моменты, когда он проявляет что-то похожее на теплоту, становятся для меня маленькими островками спокойствия в этом странном, почти безмолвном сосуществовании. Но сейчас, как всегда, он молчит, а я, не нарушая тишину, продолжаю наливать кофе в его любимую чашку — простую, белую, без лишних деталей, как и все, что он выбирает. — Сможешь заехать сегодня в магазин? Я хочу сделать заказ, у меня там косметика заканчивается. И в аптеку… — все так обыденно, спокойно и… скучно. — Да. Оформи оплату при получении, сам заплачу. — Спасибо. Он как-то сказал мне: «Эби, я мужчина или кто? Я сам буду платить за свою жену». Произнес это холодно, без тени той супружеской заботы, которую обычно вкладывают в такие слова, но мне все равно было приятно. В этом был весь Малек — он умел располагать к себе, знал, как угодить женщине, даже если это выглядело скорее как формальность, чем искренний жест. Если он сегодня заберет покупки, значит, будет к ужину. Приготовлю лазанью и легкий салат — что-то простое, но сытное. Слегка улыбаюсь себе под нос, доготавливаю завтрак и ставлю тарелки на стол. В глаза ему смотреть некомфортно: такие серые, холодные, почти враждебные. В них читается его скука, словно зеркало моей собственной, но мы об этом никогда не говорим. Молчание — наш негласный договор. Завтракаем под мою музыку. Я знаю, что чаще всего он слушает либо соул для работы, либо легкую классику. Когда он просит, чтобы его не трогали, может дойти и до сложных этюдов — Шопена, Листа, Рахманинова. Мой же вкус — это сборище всего подряд: рэп двухтысячных, попса десятых, рок двадцатых и так далее, по всему большому списку. Малек никогда не комментирует мой выбор, может, просто терпит, а может, ему и правда все равно. Заиграла Coldplay — песня года так пятнадцатого, нежная и светлая. Я прикрываю глаза. Для меня это особая песня, одна из тех, что хранит воспоминания, которые я не хочу отпускать. В этот момент, кажется, даже Малек замирает на секунду, но, возможно, это лишь моя фантазия. Он продолжает есть, не поднимая взгляда, а я тихо напеваю про себя, позволяя мелодии унести меня в те дни, когда мир казался проще и теплее. Лето 2023 Мы сидим на террасе одного из ресторанов на Амальфийском побережье. Вечер плавно перетекает в оранжевый закат, теплый ветер с моря ласкает кожу, принося с собой легкий соленый аромат. На мне белое платье с бантами на лямках и юбкой, расклешенной, словно солнечные лучи. Малек — в легком светлом костюме, который идеально подчеркивает его статную фигуру. Сегодня день нашей свадьбы — только он и я. Это было обоюдное решение: избежать лишнего внимания и устроить себе хоть какой-то, но праздник. Красное вино, паста и закат — казалось, все идеально. Единственная проблема: мы думали, что здесь будет живая музыка, а вместо этого играет радио. Довольно старое, иногда фонит, и из него льется какая-то современная попса, которая ни мне, ни Малеку особо не нравится. Я взглянула на мужчину, который с наслаждением потягивал вино. Его волосы, как всегда, аккуратно зачесаны, но один непослушный локон спадает на лоб — я называла его локоном страсти, иначе и не скажешь. Его слегка смугловатая кожа, густые брови, впалые серые глаза, прямой нос с довольно заметной горбинкой, тонкие губы, высокие скулы и четко очерченный подбородок — все в нем дышало аристократизмом. Он был гладко выбрит, но, несмотря на это, на лице проглядывали темные тени — густые волосы на голове словно находили отражение в легкой щетине на щеках и усах. Высокий, с широкими плечами, он не был худым — скорее, это был увесистый медведь с хорошей родословной, о которой я толком ничего не знала. Его родители умерли, когда он был еще ребенком, и мне всегда казалось, что он полностью пошел в отца. Малек повернулся ко мне, усмехнулся и кивнул, словно говоря: «Скажи, чего желаешь, и я тебе это дам». Перед таким мужчиной многие падали бы на колени, моля, чтобы он обратил на них внимание. Но я не могла позволить себе такого. Это был просто договор, соглашение двух сторон. Да и, в конце концов, он мой бывший профессор! Я слегка краснею, скорее от стыда за свои мысли, чем от его проницательного взгляда. У нас не было свадебного танца. Но я молчу, и он снова отворачивается к воде. Буквально несколько часов назад мы заключили брак перед всевышним в небольшой церквушке. Я видела, как в этот момент Малек хищно кривил губы в усмешке, но ничего не сказала. Тогда же мы впервые поцеловались. Это был просто легкий, нежный чмок, с его подачи и не больше. Такими обычно целуют перед уходом на работу, но я тогда еще не знала, что за более чем год совместной жизни это будет единственный поцелуй. После церемонии мы отправились гулять по городку. И тут я была безумно рада, что Малек так тщательно изучил это место — нам даже не понадобилась экскурсия. Он сам рассказывал мне о каждом уголке, будто прожил здесь всю жизнь. Мы шли под руку, как настоящие супруги, и прошли практически все центральные улицы. В тот день мы впервые были не просто партнерами или давними знакомыми, а мужем и женой в классическом понимании: бок о бок, перебегая дороги в неположенных местах, улыбаясь водителям, которые бибикали, поздравляя нас с свадьбой. Это было заметно — по нашему виду, по тому, как мы держались вместе. Незнакомые женщины, сначала на итальянском, а потом на ломаном английском, вручали нам то фрукты, то цветы. И тогда, на одном из перекрестков, я получила свой первый комплимент от него. — Какая же красивая все же у меня жена! — это был сказано с улыбкой, холодной, но улыбкой. Я улыбнулась искренне, чувствуя, как тепло разливается по груди. Было приятно слышать такие слова, даже если они были всего лишь любезностью. В этот момент мне захотелось его поцеловать — он ведь такой красивый, статный, и обстановка вокруг, с теплым ветерком, оранжевым закатом и легким шумом волн, словно подталкивала к этому. Но я быстро одернула себя: «Эбигейл, это не тот мужчина и не тот брак». Вместо этого я просто кивнула, сдержав порыв, и мы продолжили нашу прогулку. Теперь, сидя перед ним в этом неописуемо красивом ресторане, я нервно мяла край скатерти, чувствуя, как ткань слегка холодит пальцы. Могу ли я попросить его о танце? Казалось, просить новую машину было бы проще, чем это. В голове всплывали мамины слова, которые она повторяла с детства: первый танец мужа и жены — это нечто особенное, олицетворение нового пути, который они начинают вместе. Клятвы — это слова, а танец — это чувства. Так я запомнила. И если для Малека в этом нет ничего особенного, ничего волшебного, как бы это ни звучало, то для меня это было важно. Если мы сейчас станцуем, я смогу показать, что мое согласие на этот брак — это не просто формальность, а преданность до самого конца. Я украдкой взглянула на него. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его серые глаза блуждали где-то вдалеке, за пределами террасы, будто он был погружен в свои мысли. Его пальцы медленно вращали бокал с вином, и свет заката играл в темно-красной жидкости, создавая блики на белой скатерти. Он выглядел таким спокойным, таким уверенным, как всегда. А я чувствовала себя словно на краю пропасти, балансируя между желанием выразить свои чувства и страхом нарушить наши негласные правила. — Танец. Всего один танец. — я даже икнула от волнения, от чего хотелось зарыться под землю. Малек усмехнулся, и в его глазах мелькнул знакомый блеск — тот самый, который появлялся, когда он готовился к своему любимому «развлечению». Сейчас начнется незапланированный сеанс психологии, где мы будем разбирать мои детские травмы. Он обожал это делать, словно разгадывал головоломку, а я, в свою очередь, не сопротивлялась. Мне было все равно, что он там найдет — скрывать мне было нечего. Я не была той самой травмированной жизнью девочкой с особым самомнением, меня растили иначе. Малек лишь кивнул, вставая со стула и протягивая мне руку. Его движения были плавными, уверенными, как всегда. Я взяла его руку, чувствуя легкую шероховатость его ладони, и позволила ему вести себя вперед, в этот импровизированный танец, который, как я знала, станет еще одним шагом в его игре. — Что не сделаешь для своей супруги. Именно в тот момент играл Coldplay, когда я прижималась грудью к груди Малека, слегка сжимая от нервов плечо его пиджака, чувствуя, как едва дрожит моя рука в его твердой, уверенной ладони. Он смотрел на меня, красную, словно на какую-то неопытную девственницу, из-под опущенных ресниц, сдерживая свою привычную ухмылку. А я в тот вечер поняла, что этот танец, вопреки всем моим ожиданиям, нихрена не значил. Просто нервы себе потрепала, не более. Но эта песня Coldplay навсегда осталась в моей памяти, иногда напоминая о себе лишь фотографией, которую сделал официант, а потом скинул по AirDrop. Это стало моим маленьким бзиком — распечатать ее и поставить на рабочий стол. Все же что-то в этом было. Может, не в танце, не в Малеке, а в том, как я сама себя чувствовала в тот момент — уязвимой, живой, настоящей. И пусть это было лишь мимолетное ощущение, оно осталось со мной, как тихий отголосок того вечера, когда я позволила себе поверить, что даже в таком браке может быть что-то большее. Конец марта 2025 — Ладно, это песня и правда хорошая. — сказал мужчина и выдернул меня из размышлений. — Хорошее воспоминание? — Стыд сраный, ей богу. — бурчу под нос и делаю глоток зеленого чая. — Ты, ругательство и бог отдельный вид искусства. — секундная пауза. — Давно не выбирались в свет, не хочешь куда-нибудь съездить? — Уже вопросы задают? — Пару человек, и не хотел бы развозить эти сопли. На выходных будет выставка Айвазовского, а потом можем прогуляться по набережной. — А ты уже все решил, я вижу. — я хмыкнула, доедая завтрак и допивая чай. — Только если ты купишь мне мороженое! Все же я не могла отказаться от своей любви к легкому баловству. Таковы были мои корни, моя суть, даже если мне уже стукнуло двадцать семь. Да, быть сдержанной и холодной теткой — это, конечно, стильно, но еще круче быть собой. Малек видел, как я стараюсь держать лицо на людях, и, кажется, уважал мою выдержку. Поэтому дома он спокойно терпел мои детские выходки. По крайней мере, я думала, что терпел. Но сейчас его глаза смотрели на меня уже без привычной скуки. Видимо, сегодня он тоже был в хорошем настроении. Как полагается хорошей жене, я провожала Малека до дверей. Ему это, конечно, не особо было нужно, но я уже привыкла к этому ритуалу — провожать его утром и, по возможности, встречать вечером. Перед тем как выйти, он повернулся ко мне, еще раз окинул взглядом мою домашнюю одежду, усмехнулся себе под нос и произнес нашу привычную фразу: — Пока жена! Мужчин не води, только если своих бугаев. И он скрылся за дверью, ведущей в гараж. Через пять минут я услышала, как машина выезжает из гаража, и наконец выдохнула, словно сбросив с плеч невидимый груз. День начался, и я продолжила свой привычный ритуал, выточенный до автоматизма за более чем год жизни в этом доме: подняться к себе и переодеться. Сегодня, кстати, я как раз сменю постельное белье, и легкий аромат свежести наполнит воздух. Еще пара минут — и я вхожу в свой кабинет. Вот она, моя отдушина, моя детская мечта, над которой Малек поначалу искренне угорал. И, честно говоря, его реакция была вполне оправданной. Ну хотела я стеллажи в потолок, дубовый стол, черное кожаное кресло, бархатную софу и красный ковер! Да, я хотела чувствовать себя как Крестный Отец, а точнее — Крестная Мать! Но если Малек разрешил, дал денег, то его это вообще не должно трогать. Однако в глубине души мне было до жути приятно, когда спустя полгода Малек сам сделал ремонт в своем кабинете, визуально состарив его. Теперь я могла считать, что он подражал мне, хотя сам активно отнекивался, как всегда. Включаю ноутбук, открываю все необходимые таблицы, статистики и отчеты, чтобы собрать их воедино. На следующей неделе мне предстоит защита месячного отчета перед отцом, генеральным директором компании, в которой я руковожу маркетинговым отделом. И если что-то пойдет не так, спрашивать будут именно с меня. Отцу плевать, что я его дочь — сама захотела войти в гонку за место генерального после его возможной будущей отставки. Тяжело вздыхаю: я уже пятый месяц учу этих бестолочей составлять грамотные отчеты, чтобы мне не приходилось лезть в нейронку и править ход их мыслей. Включаю спокойную музыку, совсем тихо, чтобы она не отвлекала, и начинаю усердно строчить по клавиатуре. Каждый удар по клавишам — это шаг вперед, шаг к тому, чтобы доказать, что я достойна этого места. И пусть это тяжело, пусть иногда кажется, что я одна против всех, я знаю, что справлюсь. Потому что иначе нельзя. Чопорный: Мы через часа три будем проезжать мимо, там Каспер пригласил на барбекю. Тебе что-то надо, может? Маман: Нет, ты с кем? Чопорный: Да мы только своими, Венецию сейчас еду забирать. Маман: Ладно, привезите мне пиццу с цыпленком из пиццерии на углу в сторону нашего района. Чопорный: Так точно, мэм! Я наберу. Чопорный, Венеция и Каспер — эти прозвища они выбрали себе еще на первом курсе университета. Все трое, словно щенки, привязались ко мне с самого начала и не отвязываются по сей день. Теперь я для них как Крестная Мать, наставляющая на путь истинный. Все они — приличные бугаи, над которыми так любил подшучивать Малек в наших разговорах. Я, конечно, поддерживала его, ведь мозгов у них не так много, зато преданности, отваги и безбашенности — хоть отбавляй. Видимо, сегодня лазаньи не будет — Чопорный, как всегда, что-нибудь да захватит сверху с собой. Он всегда так делает. Отчет вскоре был готов. Оставалось лишь пару раз его перечитать и со спокойной душой представить отцу и директорату, которые уже готовы были грызть глотки друг другу за место батюшки. Время приближалось к часу, ребята немного опаздывали, но не критично. Напою их чаем, да и отпущу в дальнюю дорогу — все равно скоро увидимся на дне рождения отца. Он их любил, называл моей личной охраной, а я и рада была. Правда, Малек относился к этому скептически, но, оценив их юмор и то, как они развиваются, махнул рукой. Иногда даже сам предлагал их пригласить, просто чтобы понаблюдать за ними с профессиональной стороны. Благо, диагнозов им так и не поставил. Я улыбнулась, глядя на экран ноутбука. Эти трое, несмотря на всю их бесшабашность, стали для меня чем-то вроде семьи. И пусть они не всегда понимают, что происходит в моем мире, их преданность и готовность быть рядом — это то, что согревает меня даже в самые сложные дни. А Малек… Малек, кажется, начал принимать их, пусть и с оговорками. И это уже что-то. Спускаюсь вниз, чтобы снова поставить чайник. За окном все еще льет дождь, и я задумываюсь: есть ли смысл парням ехать на барбекю в такую погоду? Но, вспоминая наши прошлые встречи, понимаю, что ключевой момент там — хороший ягермейстер, а не сосиски на гриле. Пока жду звонка, скидываю Малеку заказ и залезаю в социальные сети, хихикая над тупыми роликами. И вдруг слышу шорох со стороны гостиной для гостей. Коты, что ли? Давно не видела здесь бегающих животных, да еще и таких громких… Автоматически открываю контакты с номером Малека и тихо выхожу в коридор. Все же жизнь с таким мужчиной и личный опыт заставляет думать хотя бы немного наперед. Шуршание не прекращается, а только усиливается, перерастая в глухие стуки, будто чьи-то ноги в массивных ботинках приземлились на пол. Тишина. Ощущение, что кто-то прислушивается к обстановке. Я аккуратно вылезаю из тапочек, становясь на паркет голыми ногами. Сердце начинает бешено колотиться, руки слегка дрожат. Почему не сработала эта чертова сигнализация? Слышу один глухой шаг — это нихера не кот, совсем блять не животное! Страх, панический страх, накатывает с головой. Не просто так Малек в договоре прописал пункт, что не нужно лезть в его работу. Я ведь чувствовала сразу, что что-то там нечисто, что есть потенциальная опасность. Но весь год, что я живу тут, все было стабильно и безопасно. А тут, в обычный четверг, средь бела дня, в наш дом кто-то пробирается. И я не понимаю, не просто чего ждать, а зачем ему это. До личной гостиной ведет приличный коридор, а дальше — те двери, что наглухо от меня закрыты. Если там крепкий мужчина, то я даже не смогу добежать до своей комнаты. Но думать в такие моменты я не умею. Нажимаю звонок. Гудки. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. — Эби? — на том конце слышу голос мужа, но что в могу сейчас сказать? — МАЛЕК! Это все, что я успеваю крикнуть, прежде чем рвануть по коридору. Телефон остается в руке, и краем уха я слышу, как Малек кричит в трубку, но единственное, что до него доносится, — это мое прерывистое дыхание, топот ног и сдавленные попытки что-то крикнуть. Гулкие удары тяжелых ботинок по полу звучат, как удары молота, отдаваясь в висках. Глаза лихорадочно бегают по стенам, выискивая выход, и вдруг я вижу дверь. Ту самую дверь, которая всегда закрыта. Толстая дубовая дверь сначала встречается с моей грудью, а потом с моим криком. Я с такой силой дергаю ручку, что даже не сразу понимаю — дверь открывается. Я вваливаюсь в темную, на первый взгляд пустую комнату. Шаги за спиной становятся все ближе, и последнее, что я вижу перед тем, как захлопнуть дверь, — это безумные, горящие глаза из-под балаклавы и острие длинного ножа. Удар. Я швыряю телефон на пол и едва успеваю захлопнуть дверь, щелкнув замком. Щеколда, конечно, вряд ли остановит того, кто снаружи, но хотя бы призрачное чувство безопасности она дает. Я плюхаюсь на пол, хватаю телефон и отползаю назад, пока спина не упирается во что-то холодное и металлическое — какая-то мебель, стол, шкаф? Неважно. В трубке все еще слышны крики Малека. — Малек, он за дверью! Малек, у него нож! Малек! — кричу я, слушая, как этот кто-то ломится в дверь. — Блять, Эбигейл, в какой ты комнате? — слышу его крик. — Прямо по коридору! — начинаю задыхаться от страха, ведь мне нельзя здесь быть. — Блять! Я в пути, дьявол, ты только живи! Киваю себе под нос, словно пытаясь убедить саму себя. Не может моя жизнь так просто закончиться! Это же полный бред, абсурд! У меня даже не было супружеского долга! В дверь продолжают долбиться, и сквозь толстую древесину доносятся неразборчивые крики мужчины. На ватных ногах я привстаю и, согнувшись, начинаю ползти к двери. Надо включить свет — так будет безопаснее. Удар. Я вздрагиваю и начинаю плакать. Это уже перебор, чистая истерика. Наощупь нахожу выключатель — благо, у Малека они всегда слева от двери, или справа от меня, — щелчок, и комната окутывается холодным белым светом. Я замираю, осматриваясь. Белая плитка, стерильная чистота, и… Удар. Еще один. Щеколда начинает отходить от дерева. Я резко поворачиваюсь в сторону комнаты и не могу сдержать второй крик. Такой истошный, полный отчаяния и страха. Передо мной, на железных кушетках чуть выше моей головы, лежат два черных гроба. Снизу кажется, что они закрыты, но факт остается фактом — не узнать их невозможно! Из телефона доносятся ругательства Малека. «Глупая Эбигейл, тебя здесь быть не должно!» — крик в моих мыслях. Малек будет злиться. Я нарушила одну из самых важных договоренностей — не лезть в дела мужа. Звонок в дверь. Удары внезапно затихают. Я резко поворачиваю голову, сердце замирает. Вот она, моя надежда! Я вскакиваю на ноги, вытираю глаза и срываюсь на еще один, самый громкий и истошный крик: — ВЕНЕЦИЯ, ЧОПОРНЫЙ! Этот крик звучит как приказ, как спущенный курок. И следом я слышу, как с грохотом выбивается входная дверь. Два бугая врываются в коридор, их шаги гулко отдаются в тишине дома. Я максимально отползаю в сторону от двери, сажусь в углу на холодную плитку и упираю взгляд в гробы, словно они могут дать мне ответы. Уши закрываю ладонями, но это не помогает заглушить хаос, разворачивающийся за дверью. Телефон со звонком валяется у двери, а я, схваченная истерикой, начинаю рыдать так сильно, что вся картинка перед глазами плывет, расплываясь в слезах. Где-то на периферии сознания слышу, как Венеция что-то кричит, его голос резкий, полный ярости. Затем — свист пуль, которые врезаются в дверь, но не пробивают ее насквозь. Выстрелы, крики, глухие удары — все это сливается в один оглушительный гул. Я понимаю только одно: тело маньяка падает где-то за дверью. И вот выстрелы затихают. Чопорный что-то кричит в дверь. Чопорный, мой мальчик, мой верный защитник. Его голос, обычно такой спокойный и уверенный, теперь звучит напряженно, но все так же знакомо. — Эби, открой дверь! — зовет он, и в его словах слышится тревога, смешанная с облегчением. — Эби, иначе я выбиваю дверь! — кричит мужчина. — Я… я иду! Я иду! Нет, никто не узнает, что здесь. Я клялась. Клялась хранить эту тайну, и буду делать это до последнего вздоха. Чопорный и Венеция не ослушаются — они никогда не ослушаются. Поэтому, собрав всю волю в кулак, я еле беру себя в руки. На дрожащих ногах ползу вперед, к телефону, который лежит на холодной плитке. Рука тянется к нему, пальцы сжимают корпус, и в трубке раздается голос Малека. Он кричит что-то, его слова звучат резко, почти яростно, но я едва могу разобрать их сквозь шум в ушах. — Я здесь, — шепчу я, чувствуя, как голос дрожит. — Я здесь… И в этот момент я понимаю, что тайна, которую я поклялась хранить, теперь будет частью меня навсегда. Но это не важно. Важно то, что я жива. И что Малек уже близко. — Я ничего не знаю. — осипшим голосом говорю я в трубку. — Чопорный и Венеция уже тут. Малек, я ничего не видела! Да кому помогут эти слова? Они пусты, как эхо в пустой комнате. Я бросаю трубку, тянусь к щеколде, пальцы дрожат, но я заставляю их слушаться. Медленно открываю дверь и выглядываю в коридор. Передо мной разворачивается картина, словно из какого-то мрачного фильма: Венеция, с лицом, искаженным напряжением, тащит по полу безжизненное тело в балаклаве. Его нож, тот самый, что сверкал в руках маньяка, теперь лежит у моих ног, холодный и зловещий. Я знаю, что трогать его нельзя — это улика, часть той реальности, в которую я теперь погружена. Быстро гашу свет, пока Чопорный стоит ко мне спиной, его фигура напряжена, словно он готов к новому удару. Я встаю на ноги, чувствуя, как дрожь постепенно отступает, и выхожу в коридор. Дверь за мной закрывается с тихим щелчком, словно ставя точку в этом кошмаре. — Пиздец. — все, что могу сказать я, когда оказываюсь в крепких объятиях Чопорного. — Кто это был? — его голос отдает сталью, хотя слышатся явные нотки беспокойства. — Я не знаю. — шепчу, жмуря глаза. — Я просто хотела выпить чаю, просто выпить чаю… Не знаю, как это назовет Малек, каким диагнозом окрестит потом, но в ближайшее время я спать не буду точно. Мысли путаются, как клубок ниток, и я не могу понять, где заканчивается реальность и начинается шок. Может ли мой муж нарушить этику и взять в пациенты свою жену? Этот вопрос крутится в голове, но ответа на него нет — только пустота и нарастающая усталость. Чопорный берет меня за руку и тянет на кухню. Его движения уверенные, но осторожные, будто он боится, что я рассыплюсь на части от одного неловкого прикосновения. На телефоне раздается звонок — это Малек. Я смотрю на экран, но руки не слушаются, пальцы будто онемели. Взять трубку? Нет, я не в состоянии. Чопорный, словно понимая мое состояние, берет на себя роль спасателя. Он ставит чайник, его движения спокойны и методичны, как у человека, который привык действовать в критических ситуациях. А я просто сижу, уставившись в одну точку, пока Венеция, вернувшийся из коридора, берет трубку. — Жива, ран нет только шок… — говорит он четко, слышно военную выправку. — Закрылась в комнате с другой стороны от входа… она вышла из темноты, не додумалась включить свет…. Труп в гостиной, я даже не знаю на что его положить… Да, ждем. Венеция бросает трубку и кладет телефон рядом со мной. Его взгляд тяжел, словно он несет на плечах груз вины. Я вижу, как он сожалеет, что задержал Чопорного своей болтовней, что они не успели приехать раньше. Его глаза, обычно такие уверенные и насмешливые, теперь полны раскаяния. Я, увидев это, просто закрываю лицо руками. Слезы текут сами собой, будто прорывая плотину, которую я так старательно строила все это время. Чай, который только что казался спасением, теперь не вызывает ничего, кроме тошноты. И вдруг, сквозь весь этот хаос, первое, что приходит на ум, — это Малек. Мой муж. Храбрый, холодный, всегда собранный. Мой личный защитник от всего плохого. Да, мы не любим друг друга. Наш брак — это договор, сделка, игра. Но именно он больше всех беспокоился о моей безопасности. Именно его голос в трубке звучал как якорь, который держал меня на плаву. — Он будет через пять минут, Эби. — Венеция кладет свою руку мне на плечо, и я вздрагиваю. Как же мне страшно, как же мне, блять, страшно! В руки мне пихают горячий зеленый чай, и я делаю небольшой глоток, но вкус не чувствую, поэтому ставлю кружку на стол и снова закрываю лицо ладонями. Я полностью ухожу в себя, в этот бесконечный цикл воспоминаний. В сотый раз прокручиваю в голове тот момент, когда из-за угла выходит эта тварь, и я вижу, как на свету отливает лезвие ножа. Его глаза — еще холоднее, чем у Малека, еще страшнее, еще чернее. Они будто выжгли в моей памяти след, от которого не скрыться. Я не слышу, как резко открывается входная дверь, как по полу стучат каблуки дорогих туфель. Не замечаю, как в гостиную влетает Малек. Он не здоровается, что-то кидает на пол — сумку, ключи, я даже не понимаю. Резко садится передо мной, его движения точные, почти механические. Он насильно разводит мои руки, отрывая ладони от лица, и с какой-то врачебной холодностью начинает визуальный осмотр. Он ничего не говорит, не комментирует. Просто бегает взглядом, кажущимся обеспокоенным, хотя я знаю, что за этой маской скрывается железная выдержка. Его руки скользят по моим плечам, проверяя, нет ли повреждений. А я толком его не вижу — глаза застланы пеленой слез. Но знакомые мягкие, тонкие пальцы и силуэт темных волос пронзают меня, как молния. — Малек! — пищу я, и тут же погружаюсь в объятия мужчины, крепко-крепко прижимаясь к нему. Мой муж здесь. Он пришел меня спасти. Позже я еще проанализирую все, что со мной произошло, но первая же мысль, которая пронзает меня, как луч света в темноте, — это то, что мой муж беспокоился за меня. Или, может быть, за ту комнату, в которой я оказалась, и мой истошный крик, нарушивший тишину нашего дома? Прости, Малек, я не хотела нарушать нашу договоренность. Я знаю, что ему еще предстоит работать. Нужно выяснить, кто ворвался в наш дом, какие у него были мотивы — хотя бы предположить. Но я так не хочу его отпускать. Впервые со дня нашего знакомства я чувствую такую острую необходимость в своем муже, такое странное, почти болезненное единение. К черту ваши свадебные танцы, к черту это сопливое единение душ — вот оно, настоящее доказательство моей верности. Даже под угрозой смерти я вошла туда, куда не стоило, но не раскрыла секрета самым близким людям. Никто не узнает, что наш брак фиктивен, что это просто выгодная сделка. Пусть даже самые близкие продолжают видеть в этом счастливое счастье. Сегодняшний день был далек от скучного — как для меня, так и для Малека. — Коли́, я с такой истерикой только хуже сделаю. — все еще прижимаясь к мужу шепчу я. — Поразительная отдача. — шепчет он в ответ, и пока я не вижу указывает рукой Венеции на небольшой холодильник рядом с плитой, спрятанный под мраморной кладкой фурнитуры. Он спокойно дышит мне на ухо, его дыхание ровное, почти успокаивающее, пока Венеция где-то на заднем плане копается в мини-холодильнике, доставая ударную дозу снотворного и успокоительного — если я правильно понимаю. За все время нашего брака Малек всего пару раз заглядывал в туда для своих личных целей, а меня просто информировал и просил не лезть туда без необходимости. Он всегда говорил: «Если что-то случится, позвони или обратись ко мне. Я всегда скажу нужную дозировку». И до этого дня мне туда действительно не нужно было лезть. Я чувствую какое-то копошение рядом, но не успеваю понять, что происходит, как Малек резко тянет меня на себя. Его руки крепко обхватывают меня, и я только успеваю ухватиться за него, шокировано глядя на мужчину. Он ничего не говорит — ни сейчас, ни потом, в моей спальне, когда я уже лежу под одеялом, а он сидит рядом, наблюдая за мной. Он не упрекает меня за то, что я потеряла лицо перед другими, хотя в данном случае это было безопасно. Меня трясет, и я не хочу отлипать от него, но выбора у меня нет. Я не маленькая девчонка, чтобы цепляться за кого-то, как за спасательный круг. Но в этот момент я чувствую себя именно так — маленькой, испуганной, потерянной. Малек молча кладет руку на мое плечо, его прикосновение твердое, но нежное. Он не говорит ни слова, но его присутствие говорит само за себя. Он здесь. Он рядом. — А я постельное сегодня поменяла. — для чего это говорю? Но так хотелось вернуться к нашей обычной, скучной и взаимопонимающей жизни. Ведь теперь, до банального, он будет меня допрашивать. Сможет ли все вернуться на круги своя? Утром мы изредка завтракаем вместе, днем каждый погружен в свою работу, а вечером иногда делим тренировку в спортзале. Сможем ли мы вернуться к тем выходным, когда друг друга вообще не видим, и только при необходимости выезжаем куда-то в свет? Раньше я старалась максимально показывать свое безразличие, подчеркивая отстраненность с элементами ложного тепла. Но сегодняшняя ситуация показала нам обратное. Я правда считаю его своим настоящим мужем. Да, я его не люблю, но уважаю. Принимаю. И, как ни странно, по-своему защищаю. — Я вижу, вчера же белое было. — он усмехается, вспоминая, как вчера, проходя к своей комнате через мою, заглянул, чтобы сказать, что приехал. Малек подбил мне подушку, словно заботливая наседка, подоткнул одеяло, оставив полоску света в комнате, чтобы я лишний раз не психовала в темноте. Затем он сел на край кровати, держа в руках препарат. Он был холоден, спокоен, не произносил ни слова. Его движения были четкими, выверенными, но при этом аккуратными и даже нежными. Он не забил, не бросил, не ругал — он просто помогал. Я поворачиваю руку венами вверх, позволяя ему сделать все, что требуется. Его пальцы легонько сжимают мою руку, чтобы вена стала более заметной. Я чувствую легкий укол, но боль почти незаметна — он делает это так профессионально, будто всю жизнь только этим и занимался. Препарат вводится плавно, и я закрываю глаза, чувствуя, как напряжение постепенно начинает отпускать. Он не говорит, но его присутствие говорит само за себя. Он здесь. Он рядом. И, несмотря на всю его холодность, в этом есть что-то успокаивающее. Что-то, что дает понять: все будет хорошо. — Я не хотела туда заходить, Малек. — шепнула я, хватаясь слабой хваткой за мужчину. — Ты сделала то, чего я не ожидал. Ты сохранила мой секрет, а это ценится в разы больше. Мы поговорим об этом позже, а пока тебе нужно отдохнуть. Правило первое: ты не интересуешься моей работой и моими делами. Часть комнат для тебя будет закрыта — это вопрос твоей безопасности.