Pars 2

Конец марта 2025. Следующий день после нападения Неимоверно хочется пить. Это единственное, что стало причиной моего пробуждения, иначе я бы проспала еще несколько часов. Ощущение, будто я снова попала в день сурка, а вчерашний случай был всего лишь плодом фантазии моего уставшего от вечной работы, скуки и однообразия мозга. Однако легкая боль в горле от криков, разбитое состояние и непреодолимое желание сдохнуть служили весомыми доказательствами вчерашней бойни в моем доме. Да, в моем доме… Промаргиваю пелену с глаз. Сквозь узкую полоску света от портьер, которую вчера оставил Малек перед уходом, пробивается дневной пасмурный свет — опять льет дождь. Делаю глубокий вдох и чувствую свежий воздух, что неприятным жжением пробивает носоглотку и попадает в легкие, но отчетливо помню: Малек ушел до того, как я уснула, и окно он не открывал. Поднимаю глаза на тумбочку: мой телефон лежит там же, где и всегда, — на беспроводной зарядке. Кряхтя, дотягиваюсь до аппарата. Режим сна выключился автоматически, посыпались уведомления, но будильник не играл — кто-то предварительно его отключил. И этого кто-то я окрестила своим мужем. На часах время приближается к одиннадцати. Первым делом листаю рабочие чаты. Как обычно, все меня ищут: не могут дописаться — звонят, не беру трубку — идут к моему отцу, а тот сразу к Малеку. Упоминаний меня с раннего пятничного закончились более часа назад — значит, муж договорился. Скорее всего, сказал, что я сильно заболела, продуло от такой погоды и ветра, и до понедельника не выйду на связь, хотя на следующей неделе вернусь и проведу итоговый отчет за месяц. Думаю, так оно и было, хотя это еще требовалось уточнить. Воды поблизости нет. Пытаюсь думать логично, хотя спросонья получается это тяжелее и занимает чуть больше времени: Малек знал о последствиях препарата, а если он открыл окно, по моим ощущениям, не более часа назад, то и о воде должен был позаботиться. Но этот мужчина ничего не делает просто так. Значит, он ждет, чтобы я встала, спустилась, не струсила и посмотрела ему в глаза. А я что? А я труханула! Я не хочу спускаться вниз, не хочу смотреть в его обыкновенно холодные глаза. А самое страшное — слышать его холодный, поначалу спокойный тон, который постепенно переходит в угрозу и автоматически вызывает у меня всевозможные инстинкты самосохранения. На моей памяти он использовал такой метод общения всего пару раз, пытаясь усмирить мой излишний гонор. Но я отчётливо помню каждый мускул на его лице и каждое брошенное в мою сторону слово. Будучи профессором, он сам учил меня, что сначала нужно пытаться понять людей по их внешнему проявлению, и только потом переходить к изучению их внутреннего мира. Прикрываю глаза, губы начинают подрагивать. Теперь я боюсь не маньяка, теперь я боюсь своего мужа, который, по всей видимости, очень ждет меня внизу. Осознание того, что моя безопасность заканчивается там, где начинается Малек, прочно засело в моей голове, и от него невозможно избавиться. Нежелание вставать буквально пригвоздило меня к кровати, но я понимал, что мне некуда деться. Если не сейчас, то чуть позже он обязательно поймает меня в коридоре нашего дома. Зима 2019 Вообще, я не планировала выбирать углубленный курс психологии, будучи рекламщиком, которому требовались несколько иные знания. Однако маман настойчиво уговаривала меня податься именно в психологию в этом семестре, а дополнительные знания о брифингах могли бы и подождать. Ее аргумент звучал так: «Твой отец не умеет читать людей, поэтому всегда советуется со мной, но ты себе позволить такого не можешь». Мне оставалось лишь с отвращением взглянуть на план изучаемых тем, подписать пару бумаг о соглашении на добавление в диплом строчки про психологию при успешной сдаче экзамена и собраться с духом. Батюшка Юнг уже ждет меня. Это был первый год, когда над рекламщиками решили поиздеваться. Помимо обязательной психологии на первом курсе, лекции которой читала мумия, казавшаяся ровесницей самого дядюшки Фрейда, нам добавили еще и «по желанию» принудительный курс психологии для переговоров курсами старше. Я не против получать дополнительные знания, если они действительно важны и если их интересно преподносят. Однако тратить на это время сверх установленного количества часов только для того, чтобы слушать рассказы кошатницы, которая, кажется, прожила тысячу лет — увольте, мне проще в бога поверить. Нет, не проще, как выяснилось. И вот я, не выспавшаяся, с шишкой на голове и солнечными очками на лице, в большом худи и старых кроссовках, стою у аудитории самая первая. Я не заучка, у меня нет синдрома «отлижи преподу и получи конфетку», да и не староста я. Просто чувство опаздывания куда-либо разрывало меня на части, отчего даже в самое раннее утро, а именно в это время были пары, я приходила чаще всего первой. Банально, я даже не знала, кто будет преподавать, а в чате однокурсников все только и пишут, что опоздают. Прикрываю глаза и облокачиваюсь боком о стену. Как говорится, блатным и ночью солнце светит, а сейчас особенно ярко светит мне в лицо лампа. — Девушка, вы в двести третью? Слышу низкий, чуть хрипловатый голос мужчины за спиной. Резко вздрагиваю, будто по команде смирно, и поворачиваюсь на звук. Мать моя честная, я снимаю трусы, следи внимательно, они с сердечками! Что за несовершенная красота, превращающаяся в искусство? Он стоит передо мной, холодно улыбаясь, но делает это так, что хочется закусить губу и… встать на колени. Даже не хочется мысленно давать себе затрещину, чтобы остановить поток мыслей, будто у меня только начался подростковый период, и мне только и дела, что надо… — Че? — только и успеваю выдавить я, так почему-то и не поняв вопроса мужчины. — Ясно, еще спим. Ну, ладно! — он быстро открывает ключом дверь и кивает, пропуская меня вперед. — Ценю пунктуальных людей. — Спасибо, профессор… — Малек Синнер. Я киваю себе под нос, словно подбадривая, и с трудом поднимаюсь по лестнице в середину кабинета. Ноги будто налиты свинцом, каждая ступенька дается с усилием. Наконец плюхаюсь на место, стягиваю очки и беру в руки телефон. До пары осталось три минуты, а в аудитории, кроме меня, ни души. Преподаватель, судя по всему, не выглядит тупым — надеюсь, он не станет задавать вопросы о том, почему остальных нет, и допытываться у меня истинных причин. Я и сама не в курсе: последние пятьсот сообщений в чате от девочек прошли мимо меня, телефон был в режиме беззвучки. Зеваю, прикрывая рот локтем, и думаю о том, как отчаянно хочется простого зеленого чая и хорошего сна. Но впереди еще пары, а после — стажировка в компании отца. Жизнь, как всегда, не дает расслабиться. — Как вас зовут? — опять секси-профессор подает голос. — Митчел, Эбигейл Митчел. — он решил начать пару с одной мной? — Вам поставлю отдельный плюсик в карму. — он что-то чиркнул в блокноте. — Пожалуй, начнем. Информации много, а времени не очень. Конспектировать будете? — Да, конечно. — достаю все принадлежности и готовлюсь писать. Начинаю слушать вводную лекцию и понимаю, что далеко не уеду в таком состоянии. Если он начнет задавать вопросы, то я точно не смогу ответить — особенно если они будут касаться доисторических мамонтов, которые вдруг решили рефлексировать и делать из этого науку. Диктует он не быстро, комфортно. Его голос довольно тихий, мягкий, под такой только спать и видеть если не мокрые, то хотя бы спокойные сны. Телефон начинает пиликать — девочки пытаются узнать, в какую аудиторию им идти, но я игнорирую. Как-то не хочется, будучи один на один с преподавателем, залезать в телефон и что-то там печатать. Через несколько минут в кабинет начинают стучаться. Поднимаю глаза и вижу, как каждая из девушек, которых я видела в различных состояниях на парах (особенно в восемь утра), решила, что ее позвали в ресторан. Волосы у каждой уложены, на лицах — то легкий, то приличный слой макияжа. Одеты все явно не по погоде: кто-то в юбках, кто-то в легких блузах или водолазках. Профессор Синнер на них не смотрит, просто машет рукой и продолжает читать лекцию. А мне интересно взглянуть на его реакцию. Понимаю, что все те пятьсот пропущенных сообщений были как раз из-за него — девочки узнали, кто будет преподавать, пробили его в соцсетях и теперь решили, что строить романы с довольно молодым мужчиной (на вид) в стенах учебного заведения — это почетно. Отчего-то берет гордость: я хоть и выгляжу как бомж, однако пришла вовремя, даже что-то пишу, делаю вид, что стараюсь. Девочки быстро рассаживаются на первых партах — у нас в группе было только пару ребят, но они решили, что психология для них непозволительная роскошь, особенно в восемь утра, поэтому отказались от этого дополнительного курса. Профессор Синнер, не поднимая глаз, продолжает диктовать свою лекцию. Я параллельно что-то отмечаю у себя в заметках — надеюсь, клички не даст, ведь список-то у него на руках есть, да и меня он, кажется, уже отметил. В какой-то момент моего упорного написания текста размашистым непонятным почерком начинаю клевать носом. Нет, с этим бороться я больше не могу. Впереди меня сидит десяток довольно умных личностей — пусть они вытягивают нашу группу по интеллекту. Мне максимум, что можно сейчас доверить, — это мягкую подушку и тяжелое одеяло. Тихо накидываю капюшон — будь что будет. Не думаю, что сильно разочарую профессора своим сладким сном. Звонков у нас нет, и сейчас это сыграло со мной довольно злую шутку. Открываю глаза с ощущением, что в кабинете слишком тихо. Ни копошения с передних парт, ни голоса профессора. Поднимаю голову и вижу действительно пустой кабинет: девочек нет, профессора тоже. Внутри начинает подниматься злость — какого черта меня не разбудили? Хотя бы сделали прозвон на телефон! Какое такое зло я им сделала, чтобы так нагло оставлять человека одного? А вдруг бы сейчас начались пары, зашла какая-нибудь группа с преподавателем, а я тут слюни пускаю на стол? Какой же стыд! Тяжело вздыхаю и начинаю быстро складывать вещи в сумку. Беру телефон и смотрю на время: классно, пара закончилась около семи минут назад, и у меня еще есть десять до следующей. Несмотря на заспанность, чувствую себя немного лучше — хотя бы до конца дня можно протянуть на энергетике и хорошей вкусной еде. Ругаюсь под нос отборным матом и спускаюсь по лестнице вниз. Ключей нигде нет, значит, кабинет надо оставить открытым, только нужно выключить свет. Подхожу к двери, и взгляд натыкается на несколько листов, скрепленных между собой и лежащих лицом вниз. Наклоняюсь вперед и подбираю их. Девочки, что ли, оставили? Или это профессор? Листы слегка помяты, но текст на них четкий, аккуратный. Наверное, это конспект лекции, которую я проспала. Стою в дверях, держа в руках эти листы, и чувствую, как злость потихоньку сменяется легким стыдом. Может, они и не хотели меня бросать — просто решили, что лучше не будить? Или, может, я сама виновата, что заснула? В любом случае, теперь у меня есть материал, который, возможно, спасет меня на следующей паре. Правило первое: ты не интересуешься моей работой и моими делами. Часть комнат для тебя будет закрыта — это вопрос твоей безопасности. Мелким, аккуратным почерком выведены буквы на первом листе. Похоже на личное дело какого-то студента — такие же обычно лежат в деканате. Однако вместо сухих фактов здесь написано от руки: «Одри Винтерс, старше меня на пару лет, родители мертвы, причастна к какому-то культу, учится на психиатра на другом факультете». Это все, что я могу вытянуть из записей. Перелистываю страницу: «Рут Синклер, также старше меня на пару лет, видимо, однокурсница самой Одри». На фотографиях — красивые девушки с нежными чертами лица. Еще раз пробегаюсь глазами по описанию Рут и замечаю мелкую приписку в самом низу: «Любовница». В шоке распахиваю глаза и осознаю, что эти листочки принадлежат далеко не девочкам, а самому профессору! Руки начинают мелко дрожать от волнения. Я узнала не очень хороший секрет, но деваться некуда — надо действовать. Начинаю пробегаться глазами по остальным листам, где указаны теперь только имена: «Давид — адвокат, Микаэль — владелец какого-то агентства, Рафаил — оценщик и Кассиэль — охранник». Еще попадается миловидная азиаточка с подписью: «Фелония — полицейский-информатор». Совесть начинает грызть. Надо срочно найти профессора и отдать бумаги, а чтобы не было проблем в дальнейшем, сделать это как можно раньше. Тянусь к ручке двери, как вдруг она резко опускается вниз. Дверь распахивается, и в кабинет буквально врывается профессор Синнер, чуть не сбивая меня с ног. Он резко останавливается, оглядывая меня с ног до головы холодным, проницательным взглядом. Его глаза, обычно спокойные, теперь кажутся ледяными, словно он уже знает, что я держу в руках. Я замираю, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Листы в моих руках кажутся теперь не просто бумагой, а чем-то опасным, почти запретным. — Доброе утро, мисс Митчел. Выспались? — в его голосе слышится издевка, такая противная и пробивающая меня на волнение. — Это ваше? — игнорирую его вопрос, протягивая листы текстом вниз. — Мое, верно. — его голос внезапно становится мягче, и теперь он больше похож на заигрывающего юношу, чем на преподавателя. Он протягивает руку, и я, стараясь не смотреть ему в глаза, вкладываю бумаги в его ладонь. Мои пальцы слегка дрожат, но я надеюсь, что он этого не заметит. Лгунья я плохая — если спросит, тут же начну смотреть влево, приму закрытую позу и своим поведением докажу, что у меня рак речи. Но профессору, кажется, все равно. Он наклоняет голову вбок, пытаясь поймать мой взгляд, и мерзко тянет ухмылку. Его губы слегка изгибаются, а в глазах читается что-то между насмешкой и любопытством. Он не говорит ни слова, но его молчание давит сильнее, чем любой вопрос. — Что интересного прочитали? — тихо спросил он. Ну да, от такого хрен че скроешь. Нужно было как-то быстро выкрутиться, но, зная, что мой язык работает быстрее, чем мозг, я даже не надеялась, что моя ложь прозвучит убедительно. Слова вылетали сами собой, будто их подталкивала внутренняя паника, а не разум. — Давид красавчик. У вас есть его номер? — бурчу, продолжая смотреть куда то в пол. — Есть, но я тебе его не дам. — он убрал бумаги в папку. — До свидания. Делаю шаг в сторону двери, но внезапно натыкаюсь на руку, мягко выставленную перед моим носом. Кожные армбенды, обтягивающие его плечи, выгодно подчеркивают дороговизну ткани белой рубашки и, по правде говоря, его внушительные мускулы. Хмурюсь и поворачиваюсь лицом к мужчине, готовясь возмутиться, однако натыкаюсь лишь на его ледяную ухмылку и пронзительный взгляд серых глаз, внимательных и безжалостных. Смотрю на него даже злостно, с явным недовольством, но кто я по сравнению с этой холодной, расчетливой машиной? Его присутствие подавляет, и я чувствую, как моя уверенность тает, словно снег под солнцем. — Будьте аккуратнее с тем, что вы читаете, мисс Митчел. Ведь я тоже умею анализировать информацию, так ведь, мисс Монтгомери? — резко меняя тембр, он с сталью в голосе произносит фразу в которой отчетливо слышится каждый твердый звук. Я сжимаю губы в тонкую полоску и, резко нагнувшись, проскальзываю под его рукой, словно тень, вырываюсь из кабинета и быстро удаляюсь в сторону другой аудитории. Ебучий профессор Синнер! Откуда он узнал мою фамилию? Во всех университетских документах я значилась как Митчел — это девичья фамилия моей бабушки, которая никогда не мелькала в прессе. Ведь все знали, что мать моего отца — это Элиза Монтгомери, жена Роба Монтгомери, создателя телевизионной компании! Откуда, блять, он знает про это? Мысли путаются, сердце колотится, а в голове крутится только один вопрос: кто он такой, чтобы копаться в моем прошлом? И зачем ему это? Я чувствую, как по спине пробегает холодок, и ускоряю шаг, словно пытаясь убежать не только от него, но и от этой внезапной, неприятной правды. Конец марта 2025. Следующий день после нападения Идти тяжело. Приходится держаться за стены и перила, пока спускаю свою тушу на первый этаж. Коридор темный, даже лампы с теплым светом не спасают от воспоминаний, которые накатывают новой волной. Тот самый коридор, та самая дверь — но теперь везде вылизанная чистота, и у той самой двери, кажется, сменили замок, вижу другую ручку. Шмыгаю носом и шаркаю в сторону кухни. Слышу из-за угла какое-то копошение, аккуратно выглядываю. Малек стоит спиной ко мне и что-то готовит. Я так редко видела его в домашней одежде: просто черная облегающая футболка, которая так выгодно подчеркивает его сильные руки — с нашей первой встречи они стали и правда больше. Красивая широкая спина с легким изгибом в пояснице, будто в нем элегантности больше, чем во мне, женщине. Черные легкие брюки на резинке сидят на бедрах, подчеркивая его, скажем так, сочную задницу. Была бы я моложе, смутилась бы тут же, но сейчас вообще не до этого. Малек поворачивается ко мне вполоборота, толком не смотрит — все, гостей нет, можно вернуть свой холод и не особо уделять мне внимание. Хотя, возможно, это мое ложное мышление. Я же увидела то, что видеть не должна была, а если он будет слишком добрым, я сразу просеку его уловки. Молча ступаю на кухню, дохожу до островка и сажусь за его спиной, как вчера это делал он. Волнение не покидает меня. Я не знаю, чего стоит ожидать от этого мужчины — он же хищник, натура у него идти медленно и убивать с наслаждением. Малек поворачивается, в руках у него тарелка с вафлями, которые он ни разу не делал, — всегда занималась этим только я. Он довольно тянет ухмылку, изучающе смотрит. Я бы улыбнулась в ответ, я бы расхохоталась и приняла бы эти вафли, даже если бы они были невкусные и он перепутал сахар с солью. Я бы все равно их съела. Но не сейчас. Тянусь к графину с водой и стаканом, наливаю полный и тяжело вздыхаю, после чего несколькими большими глотками полностью его осушаю. Тарелка ставится передо мной, по правую руку вытягивается ванильное мороженое. — Если ты хочешь меня задобрить, то не получится. Я знаю эту твою черту. — хмыкаю, но все равно принимаюсь есть. — И я знаю, что ты знаешь. Но все равно принимаешь мои ухаживания. — он кладет порцию себе и садится напротив. — Что ты сделаешь со мной? — задавать этот вопрос страшно, но лучше решить его сейчас, чем жить в неведении и стрессе. — Ничего, Эби. Ты ничего такого… — Я не могу не лезть в это, Малек. Хотя бы солги, чтобы я выдохнула и больше в это не лезла, как и было все это время. Мужчина замер ненадолго, словно взвешивая в уме, стоит ли ему что-то рассказывать или же просто пресечь мой вопрос, заставив замолчать. Мне все равно страшно смотреть ему в глаза, страшно от мысли, что, увидев эти гробы рядом со мной, за нарушение договоренности, может случиться нечто еще более ужасное. Но Малек протягивает руку к папке, лежащей на столе. Я помню ее еще с тех университетских времен, когда он сложил в нее те листы с именами каких-то людей. Он достает оттуда два тонких дела и молча протягивает мне. Я поспешно открываю их и начинаю жадно пробегать глазами по тексту, одновременно прислушиваясь к его словам. — Мэри и Стивен Смит три месяца назад были заживо похоронены во дворе своего дома своим сыном — Джо семнадцати лет. То, что ты видела там, — реконструкция гробов, которые собрал Джо сам. Он мой пациент, мне требовалось пройти с ним этот путь от решения до воплощения. Мои глаза быстро скользили по страницам дела — все сходилось. Вот фотографии Мэри и Стивена, сделанные год назад, вот снимок самого Джо за месяц до убийства, вот подробные записи о преступлении, фотографии гроба и тел, на которые я решила лишний раз не смотреть. Дура, какая же я дура! Напуганная, я сама накрутила себя, создав еще больше проблем, и теперь мне было стыдно даже находиться рядом с Малеком. Я шмыгнула носом. Малек никогда не любил, когда я раскисаю, поэтому я изо всех сил старалась держать себя в руках, сжимая кулаки и глотая ком в горле. — Прости. Я должна как-то… — Ты ничего не должна, Эби. Была угроза твоей жизни, ты искала, где укрыться. Именно поэтому я просил тебя не заходить в эти комнаты, там можно увидеть не самые приятные картины. А теперь ешь и не разводи сопли, мороженое растает. — Мгм. Его забота ко мне кажется подозрительной. Подозрительно, что он готовит эти чертовы вафли, открывает мне окно, твердит, что я не виновата, и что не станет наказывать за мою нерасторопность. Его история выглядит правдоподобно, у него есть все доказательства, но что-то внутри меня отказывается верить. Как будто за стенами этих комнат скрывается нечто ужасное, как будто он и вправду проводит там свои эксперименты над людьми. Я быстро доедаю вафли, запиваю их еще одним стаканом воды. Не знаю, что делать — уйти к себе или остаться здесь. Поразительно, как быстро меняются мои ощущения рядом с ним: от чувства безопасности до острого предчувствия опасности. А что я чувствую сейчас? Хочется запереться в комнате, позвонить маме и выплакаться, но, с другой стороны, мои слезы теперь может видеть только он — мой муж. Но он не хочет видеть слез, а я уже на грани, готовая разрыдаться. — Я пойду к себе, спасибо. — шепчу под нос и резко встаю с места. Малек не останавливает меня, не бросает вслед ни слова, позволяя скрыться в коридоре. В комнате стоит легкий холод, я закрываю окно и направляюсь в душ — чувствую себя грязной до глубины души. На раковине замечаю небольшую коробочку. Удивляюсь: когда он успел съездить и забрать заказ? Медленно подхожу и начинаю распаковывать: вот мой крем, пара сывороток, которые я добавила в корзину просто потому, что они были в наличии, таблетки, аккуратно сложенные в одну коробку. Нащупываю на дне небольшую красочную упаковку — парфюмированное мыло с моим любимым ароматом! С удивлением верчу его в руках, подношу к носу, вдыхая приятный запах, и слегка закатываю глаза. Три долгих месяца я охотилась за этим мылом по всем бутикам города, три месяца следила за рынком и уже готова была заказывать его из-за границы, как вдруг Малек привозит его мне. Улыбка сама собой появляется на моем лице — он хотел загладить свою вину за вчерашнее? Сделать мне приятно, успокоить? У него это определенно получилось, но лишь отчасти. Я все еще не знаю, кто напал на меня вчера. И если Малек молчит, то либо сам пока не в курсе, либо намеренно скрывает эту информацию. Включаю горячую воду и забираюсь в душевую. Мочалка в правой руке, новое мыло в левой — нас ждет работа минут на сорок. Я стараюсь смыть с себя вчерашний день до скрипа волос, до сморщивания кожи на пальцах. Тру кожу до красноты, щетка здесь не нужна, дышу тяжело от пара — никакой хаммам сейчас не требуется. И правда, минут через сорок я, более-менее довольная, выхожу из душа. Даже не обращая внимания на отсутствие белья и лишь тонкий халат на мне, с полотенцем на голове я направляюсь в кабинет — нужно ответить на рабочие сообщения, помочь ребятам, несмотря ни на что. — Куда ты там собралась? В коридоре я заметила Малека. Он как раз направлялся к себе, но, заприметив мою фигуру, остановился рядом. Его грудь медленно поднялась в глубоком вдохе, а на губах появилась довольная улыбка. Конечно, это не просто мыло за пару долларов — это тот самый аромат, который будет преследовать тебя, въедаясь в память, оставляя след в каждом вдохе. Хотя его взгляд был теплым, почти ласковым, вопрос, который он задал, прозвучал не так уж весело, словно за его улыбкой скрывалось что-то большее. — Мне надо ответить на чаты. Меня потеряли. — пожимаю плечами. — Спасибо за мыло. Как ты его нашел? — Просто надо уметь, бусинка. Надолго? — А что? Хочешь поизучать мой травмированный разум? — ставлю руки в боки и дёргаю головой наверх, видя, как безмолвной ухмылкой он даёт утвердительный ответ. — А хрена-с два, мылом и вафлями такое не купить, профессор Малек! — хмурю брови. Так и думала что из обычной заботы он фиг че делать будет. Малек смеется — бархатно, искренне, но без тепла. Его руки скользнут в карманы брюк, слегка оттягивая их вперед, а голова наклоняется в мою сторону. Если сделает один жест — вытянутая вперед рука — то я перенесусь в день нашей первой встречи, когда едва не растаяла, как лужа под его взглядом. — Ну, Эби, это же просто рабочий интерес. — тянет, чуть ли не мурчит он мне в лицо. От него веет свежестью хвои, смешанной с легким ароматом его фирменного ополаскивателя для белья. Я сжимаю кулаки — я проснулась, выспалась, немного пришла в себя и наконец собрала мысли воедино. А ты, проклятый, все еще пытаешься вывести меня из равновесия. Но знай, я тоже не из робкого десятка! — Вот иди и допрашивай свою подстилку Рут, она куда охотнее будет открывать рот! А пока я не отойду от всего этого дерьма, даже и не думай! Лучше бы сигнализацию проверил! — фыркаю и открываю дверь в кабинет. Хлопать дверью я не стала, да и закрывать ее не рискнула — не дай бог снова разозлить этого человека. За спиной раздается громкий, низкий хохот Малека — тот самый, что обычно называют «богатым». Хотя, казалось бы, куда уж богаче, чем он есть. — Так и знал, что ты в первую очередь тогда читала далеко не про мужчин. Да моя жена еще до наших отношений меня ревновала! — Отвали! Это было случайно, так ты решил меня еще запугать! Не стыдно? — я спешно села за ноутбук и стянула с головы полотенце, окидывая то на пол. — Зато какими большими испуганными глазами ты на меня смотрела, так и хотелось тебя сильнее испугать за твой сон на моей паре. Мужчина вошел в мой кабинет с вальяжной походкой, остановившись по правую руку от меня и окинув взглядом убранство комнаты. Он выглядел расслабленным, но при этом сохранял статность и, если честно, был чертовски привлекателен. Я краем глаза следила за его движениями: он в сотый раз осмотрел книжные полки, задержав взгляд на той, что я недавно заполнила романами в жанре дарк (если уж ты не даешь мне того, чего я хочу, другой крутой мужчина точно справится). Его глаза скользнули к столу, где на экране пылали миллионы строк таблиц, и он слегка поморщился от обилия цифр. Затем его взгляд остановился на нашей свадебной фотографии. Я знала, что в своем кабинете он ничего подобного не держал — чтобы лишний раз не отвлекать редких посетителей, а в его личной комнате я ничего не помню толком, так что утверждать что-то наверняка не могла. Он разглядывал фото с таким вниманием, что я даже задумалась, видел ли он его раньше. Для меня же это фото было предметом гордости. И вот его взгляд снова вернулся ко мне. Я начала изучать вопросы в чатах, параллельно отвечая и ища информацию, но Малека с виду не спускала — слишком уж тихо он стоял, и это настораживало. — Делаешь вид, что ты хорошая жена? — укол, который я воспринимаю на личный счет, ведь желание выставить фото было моим искреннем желанием. — Нет, я с гордостью несу свою роль жены, и мне правда нравится эта фотография. — Чем же? — Здесь я еще девочка, живая и чувственная. Да и ты в тот день был особенно добр и открыт, хотя это я могу утверждать только из своих воспоминаний. — Какие помпезные речи. Но ты права, тот день я тоже очень хорошо помню. — Что ты хотел? Я поднимаю на него глаза и медленно поворачиваюсь всем корпусом. Ему это нравится — я вижу по его взгляду, что он наслаждается тем, как смотрит на меня сверху вниз. Пошло? Безусловно. Но сколько раз мы оказывались в таких ситуациях, и каждый раз удерживались, не позволяя себе зайти дальше простого желания. Мы партнеры, и до любовников нам еще очень далеко. Но Малек обожает такие игры — они дают ему ощущение власти, особой значимости. Он медленно тянет ко мне руку, проводит пальцами по моим волосам, аккуратно собирая мокрые пряди на затылке. Слегка оттягивает их, приподнимая мою голову выше. Я упираюсь в него взглядом, в котором еще мелькает вчерашний страх, но стараюсь держаться уверенно. Малек наклоняется вперед, нависая надо мной, его лицо почти касается моего, а взгляд впивается в мои глаза. На его губах появляется ухмылка. Он выдвигает колено вперед, ставя его на край кресла, заставляя меня бедрами упереться внутрь и прижаться к спинке. Я стараюсь дышать тихо, не подавая ни одной компрометирующей реакции. Так и хочется прошептать: «Двинь коленом чуть дальше, на мне только этот чертов халат». Но он не переходит черту, держит себя в руках, хотя я чувствую, как он напряжен. — Я был даже раздосадован, когда пришел и увидел уже труп. Венеция его быстро прикончил, а я бы поинтересовался его мотивами. — начал он шептать. — Моя жена была в опасности, и ее спасли какие-то бугаи а не я… — Это бьет по твоему самолюбию? Чувствуешь, что от этого меньше становится твой член? — а вот это начинает злить, ведь я могла быть убита! — Крошка Эби… — почти в губы шепчет он, а я расширяю от шока глаза, ведь он никогда меня так не звал. — Только я могу тебя защищать, и даже от самого себя. С того дня, когда ты смотрела на меня словно олененок, увидев эту строчку с Рут, мне стало до жути интересно, с чего такая серая мышь оказалась настолько любопытной, такой скрытной. Я раскусил тебя быстро, и ты мне наскучила, но твоя просьба… мольба… мед для моих ушей. Ты все еще этого хочешь? — Больше жизни, Синнер. — шипя, чуть дергаю голову вбок чтобы отстранится, но Малек начинает держать меня еще крепче. — Профессор Синнер! — Профессор-дохуя-о-себе-много-думаешь. Он скалится, думая, что этим сможет меня запугать, но жестоко ошибается. Сейчас все мои тормоза стерты — я могу грубить ему, шипеть, как разъяренная кошка, но он ничего мне не сделает. У нас есть уговор, и правила установлены не только им, но и мной. Я хмурюсь, понимая, что он только что — осознанно или нет — задел мой самый больной триггер: его интрижки на стороне. Грех такому грешнику не упиваться вниманием женщин, и я боюсь даже думать о том, что он мог спать с кем-то еще. Эти навязчивые мысли преследуют меня уже много месяцев, но я бессильна перед ними. Я была и остаюсь ему верна, а что касается его… я даже не знаю! Вдруг он все еще спит с этой Рут? — Ты все еще с ней спишь? — хрипло спрашиваю я, на что получаю его хриплый смех. — Моя милая Эби, как я могу…? — Пиздешь? — Ни в коем случае! У меня такая замечательная жена, к чему мне… — Мы с тобой ни разу не спали! — А что мешает нам это исправить? — Ты омерзительный человек. — почти рычу, крепко ухватываясь за его руку. — Отпусти. Малек сжимает волосы еще сильнее, но опять же не приносит мне сильной боли. — Эбигейл, трахать тебя буду только я, и быть вытраханным я могу быть только тобой. Уж прости, я перед всевышним дал слово. — он закатил глаза. — Я могу быть самым отвратительным для тебя мужчиной, но ты будешь хотеть только меня. Вопрос времени, либо я тебя, либо ты меня. Он резко отстранился, бросил последний взгляд на фотографию и поспешно вышел, оставив меня с пылающим лицом и, если честно, в состоянии странного возбуждения. Правило номер два: мы не приводим любовников домой.