Обычное приключение

  Где-то в Азероте…

     Старый дворф, плотно закутавшись в поношенный, явно знававший лучшие времена, и заштопанный во многих местах плащ, который носил на себе не только следы огня, но и крови, сидел у костра и, неспешно раскуривал свою, видавшие виды, трубку. Глядя на нее сразу становится понятно, что она уже довольно древняя, а присмотревшись повнимательней, можно разглядеть небольшие зарубки на мундштуке. Трубка была его драгоценностью, ещё с тех времён, когда он путешествовал по миру, и каждая встреча была событием, полным надежд и опасностей. И если, набравшись храбрости, нарушить тишину мрачного вечера, прерываемую лишь потрескиванием дров в костре и жужжанием насекомых, спросить у хозяина этой трубки, что же означают эти метки, то можно услышать, как он, вздохнув печально и почти шепотом, ответит лишь одно слово... "друзья".     Тусклый огонь продолжал мерцать в его глазах, отражая всю тяжесть прожитых лет. Он уже давно не был тем энергичным и задорным существом, каким был в молодости. С каждым годом тело становилось более усталым, а плечи — всё более согнутыми. Но дух дворфа был непоколебим, и даже в этой ночной тишине он сохранял свою стойкость. Костёр подкидывал в воздух искры, которые мерцали в темноте, словно маленькие звезды     Вспоминая свои приключения, он слегка усмехнулся. Много лет прошло с тех пор, как его последний великий поход закончился. Он тогда оставил за собой горы, леса и реки, но больше всего — друзей, которые, как и он, стремились к новым горизонтам. Но теперь, в этом уединении, старый дворф не искал ни славы, ни приключений, ни смысла. Он нашёл своё место, здесь, у костра, в компании своего старого друга — тишины.     Поднеся трубку к губам и, медленно затянувшись, он снова погрузился в размышления. Его глаза стали тусклыми, а взгляд словно бы затмился воспоминаниями. С каждым очередным вдохом дым становился гуще, а тени вокруг костра как будто становились более длинными, темными и тяжёлыми. Он тихо кашлянул и, не оглядываясь на них, продолжил:     – Друзья, – повторил он, – это те, кого не забывают. Те, кто идут с тобой до конца, и те, кто остаются в памяти. Не все они вернулись, но каждый из них оставил свой след... на этой трубке.     Он поднял трубку перед собой, как будто это был священный предмет, и провел пальцем по зарубкам на мундштуке, каждая из которых была не просто риской, а символом, как маленькая, почти невидимая часть его судьбы и каждая рассказывала свою историю, и ни одна из них не была случайной. Каждая новая засечка была сделана в момент, когда жизнь ставила его перед выбором – жить или погибнуть, когда драгоценность товарищей была важнее собственной жизни. Он вспомнил их – своих друзей, с которыми когда-то сражался бок о бок. Сколько лет прошло с тех пор, но время не могло стереть их образа, как бы ни пытался старый дворф забыть.     – Первая метка, – сказал он тихо, – была сделана на берегу озера Лок Модан. Мы тогда были молоды, как и всё, что нас окружало. Вспомнить бы хоть одного из нас, кто не верил, что мы можем победить в той битве с троггами. Но победа далась не бесплатно. Мы одолели их всех, но потери наши были велики.     Он замолчал, а взгляд его утонул в огне, словно искал там ответы на вопросы, которые он сам себе давно задавал. Звезды высоко в небе стали ярче, как если бы они тоже хотели выслушивать его рассказ.     – Вот эта… – продолжил он, но запнулся. – Это память об Ани́т. Она была моим другом с тех пор, как мы с ней встретились в этом самом лесу. Ее смех можно было услышать за милю, но, когда пришёл час, она была первой на поле боя, и последней, кто уходил, чтобы прикрыть остальных. Всё закончилось слишком быстро для нее…     Трубка в руках дворфа слегка затряслась. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как дым проникает в его лёгкие, но не приносит облегчения.     – А вот эта метка, – тихо проговорил он, указывая пальцем на последнюю зарубку, пропуская несколько предыдущих, – сделана в последний раз, когда мы все были вместе. Это было на самой границе мира. Мы стояли перед армией темных существ, и все знали, что это может быть наш последний бой. Но тогда мы были не просто друзьями. Мы были семьёй.     Время, казалось, замерло.     Он вздохнул и, отложив трубку на камень, внимательно посмотрел на звезды, которые начали меркнуть в ночном небосклоне – занималась утренняя заря. Звезды были его спутниками, и, хотя они не могли ответить, они всегда напоминали ему о том, что ещё существует что-то неизведанное, что-то, что манит вперёд, несмотря на усталость.     Вперед к новым путешествиям. Вперед к новым знакомствам. Вперед к неизбежным потерям.

История первая

Глава первая.

Штормград. Старый город. Таверна "Свинья и свисток".

     – Почему из всех злачных мест в этом городе ты решил привести меня именно в эту таверну, которую и захочешь, не найдешь? И чем, собственно, тебя не устроила летняя терраса в "Печальном отшельнике"? Ведь она лучшая во всем Квартале магов!       Напущено-подозрительный взгляд эльфийки смерил дворфа, который на это лишь загадочно хмыкнул, и, проверив свой огнестрел, висящий на плече, толкнул дверь и скрылся в темном проеме. Эльфийке по имени Ирэм ничего другого не оставалось, кроме как, обреченно вздохнув, последовать за охотником. Прежде чем и ее поглотил сумрак таверны, у нее голове пронеслась мысль: "Ну и упрямый же этот Фундин!".      За таинственными посетителями, скрипнув, закрылась дверь.      Оказавшись в мрачном зале таверны, на стенах которой горело от силы пять или шесть факелов, чадящих копотью, покрывавшей все и вся, друзья сначала дали своим глазам привыкнуть к этому тусклому освещению. В зале никого не было из посетителей, и лишь скучающий бармен, стоящий за стойкой, был единственной живой душой в этом заведении. В воздухе витали какие-то малоприятные запахи, от которых Ирэм хотелось зажать нос и поскорее выбежать на улицу, но вид своего, невозмутимо направляющегося к угловому столу, друга заставил ее подавить это желание. Фундин же, не обращая внимания ни на запах, ни на шныряющих тут и там крыс, уже усаживался за покрытый слоем пыли и сажи стол, повесив свое ружье на спинку стула. Казалось, что его вовсе не заботит ничего вокруг, кроме его собственных мыслей. Вновь выругавшись про себя относительно упрямства своего спутника, Ирэм нехотя села напротив Фундина, предварительно попытавшись стряхнуть пыль и какие-то крошки со стула.      Бармен все это время с прищуренным взглядом следил за вновь вошедшими посетителями, не меняя своей позы. Дождавшись, когда гости, наконец, усядутся за стол, он, глубоко вздохнув, направился к ним, выражая свое безразличие всем своим видом. Фундин, не дожидаясь вопросов от него, заказал две кружки дворфийского эля, и, бросив бармену пару золотых монет, махнул рукой, давая понять, чтобы им не докучали прочими расспросами. Поймав монеты, бармен все так же безучастно, вернулся за стойку, наполнил кружки чем-то, что здесь именовалось пивом, и подал их гостям. Вернувшись на свое обычное место, от занял прежнюю свою позу и вперил взгляд на входную дверь.      Ирэм прежде, чем взяться за ручку своей кружки, внимательно ее осмотрела и брезгливо взялась за нее. Но, как и следовало ожидать, та была покрыта чем-то липким и Ирэм тут же отдернула руку и попыталась стереть это липкое нечто о край стола. Фундин же, продолжая не обращать внимания на все эти мерзости, преспокойно взялся за кружку и залпом опрокинул в себя половину содержимого, и как показалось Ирэм, сделал он это с превеликим наслаждением. Наблюдая за этим, Ирэм чуть было не вывернуло наизнанку, но из последних сил она все-таки сдержалась.        Утерев свою бороду от пены и заговорчески осмотревшись по сторонам, Фундин подался вперед и шепотом сказал Ирэм:      – До меня тут слухи некоторые дошли, что на границе Элвиннского леса с Западным краем орудуют гноллы из стаи Речной лапы. – Тут дворф вновь пригубил содержимое своей кружки. – И главный в их стае некий Дробитель. Эта шайка безнаказанно нападает на всех, кто направляется в Западный край или оттудова. Командующий Гарнизоном у Западного ручья уже отправлял небольшой отряд на борьбу с этими тварями, но живым вернулся лишь один пехотинец, весь израненный. Перед смертью он успел сообщить, что весь холм усеян останками несчастных, кому не повезло попасть в лапы гноллам. После этого заместитель судьи Рейнер, который командует гарнизоном, направил письмо с просьбой о помощи самому маршалу Дугхану, следящему за порядком во всем Элвиннском лесу.      – Я начинаю понимать к чему ты клонишь, Фундин, – вставила Ирэм, пользуясь паузой, пока ее друг вновь глотал непонятную жижу из своей кружки.      – Именно! – громче, чем ему хотелось, воскликнул Фундин и с треском поставил опустевшую кружку на стол. – Маршал Дугхан приказал развесить объявления не только у дороги, ведущей в Западный край, но и в самом Златоземье, с призывом о помощи в поимке или уничтожении этого самого Дробителя. Этот гнолл распоясался до такой степени, что местные уже окрестили то место его именем — Холм Дробителя, представляешь?!      – И ты вознамерился с ним покончить, так что ли? – подняв брови, спросила Ирэм.      – Ну с твоей помощью это будет намного проще, нежели я в одиночку туда сунусь, – кивнул Фундин, одним глазом заглядывая в свою кружку, чтобы убедиться, что та действительно опустела.      – Вот же неугомонный дворф! – воскликнула Ирэм.      – Тише ты! Чего шумишь? – зашикал на нее дворф, оглянувшись при этом на бармена. Но тот даже глазом не моргнул, наверняка, уже привыкнув к тому, что в его таверне только и замышляются, что всевозможные заговоры и интриги.      – Ты хочешь преуспеть там, где отряд штормградских пехотинцев сгинул? – понизив голос, спросила Ирэм.      – Ну а что мы с тобой с собаками-переростками не справимся что ли? – подмигнул дворф.      – Амбиций и самоуверенности тебе, конечно, не занимать, мой друг, – ответила Ирэм и, облокотившись на спинку стула, задумалась над затеей друга.      Пока она раздумывала, Фундин, не спрашивая, подтянул к себе не тронутую кружку своей подруги, и начал пить из нее.      – Что ж. Ладно. Думаю, нам это по силам, – наконец произнесла Ирэм. -А какое вознаграждение обещано за это задание?      Тут Фундин слегка замялся, при этом поперхнувшись.      – Тут вот какое дело... – начал он, немного замявшись. – За это ничего не обещано. Как говорится — дело чести.      Удивленно вскинув левую бровь, Ирэм уставилась на Фундина, не веря своим ушам.      – Ну чего так смотришь? Не дело это, когда всякая дурная псина людей губит, – ответил Фундин на немой вопрос Ирэм. – И негоже за это еще и вознаграждение просить.      – Порой ты меня просто поражаешь, дружище дворф, – усмехнувшись, сказала эльфийка.      – Уж каким уродился, – развел руками Фундин.      Допив остаток напитка и утерев свою бороду, дворф поднялся из-за стола, вновь повесив свое ружье на плечо.      – Пошли что ль? – коротко бросил он, и не дожидаясь ответа Ирэм, направился к выходу. Ирэм вновь с обреченностью вздохнула и, встав из-за стола, направилась вслед за другом. А бармен все так же равнодушно смотрел им вслед, но даже дождавшись ухода своих единственных посетителей он не изменил своей позы.      Выйдя из сумрака таверны на яркий свет, Ирэм прикрыла глаза руками. Фундин тем временем уже рассматривал какую-то бумагу с присущим ему задумчивым видом. Заметив свою подругу, он поспешно свернул пергамент и упрятал его за пазуху.      Пройдя закоулками Старого города и выйдя к Торговому кварталу, друзья направились к Главным Вратам города, чтобы забрать своих ездовых животных из находящихся там стойл. По пути восполнив некоторые свои запасы, а именно по головке дарнасского блю, штормградского бри и непременно дворфийского мягкого сыра из знаменитой на весь Штормград лавки "Сыры Триаса", а также встретив по счастью пекаря Томаса Миллера и прикупив у него хлеба с кедровыми орешками, друзья расселись по седлам – Ирэм на своего верного ледопарда, а Фундин на невысокого, но крепкого горного барана.      – Заглянем для начала в Златоземье к маршалу Дугхану, справимся о последних известиях по нашему делу, – произнес дворф, как только они выехали за ворота города.      – Как скажешь, друг, – отозвалась Ирэм., направляя ледопарда вслед за охотником.      Дорога до Златоземья — небольшого городка, что расположился на перекрестке дорог в Элвиннском лесу, была хорошо вымощена, и ехать по ней было сплошным удовольствием. Да и сам городок находился недалеко, а потому путь оказался недолгим. Небольшая кузница, парочка крестьянских домиков и, самое главное строение, конечно же, таверна — вот и все Златоземье.      На восток убегала дорога в Красногорье; на юге протекала река Назферити, за которой начинался полный ужасов и кошмаров Сумеречный лес. Один из ее притоков служил границей с Западным краем — житницей Штормграда; севернее Златоземья высилось Аббатство Североземья, чьи колокола в ясные дни были слышны даже здесь.      Сам же Элвиннский лес издавна считался одним из самых спокойных и благодатных уголков королевства. Здесь часто царило почти вечное лето: теплый, мягкий воздух был наполнен запахами трав и цветущих лугов, а зима приходила сюда редко и ненадолго, будто сама не решаясь задерживаться под зелеными кронами. Вековечные дубы, могучие каштаны и стройные грабы составляли основную плоть леса.      По широким тропам и проселочным дорогам регулярно проходили штормградские патрули: пешие и конные, в сияющих доспехах, с синими плащами и знаменами Льва. Они следили за безопасностью торговых путей, охраняли крестьян и путников, проверяли окрестные хутора и лесные сторожки. Однако даже их постоянное присутствие не могло полностью укротить чащу.      В глухих местах, вдали от дорог и сторожевых постов, все еще находили приют те, кто бежал от закона: дезертиры, разбойники, убийцы и просто отчаявшиеся люди, потерявшие страх и совесть. В заросших оврагах и заброшенных охотничьих хижинах нередко скрывались целые шайки, жившие грабежом и кровью. И потому Элвиннский лес, при всей своей внешней гармонии и мягкой красоте, оставался землей обманчивой — где за щебетом птиц и шелестом листвы всегда мог скрываться холодный взгляд из тени.               Ехали молча. Подробный план действий был уже обговорен заранее, полушепотом и урывками, в те редкие минуты, когда вокруг не было ни посторонних глаз, ни случайных ушей. Ведь на дороге кого только не встретишь — купцов, паломников, наемников, крестьян, а порой и тех, чья внешняя добропорядочность служила лишь маской. Друзьям не хотелось, чтобы об их затее прознали чужие уши, кем бы ни принадлежали те на самом деле.      Подобная секретность могла бы показаться излишней: плакаты с призывом к поимке или немедленной ликвидации Дробителя и его шайки висели повсюду — и в Штормграде, и в самом Златоземье, на дверях лавок, у ворот казарм, даже на столбах вдоль дорог. Однако, насколько было известно Фундину, храбрецов, готовых добровольно выступить против стаи обезумевших гноллов в лесной чаще, пока так и не сыскалось. Слишком уж хорошо люди знали, чем обычно заканчиваются такие вылазки.      «О чем мы, во имя Элуны, вообще думаем?! — вновь и вновь возвращалась к этой мысли Ирэм. — Ну вот как мы с этим дворфом устоим против всей этой оравы? И вот еще, кстати, вопрос — сколько их там на самом деле?..» Эти сомнения крутились в ее голове, словно сухие листья на ветру, не находя ни ответа, ни утешения.      Тем временем ее ледопард неспешно нес хозяйку вперед, уверенно ступая по дороге. Он изредка зевал, обнажая длинные клыки, тихо порыкивал на встречных путников и торговцев, будто напоминая им держаться на расстоянии, и вновь успокаивался, чувствуя знакомое прикосновение поводьев. Так, в тишине и с тяжелыми мыслями, они двигались навстречу очередной авантюре, затеянной старым охотником — авантюре, из тех, что редко обходятся без крови и никогда без последствий.      Сам же дворф ехал на своем горном баране с таким видом, словно выехал не на опасное дело, а на беззаботную загородную прогулку или даже на пикник. Он сидел в седле расслабленно, одной рукой придерживая поводья, другой лениво постукивая по прикладу огнестрела. До Ирэм изредка доносились странные, приглушенные звуки, издаваемые ее другом. Сначала она решила, что Фундин, по своему обыкновению, что-то бормочет себе под нос — старые охотничьи приметы, приговоры или просто ругается на неровную дорогу. Но, прислушавшись внимательнее, эльфийка с удивлением поняла, что дворф… поет. Негромко, почти вполголоса, так, как поют не для других, а для себя. Его хрипловатый голос то срывался на родное дворфийское наречие, то вдруг переходил на эльфийский — с заметным акцентом, но старательно и уважительно. И среди этого странного напева отчетливо различались знакомые строки:      «Утренний рассвет,      Солнце поднималось над землей,      Просыпался лес,      Восхищаясь розовой зарей…»      Фундин растягивал слова лениво и спокойно, словно песня сама подстраивалась под мерный шаг горного барана и ровное течение дороги. В этих нехитрых строчках таилась странная тишина и умиротворение — слишком уж несоразмерные тому пути, что вел их к гнолльим логовам, крови и неизбежным смертям. Ирэм вдруг поймала себя на тревожной мысли: именно такие простые, светлые песни чаще всего звучат перед тем, как мир резко и безжалостно напоминает о своей темной стороне.      Городок встречал друзей щедрым, почти праздничным солнцем и той особой свежестью, что остается в воздухе лишь после недавнего дождя. Казалось, сама земля еще не успела стряхнуть с себя влагу: камни дороги поблескивали, как отполированные, а в неглубоких колеях и впадинах задержались лужи — темные, прозрачные, отражающие голубизну неба и дрожащие блики ласковых солнечных лучей. Иногда по их зеркальной глади пробегала рябь — от легкого ветерка или поспешных шагов прохожих, и тогда отраженный мир ломался и дробился.      Воздух был густ и многослоен, словно соткан из десятков запахов. Здесь ощущалась прибитая дождем пыль — тяжелая, сырая, с металлической ноткой земли; рядом с ней мягко и настойчиво проступали сладкие ароматы луговых цветов, донесенные ветром с ближайших опушек Элвиннского леса. Они смешивались с дымом кузницы — едким, плотным, насыщенным запахом угля и раскаленного железа, вырывавшимся из трубы темными клубами, будто дыхание неутомимого зверя, день и ночь кующего судьбы крестьян, солдат и героев.      Но над всем этим, как над симфонией простых и честных запахов, властно и безраздельно царил иной аромат — теплый, жирный, почти осязаемый. Запах еды. Он струился из распахнутых дверей и окон таверны, расползался по площади, цеплялся за одежду и мысли, пробуждая аппетит даже у тех, кто совсем недавно ел. Жареное мясо, свежий хлеб, густые похлебки, пряности и пиво — все это сходилось в одном источнике, в здании с, пожалуй, самым известным названием на всю округу: «Гордость льва». Таверна возвышалась над прочими постройками не столько высотой, сколько значимостью. Здесь сходились дороги и судьбы, здесь отдыхали путники и заключались сделки, здесь начинались ссоры и рождались легенды. И сейчас, под ярким солнцем, она казалась почти мирным символом порядка и уюта.      Перед таверной, как и водится в местах, где сходятся дороги и судьбы, было не протолкнуться. Люди всех мастей и сословий, дворфы с гномами, ночные эльфы и даже немногочисленные дренеи стекались в Златоземье по самым разным делам. Кто искал работу или попутчиков, кто — горячей еды и теплой крыши, а кто — лишь слухов, свежих новостей и возможности затеряться в толпе. «Гордость льва» притягивала их, словно очаг в ночи, и вокруг нее всегда кипела жизнь.      Но среди искателей приключений и праздных зевак хватало и стражей Штормграда. В сине-золотых плащах, с копьями и щитами, они держались настороже, внимательным взглядом выхватывая из толпы подозрительные лица. Времена выдались неспокойные, и порядок приходилось поддерживать не столько словом, сколько присутствием стали и дисциплины.      Извечные стычки рудокопов с подземными обитателями — кобольдами — в последние месяцы все чаще перерастали в настоящие войны. Виной тому была добыча столь необходимой для нужд Альянса руды: медной и серебряной, а также редкой для этих мест, но крайне ценной оловянной. Шахты, некогда считавшиеся почти безопасными, становились ареной кровавых схваток, где кирки и молоты нередко сменялись мечами и арбалетами, подземные ходы наполнялись криками и дымом факелов, а стены тоннелей окрашивались кровью.      Не меньше тревог доставляли и пресловутые шайки разбойников, облюбовавшие окрестные леса. Они нападали на одиноких путников и торговые обозы, исчезая затем в чащобах Элвинна, словно сами были порождением этих мест. Лес принимал их, скрывал следы и гасил крики, и потому даже опытные патрули не всегда возвращались с вылазок без потерь.      Имеющийся гарнизон не справлялся со всеми этими напастями. Солдат не хватало, дороги тянулись на многие мили, а угрозы вспыхивали сразу в нескольких местах. Потому-то местные власти вновь и вновь взывали к доблестным героям, развешивая по городку и окрестностям листовки с печатями Штормграда и щедрыми обещаниями наград.      И в такие периоды храбрецы собирались в рейды. Кто-то шел ради золота, звенящего в кошелях и манящего ярче любой славы. Кто-то — ради мира и спокойствия, из чувства долга или веры в порядок. А некоторые — просто ради драки, ради запаха крови и тяжести оружия в руках. Они уходили маршем, с песнями и бравадой, и возвращались — не всегда в полном составе, но почти всегда победителями.      И тогда герои отправлялись праздновать победу в «Гордость льва». Лились реки пива, гремели кружки, звучали тосты и смех, а стены таверны впитывали в себя новые истории — о подвигах, потерях и чудом уцелевших. И на какое-то время Элвиннский лес вновь становился безопаснее. Не навсегда — лишь до следующей беды. Но даже этот краткий покой стоил пролитой крови и сломанных судеб.          Но вскоре на Элвиннский лес обрушилась новая беда. Из чащоб, оврагов и заброшенных хуторов, словно из самой сырой утробы земли, выползли шайки диких и кровожадных гноллов. Никто не мог толком сказать, откуда их стало так много, и кто направил их ярость, но следы их деяний говорили сами за себя — разоренные фермы, сожженные амбары, изломанные заборы и кровь, впитавшаяся в траву у дорог.      Гноллы не грабили — они вырезали. Нападали внезапно, из засады, хохоча и визжа, словно сама жестокость обрела голос. Их стрелы были вымазаны в зловонных ядах, а кривые клинки оставляли раны, от которых даже крепкие мужики гасли за считанные часы. Торговые пути опустели, крестьяне перестали выходить в поля, а по ночам над лесом все чаще разносились крики, от которых стыла кровь.      Даже стражи Штормграда оказались бессильны. Что толку в тяжелых латах и выучке, когда враг растворяется в кустарнике, бьет из тени и исчезает прежде, чем успеешь поднять щит? Попробуй-ка прочесать непролазную чащу в полном доспехе, под дождем стрел, летящих отовсюду и ниоткуда. Один неверный шаг — и стражник падал, захлебываясь ядом, так и не увидев лица своего убийцы.      И тогда, как уже бывало прежде, по трактирам и у ворот городков вновь развесили листовки. Грубо написанные, с печатью Штормграда, они сулили награду за головы гноллов и защиту мирных жителей. Бумага желтела на столбах, трепетала на ветру, мокла под дождями… но оставалась нетронутой.      К удивлению, и скрытой тревоге маршала Дугхана, героев не нашлось.      Ни отрядов наемников, ни самоуверенных искателей славы, ни бродячих авантюристов, обычно первыми тянувшихся к золоту и подвигам. Будто сама земля Элвиннского леса внезапно стала местом, куда больше никто не спешил ступать добровольно. И это молчание было куда страшнее гнолльего воя — ибо в нем чувствовалось предвестие беды куда более глубокой и затяжной.      – Ну и толпа… – присвистнула Ирэм, оглядывая собравшихся перед таверной. Люди стояли плечом к плечу, спорили, смеялись, перекрикивались; кто-то уже успел приложиться к кружке, хотя солнце едва перевалило за полдень.      – Да небось опять гудят да празднуют победу над кобольдами, – фыркнул Фундин, скривившись. – Тьфу! Мерзкие крысеныши! — не сдержался он и все-таки сплюнул в сторону, будто отгоняя саму мысль о недавней возне.      – А может, они так же, как и мы, собрались тут из-за Дро… – начала Ирэм, но осеклась, встретив взгляд дворфа.      Взгляд этот был коротким, цепким и вполне ясным.      Фундин, не говоря ни слова, прижал палец к губам, давая понять: не здесь и не сейчас. Уже подъехав к стойлу, он тяжело соскользнул с седла, расправил плечи и протянул поводья подбежавшему бойкому мальчишке с веснушками и соломенными волосами.      – Корма ему задай, да побольше, – распорядился дворф, указывая на своего барана. – Дорога нам дальняя предстоит.      Он помедлил и добавил, кивнув в сторону Ирэм:      – И ледопарда госпожи эльфийки тоже накорми как следует.      – Все исполню, господин дворф! – выпалил мальчишка и, едва не запутавшись в поводьях, бросился выполнять поручение.      Ирэм проводила его взглядом, затем вновь посмотрела на Фундина.      – Дальняя дорога? – вопросительно подняла она бровь.      – Мало ли как оно там обернется, – пожал плечами дворф, будто речь шла о пустяке, хотя по напряжению в голосе было ясно — он и сам не знал, чего ждать.      – Пожалуй, что и так, – после короткой паузы согласилась Ирэм.      Она окинула взглядом толпу еще раз, прислушиваясь к обрывкам разговоров. – Так с чего начнем?      Фундин на миг задумался, почесал бороду, затем решительно кивнул.      – Ты покамест иди в таверну, да понаблюдай, что там и как. Авось услышишь чего полезного для нас.      Он усмехнулся краешком рта и добавил уже тише:      – А я пойду-ка маршала разыщу… да перемолвлюсь с ним.      Кивнув, Ирэм направилась к таверне, из которой уже издалека доносился гул веселящейся толпы — смех, обрывки песен, звон кружек и грубоватые выкрики. Но попасть внутрь оказалось не так-то просто: столпотворение начиналось сразу за дверями, и каждый новый посетитель будто вливался в плотный, живой поток тел, голосов и запахов.      Казалось, что чуть ли не все население Элвиннского леса набилось под крышу «Гордости льва». Фермеры в потертых куртках, охотники с луками за плечами, стражники, временно снявшие шлемы, торговцы, наемники — все они теснились, переговаривались, спорили и пили, будто стараясь заглушить тревогу шумом и хмелем.      Но благодаря своей эльфийской гибкости и врожденной проворности Ирэм все же удалось протиснуться сквозь разномастную толпу. Она ловко избегала локтей и тяжелых сапог, скользила меж плеч и спин — и вскоре оказалась в общей зале.      Своим внутренним убранством «Гордость льва» мало чем отличалась от прочих постоялых дворов. Разве что размеры общего зала были заметно больше, да барная стойка — длиннее и основательнее, заставленная самыми разными бутылками: темное стекло, мутное, прозрачное, с ярлыками и без них. За стойкой сновали служанки, ловко наполняя кружки и отмахиваясь от нетерпеливых гостей.      Около пяти или шести небольших столиков были расставлены там и сям, а рядом с внушительного вида камином стоял массивный дубовый стол для большой компании — уже наполовину занятый шумной ватагой. Над камином висело чучело львиной головы с разинутой в немом рыке пастью; стеклянные глаза поблескивали в свете огня, будто следили за каждым, кто входил в зал.      В самом же камине на вертеле медленно поджаривался мясистый, сочный вепрь, явно добытый в здешних лесах. Его румяные бока шипели и потрескивали, а жир, стекая, капал в закопченный поддон, где уже поджаривались лук с морковью и картофелем, пропитываясь мясным соком. Запах стоял такой, что у многих гостей невольно начинали урчать животы.      Время от времени хозяин таверны, Фарли, лично подходил к туше. Он был широкоплеч, с засученными рукавами и лицом человека, привыкшего держать здесь все под контролем. Ловким движением ножа Фарли срезал аппетитные кусочки мяса, добавлял их к овощам, затем тщательно перемешивал, посыпая какими-то пряными травами из небольшого мешочка, висевшего у него на поясе. После этого он накладывал в глубокую глиняную миску добрую порцию и, поставив ее на поднос, отправлял очередному гостю — под одобрительные возгласы и нетерпеливые взгляды.      Конечно, при таверне имелась и кухня — спрятанная где-то за барной стойкой, отделенная от зала полуприкрытой дверью. Оттуда доносился приглушенный звон посуды, резкие окрики поваров и те самые ароматы, что заставляют желудок забыть о времени суток. Там готовили основные вкусности для посетителей, щедро сдабривая их специями и маслом.      Но жаркое из вепря с овощами было коронным блюдом трактирщика. На удивление, его подавали бесплатно — как своего рода комплимент от заведения, знак щедрости и, вместе с тем, тонкий расчет: попробовав один раз, гость непременно закажет еще кружку-другую.      Гул стоял неимоверный. К густому запаху жаркого примешивался тот самый трактирный аромат, который ни с чем иным не спутаешь: перегар, смешанный с потом и забористым табаком дворфов, к которому примешивались тонкие, почти неуловимые нотки изысканного парфюма дренеев. Этот пестрый коктейль висел под потолком, будто отдельное живое существо.      – Эй, любезный! – окликнула Ирэм мальчишку-слугу, ловко проскользнувшего мимо нее с десятком пивных кружек в руках. – Что празднуют на этот раз?      – Так ведь кобольдов вытеснили, госпожа! – радостно выпалил мальчишка, лишь краем глаза глянув на эльфийку, чтобы не сбиться с шага. – Рудник Подземных Глубин вновь наш! Вот и гуляют по такому случаю!      С этими словами слуга снова нырнул в толпу, легко лавируя между посетителями и раздавая пенящееся пиво направо и налево. В ответ ему сыпались одобрительные возгласы, шутки и хлопки по плечу.      «Надолго ли?» — с легкой озабоченностью подумала Ирэм. Она знала цену таким победам: сегодня — песни и кружки, а завтра снова кровь, крики и свежие листовки на столбах.      Эльфийка глубоко вдохнула и стала протискиваться дальше в общий зал, где толпа была уже настолько плотной, что напоминала набитую бочку с илистым луцианом — тяжелую, вязкую, живущую по своим законам и неохотно расступающуюся перед чужаком.      Не сделав и пары шагов, Ирэм на мгновение замерла — или, вернее сказать, застряла между двумя дворфами, которые были явно и безнадежно пьяны. Широкоплечие, краснолицые, они раскачивались в такт какой-то пьяной песне и, заметив эльфийку, тут же восприняли это как знак судьбы.      На ее тщетные попытки протиснуться дальше дворфы лишь расплывались в еще более широких ухмылках и старались задержать ее возле себя, наваливаясь плечами и хватая кружки. Заплетающимися языками они наперебой призывали Ирэм составить им компанию, обещая веселую ночь, крепкий эль и байки из недр гор.      Даже грозный взгляд Ирэм, которым она «любезно» одарила выпивох, не возымел никакого действия. Напротив — один из дворфов только рассмеялся, второй одобрительно хмыкнул, и вскоре в ее ладонь уже была сунута тяжелая, липкая от пролитого напитка кружка дворфийского эля.      Поняв, что иначе ее просто не отпустят, Ирэм тяжело вздохнула и, не растягивая удовольствие, осушила кружку почти залпом. Горло обожгло крепким, терпким вкусом, в голове на миг зашумело — зато эффект оказался мгновенным. Дворфы разразились одобрительным гоготом, хлопнули ее по плечам и с искренним уважением расступились, словно пропуская равную себе.      Наконец преодолев все преграды на своем пути, Ирэм сделала еще шаг… и вдруг оказалась прямо перед гномом, чей вид не вызывал ни доверия, ни симпатии.      Он словно выпадал из общего веселья таверны. Черное одеяние без лишних украшений, мягкая, бесшумная обувь, пара кинжалов, висящих на поясе, и перевязь с метательными ножами, аккуратно уложенными на груди. Лихо подкрученные серо-грязные усы и короткая бородка того же цвета выдавали щегольской нрав, неуместный для простого завсегдатая трактира.      Хитрый, оценивающий взгляд, скользнувший по Ирэм так же быстро, как клинок из ножен, вкупе с этой внешностью говорил сам за себя. Перед ней стоял мастер теней, клинка и яда — гном, для которого шум и хмель были лишь прикрытием, а каждая деталь вокруг — поводом для расчета.      – А-а! Прекрасная эльфийская воительница, значит, в нетерпении и жаждет из первых уст услышать историю славной победы над шайкой гадких кобольдов?! – протянул гном, театрально раскинув руки. – Так слушай же! И вы слушайте! Все слушайте Фендра! – напыщенно провозгласил он, уже начиная взбираться на табурет.      Кто-то в зале отозвался одобрительным гулом, кто-то захлопал, но восторг был далеко не всеобщим. Ирэм успела заметить, как несколько людей и эльфов переглянулись и, склонившись друг к другу, зашептались: опять этот выскочка… опять свои пьяные россказни… лишь бы на себя внимание перетянуть.      Сама же Ирэм на слова гнома лишь безразлично пожала плечами — тем самым жестом, которым обычно пользовалась, когда не была до конца уверена, стоит ли ввязываться. Однако слух ее уже был настороже, и, вопреки показному равнодушию, она приготовилась внимать рассказу о событии, ради которого «Гордость льва» ныне гудела, словно растревоженный улей.      – Не успели мы войти под своды рудника, как на нас сразу же набросилась целая прорва этих крысенышей! – продолжал Фендр, размахивая руками. – Размахивали своими кирками, визжали и вопили что-то про свечу! – Он хмыкнул, будто это было смешно. – Несколько моих товарищей пали сразу же — подлыми ударами в спину! Ибо иначе эти уродцы и не умеют сражаться!      С этими словами гном презрительно сплюнул себе под ноги, угодив при этом прямо на сапог одного из слушавших его дворфов. Тот был так пьян и так поглощен рассказом, что даже не заметил подобного оскорбления — лишь одобрительно кивнул, будто услышал подтверждение собственных мыслей.      – Они лезли изо всех щелей! – Фендр возвысил голос. – Теснили нас все глубже, туда, где своды становятся все ниже, а мрак — гуще и тяжелее! Где воздух давит на грудь, а каждый шаг может стать последним!      Он выдержал паузу, давая словам осесть, и самодовольно ухмыльнулся.      – Но мы не дрогнули! Не отступили! Ведь никто, кроме нас, не набрался храбрости сунуться в тот проклятый медный рудник! – Гном ткнул себя большим пальцем в грудь. – Да и кто, скажите мне, окромя гномов, способен по-настоящему биться под землей?! Люди? Эльфы? Пф-ф-ф!      Он презрительно фыркнул, и в этом звуке было все: и хмельное бахвальство, и врожденная спесь, и характер, который не нуждался в оправданиях. Шум в зале нарастал — кто-то смеялся, кто-то негодовал, а кто-то, как Ирэм, лишь молча слушал, пытаясь понять, где в этих словах правда, а где — лишь густо приправленная ложь.      Ирэм заметила, что все больше присутствующих начинали выражать недовольство речами гнома. И среди них были не только упомянутые люди и эльфы, но и немногочисленные дренеи, и даже дворфы. Последние, при всей своей, казалось бы, врожденной склонности приукрашивать собственные заслуги — особенно после выпитого бочонка чего-нибудь хмельного и пенящегося, — все же редко опускались до открытого унижения других. Для дворфов похвальба была игрой, а не плевком в чужую сторону. Впрочем, подобных личностей, как этот гном, хватало среди любой расы.      Меж тем сам рассказчик лишь входил во вкус.      – Мои товарищи падали один за другим! – продолжал гном, надрывая голос. – Но я бился отчаянно! Мастерски! – Он с силой рубанул воздух ладонью. – И разил каждого кобольда, имевшего глупость приблизиться ко мне!      Для наглядности он принялся размахивать руками еще шире, едва не задевая стоявших рядом, а затем, окончательно увлекшись собственной легендой, попытался поднять над головой тяжелый меч. Оружие было явно не по росту гнома — длинное, утонченное, больше подходившее эльфу или даже дренею повыше и пошире.      Меч опасно накренился, гном пошатнулся, табурет под ним жалобно скрипнул… и в этот миг по залу прокатился смех. Сначала осторожный, затем все более громкий и откровенный. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул ладонью по столу, а один из дворфов ехидно буркнул что-то про «героя, победившего рудник одним лишь языком».        – Смеетесь?! – взвизгнул гном, срываясь почти на крик. – Вы смеетесь над тем, кто в одиночку устоял перед полчищами этих крыс?!      От обиды его лицо налилось багровым, усы дернулись, а пальцы судорожно сжали рукоять меча, будто тот мог придать словам вес.      – В одиночку, говоришь… ик? – с сомнением протянул один из тех самых дворфов, с которыми Ирэм столкнулась при входе в таверну. Он икнул, утер рот рукавом и прищурился. – Да ты даже меч-то над собой поднять не можешь! Даром что не твой! Куда тебе тягаться с кобольдами?      Смех вспыхнул с новой силой, теперь уже вперемешку с язвительными перешептываниями. Люди наклонялись друг к другу, кто-то тыкал пальцем, кто-то откровенно качал головой.      – Сразу видно — мастер изящного слова, – усмехнулся какой-то эльф и, не вставая, приподнял бокал с вином в насмешливом приветствии. – Язык у тебя куда острее клинка.      – Он, видно, в ссоре с собственной головой, – тихо шепнул один дреней своему собрату, склонившись к нему так, чтобы не привлекать лишнего внимания.      – Сам себе враг, раз такое выдумывает, – отмахнулся человек с заросшим щетиной лицом. – Дугхан подобных лживых речей не потерпит. – С этими словами он покачнулся, поднялся со скамьи и, бормоча что-то себе под нос, направился к выходу.      – Надо ж такое выдумать… во дурак! – гаркнул спутник первого дворфа и жадно припал к своей кружке, пролив пиво себе на бороду, но, похоже, даже не заметив этого.      Гном же стоял на табурете, окруженный гулом насмешек, и все сильнее сжимал челюсти. В его взгляде уже не осталось былого бахвальства — лишь злоба и упрямство. Ирэм почувствовала, как в воздухе повисла тяжелая, липкая тишина перед чем-то неизбежным: либо гном сорвется и натворит глупостей, либо кто-то — возможно, она сама — будет вынужден поставить точку в этом фарсе.      Полный гнева взгляд гнома впился в первого перебившего его рассказ дворфа.      – Сам-то ты кто таков, что смеешь сомневаться в правдивости моих слов?! – с вызовом бросил Фендр, чуть подавшись вперед, словно хотел нависнуть над собеседником, хотя ростом до этого явно не дотягивал.      Дворф, еще мгновение назад ухмылявшийся и покачивавшийся от хмеля, вдруг весь подобрался. Улыбка исчезла, плечи расправились, а взгляд стал тяжелым и холодным — будто весь выпитый эль разом испарился. Эта резкая метаморфоза не ускользнула от внимания Ирэм, хотя она и не подала виду. Внешне эльфийка оставалась спокойной, но внутри уже давно была готова к любому развитию событий.      – Перед тобой, выскочка, сам Карлсгрим, ветеран войны в Нордсколе! — ответил за дворфа его товарищ, выступив на полшага вперед и скрестив руки на груди.      В зале на миг стало тише. Имя это было известно многим, и даже самые шумные посетители насторожились.      – Тю-ю-ю… – презрительно протянул Фендр, скривив губы. – Сейчас куда ни плюнь — всюду попадешь в «героя».      Эти слова ударили сильнее пощечины.      Карлсгрим побагровел. Его кулаки сжались так, что жилы на тыльной стороне ладоней взбухли, словно канаты, а глаза налились кровью. Он сделал шаг вперед — медленно, тяжело, будто каждый его шаг был обещанием боли.      – Ах ты ж сопляк… – сквозь зубы процедил дворф. – Вырядился тут и мнишь себя великим мастером теней?!      Он окинул Фендра презрительным взглядом с головы до ног, задержавшись на мече.      – И у кого ты стащил этот клинок, а? – продолжил Карлсгрим, понизив голос. – Ответь же нам. Чей он был до тебя?      Вокруг уже чувствовалось напряжение: кто-то отодвинул кружку подальше, кто-то отступил на шаг, освобождая пространство, а хозяин таверны с другого конца зала бросил настороженный взгляд в их сторону. Все шло к тому, что словами здесь дело не ограничится.          Вместо ответа Фендр лишь усмехнулся — криво, зло — и показал жест, значение которого расценивалось как самое лютое и недвусмысленное оскорбление, какое только можно было себе вообразить. В зале на миг повисла тишина, тяжелая, натянутая, словно тетива перед выстрелом.      А затем все произошло мгновенно.      Карлсгрим рванулся вперед и одним мощным, выверенным пинком вышиб табурет из-под гнома. Удар был столь молниеносным, что многие даже не сразу поняли, что именно произошло — лишь увидели, как Фендр внезапно исчез из поля зрения и уже в следующее мгновение кубарем летит на пол, с глухим стуком ударяясь о доски.      Меч выскользнул из его рук, звонко звякнул о камень и, прокатившись, остановился у самых ног Ирэм. Не раздумывая ни мгновения, она наклонилась и подняла оружие — не из любопытства, а во избежание куда более кровавых последствий.      Тем временем Карлсгрим уже восседал на распластавшемся гноме, словно тяжелый валун, и с яростью, накопленной годами войны и мгновенно вспыхнувшей обидой, молотил его своими кулачищами. Каждый удар сопровождался глухим звуком, будто били по сырой коже, и хриплым рычанием дворфа.      Фендр, несмотря на все, извивался и уклонялся со всей своей природной прытью. Он пытался вывернуться, уйти из-под навалившегося веса, зацепиться ногами за стол или чью-то скамью, чтобы выскользнуть и перейти в контратаку. Но сделать это было не так-то просто. Карлсгрим в своей боевой ярости, да еще и под хмелем, был поистине подобен скале — тяжелой, неумолимой, не знающей усталости.      К нему подскочил товарищ, затем еще один, кто-то схватил дворфа за плечо, кто-то за пояс, пытаясь стащить его с гнома. Но Карлсгрим лишь рявкнул что-то нечленораздельное и не сдвинулся ни на сантиметр, продолжая осыпать противника ударами.      – Стражу! – вскричал кто-то из присутствующих, перекрывая гул зала. – Зовите Фальдра!      Слова эти разлетелись по таверне, как искры по сухому сену. Кто-то поспешно отступил к стенам, кто-то, напротив, полез поближе — посмотреть. «Гордость льва» больше не была местом веселья: она превратилась в кипящий котел, где еще секунда — и все могло выйти из-под контроля.      Не обращая внимания на завязавшуюся потасовку, к которой Ирэм внутренне была готова еще до того, как в воздухе впервые запахло кровью, она, не отрывая взгляда, смотрела на меч, который невесть как оказался у этого заносчивого гнома. Все вокруг будто отодвинулось, потускнело, стало неважным — грохот мебели, выкрики, звон посуды, чьи-то ругательства.      Она знала этот меч.      Знала слишком давно, чтобы ошибиться.      Свет ламп скользил по лезвию, выхватывая знакомые изгибы, едва заметную насечку у основания, темную, почти незаметную глазу отметину у гарды — след удара, полученного в иной жизни, под иным небом.      – Анит… – сорвалось с ее губ почти беззвучно, с застарелой, выжженной временем грустью.      Имя прозвучало как вздох, как обрывок молитвы, забытый даже богами.      В этот миг вокруг нее уже бушевало настоящее побоище. Таверна гудела, словно растревоженный улей: стулья летели на пол, кто-то визжал, кто-то ругался на чем свет стоит, а тяжелые удары дворфийских кулаков глухо отдавались в стенах.      В драку вмешались стражи Штормграда — их появление было стремительным и резким, как удар колокола. Щиты с гербом льва прорезали толпу, раздвигая ее, словно клин.      – А ну разошлись! Живо прекратить драку! – рявкнул, по-видимому, старший из патруля, широкоплечий стражник с суровым лицом и голосом, привыкшим к повиновению. – Дуэли запрещены! Или вы королевские указы не читаете?!      Имя его — Фальдр — прозвучало следом, когда один из подчиненных окликнул его, но грозные слова, как это часто бывает, потонули в шуме и ярости.      Дворф по-прежнему с остервенением наносил удары по гному, будто пытался вбить его в пол. Тот же пищал, извивался, прикрывая лицо окровавленными руками, надеясь выскользнуть из хватки судьбы, но тщетно. Товарищ Карлсгрима повис у него на руках, с трудом удерживая разбушевавшегося сородича.      Фальдр зло выругался сквозь зубы и махнул двум стражникам.      – Разнять!     Те ринулись вперед, расталкивая всех подряд щитами, с силой и без особых церемоний.      – А ты, эльфийка, – резко обернулся Фальдр к Ирэм, – спрячь-ка свой меч в ножны! И потрудись объяснить, зачем вообще его выхватила!      Он уже держался за эфес собственного клинка, настороженный, готовый к худшему.      Слова не сразу достигли ее сознания. Ирэм все еще смотрела на меч в своих руках, словно тот мог заговорить, рассказать, как оказался здесь, в грязной таверне, в лапах жалкого гнома.      Лишь когда Фальдр не сильно, но уверенно толкнул ее в плечо, она вздрогнула, возвращаясь в настоящее. Медленно подняла взгляд — сначала на стража, затем на хаос вокруг, будто видя его впервые.      – Меч этот не мой… – еле слышно сказала она и, помедлив мгновение, протянула оружие рукоятью вперед. – Его вон тот гном выронил, когда упал со стула. Я лишь подобрала его… чтобы никто кровь им не пустил.      Фальдр прищурился, внимательно оглядывая ее, затем клинок. Принял меч, взвесил в руке, словно отмечая его непривычную для гномьего оружия балансировку.      – Об этом ты расскажешь во всех подробностях маршалу Дугхану, а не мне, воительница, – сухо ответил он. – Торвальд! Джейси! Разняли вы там этих дуэлянтов?! Оружие у всех изъять и тащите их на улицу!      Упомянутые стражники уже тащили под мечами разоруженного гнома и обоих дворфов. Их секиры и кинжалы перекочевали в руки стражи.      – Ты ша эфо отфетифь! – не унимался гном, брызжа слюной и кровью. Во рту у него явно недоставало многих зубов. – Ты тофе ша эфо отфетифь! Я фам фсем покаву!      Стражница Джейси лишь безразлично подтолкнула Фендра острием меча между лопаток.      – Ай!      – Недоносок! – рявкнул Карлсгрим, но тут же ощутил толчок в спину от Торвальда.      – На выход! Все без исключения! – громко скомандовал Фальдр, перекрывая общий гул. – Дайте помещению проветриться. А то душно уж очень.          Ворча и возмущаясь, вся разномастная толпа качнулась в сторону выхода, словно тяжелая, плохо управляемая волна. Кто-то спотыкался о перевернутые табуреты, кто-то ругался, наступив в разлитое пиво, а кто-то, напротив, смеялся — громко, нервно, с тем особым смехом, который появляется после зрелища, закончившегося не совсем так, как хотелось.      Многие выходили, не выпуская из рук недопитые кружки, упрямо прижимая их к груди, будто трофеи. Прислуга металась между ними, возмущенно размахивая тряпками и выкрикивая проклятия вперемешку с угрозами вычесть все из залога, но ее, разумеется, почти никто не слушал.      – Эй! Кружки-то оставьте!      – Да ладно тебе, еще нальете!      – Ага, после такого-то — точно!      Дверь таверны хлопала без остановки, выплевывая людей на улицу, и вскоре перед входом стало так же тесно, как минутами ранее внутри.      Оказавшись на свежем воздухе, мало кто спешил по своим делам. Напротив — люди останавливались, сбивались в кучки, переговаривались вполголоса, бросали любопытные взгляды в сторону стражи. Всем было интересно, чем все это закончится, и каждый надеялся, что самое интересное еще впереди.      Но дальше, собственно, ничего необычного и не произошло.      По короткому приказу Фальдра всех задержанных отвели в сторону кузницы — именно там обычно прохаживался маршал Дугхан, следя за порядком и работой ремесленников. Гнома и дворфов вели без особой грубости, но и без снисхождения: под острием меча особо не поспоришь.      – Вот ведь напасть… – буркнул кто-то из зевак.      – А я-то думал, до крови дойдет…      – И хорошо, что не дошло. Тут и так бед хватает.      Остальная публика продолжала толпиться перед таверной, обсуждая случившееся с видом знатоков и очевидцев, хотя каждый видел происходящее по-своему. Истории уже начинали обрастать подробностями, которых на самом деле не было: кому-то почудилось, что гном первый выхватил оружие, кто-то уверял, что дворф был пьян до беспамятства, а кто-то клялся, что видел эльфийку, готовую вмешаться и уложить всех одним махом.      Дуэли, хоть и были запрещены королевским указом, все же случались нередко — особенно в таких местах. Как правило, все ограничивалось первой кровью: царапина, рассеченная бровь, порез на руке — достаточно, чтобы доказать правоту в споре или сохранить лицо.      Иногда же дуэль затевалась вовсе не из-за обиды, а ради самой схватки — чтобы проверить себя, почувствовать сопротивление живого противника, а не тупо колоть бездушные манекены, расставленные на тренировочных площадках.      Запрет же был продиктован самой банальной причиной: в Азероте хватало настоящих войн, набегов, вторжений и потерь. Слишком много крови проливалось ежедневно, чтобы доблестные воины Альянса позволяли себе тратить силы и жизни на пустые споры под крышей таверны.      И потому стража делала свое дело — без лишнего шума, но твердо, пока толпа, понемногу теряя интерес, не начинала расходиться, унося с собой лишь обрывки разговоров, запах пролитого пива и ощущение, что сегодня они стали свидетелями чего-то большего, чем обычная драка.      – Эй, любезные! Чегой-то вы мою спутницу под стражей ведете?! – раздался вдруг грозный, хорошо поставленный голос Фундина, и Ирэм вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого сна. – Во имя Тира, Ирэм! Чего стряслось-то?!      Фундин быстрым шагом приближался к ним, тяжело ступая по булыжнику, и в каждом его движении чувствовалась готовность встать между стражей и эльфийкой.      Стражники было схватились за оружие — привычно, отработанно, — готовые отразить возможное сопротивление. Но, заметив идущего рядом с дворфом маршала Дугхана, тут же немного расслабились, хотя напряжение никуда не исчезло.      – Не шуми, почтеннейший, – спокойно, но твердо ответил Фальдр, не повышая голоса. – Подруга твоя мечом в общественном месте размахивала. Вот за то и задержана.      Фундин, выпучив глаза, перевел взгляд на Ирэм, словно впервые ее увидел. Та в ответ лишь пожала плечами и коротким кивком указала на остальных задержанных, давая понять: дело куда сложнее, чем кажется.      – Капитан Фальдр! Что у вас тут происходит? – раздался еще один голос, властный и уверенный.      Говоривший оказался тем самым маршалом Дугханом, который шел рядом с Фундином и теперь остановился, оценивающе оглядывая всю компанию.      Фальдр тут же выпрямился, встал по стойке смирно и, отдав маршалу честь, принялся докладывать, не упуская деталей. Его голос был ровен и лишен эмоций — так говорят те, кто привык отвечать за каждое слово.      Гном Фендр, услышав недовольный ропот Фундина, как-то сразу притих. Он сплюнул кровь себе под ноги, языком осторожно проверил, какие зубы еще остались на месте, и злобно зыркнул на Карлсгрима.      Тот, в свою очередь, стоял мрачнее тучи, уставившись себе под ноги, словно там, среди пыли и камней, было что-то более важное, чем происходящее сейчас с ним.      – …и когда мы вошли в зал, – продолжал Фальдр, – то увидели, как этот дворф безжалостно избивает вот этого гнома, несмотря на попытки своего соплеменника пресечь его буйство.      Он указал рукой в сторону задержанных.      – А эльфийская воительница стояла подле них, держа на изготовке данный меч.      Меч перешел в руки Дугхана. Маршал принял его осторожно, словно вещь могла оказаться опаснее, чем кажется, и начал внимательно осматривать: провел пальцем по гарде, прищурился, проверил баланс.      Он не заметил, как Ирэм вся напряглась, будто струна, готовая лопнуть. Зато это не ускользнуло от внимательного взгляда Фундина.      – Ирэм, ты чего? – тихо, но обеспокоенно спросил он.      – Я знаю этот меч… и… его владелицу, – запнувшись, ответила Ирэм. Голос ее прозвучал глухо, словно издалека.      Фундин нахмурился, собираясь задать еще вопрос, но не успел.      – Обо всем по порядку, почтенные! – властно перебил их Дугхан, даже не поднимая глаз от клинка. – Сначала разберемся, что это за история такая про кобольдов в Руднике Подземных Глубин, о которых я, признаться, ничего не знаю.      Он наконец поднял взгляд — тяжелый, внимательный.      – Последний раз этих крыс мы выбили пару лет назад, и с тех пор оттуда ни писка, ни визга. Не хочешь ли ты, гном, сказать, – Дугхан повернулся к Фендру, – что тебе с твоими… гхм… погибшими товарищами удалось обнаружить то, чего никто не встречал все эти годы?      Маршал сделал шаг ближе.      – И что вы, разумеется, самоотверженно вступили в неравный бой, в котором уцелел лишь ты один, – голос его стал холоднее, – чтобы после этого так помпезно заявиться в таверну и начать праздновать, вместо того чтобы скорбеть?      Он выдержал паузу, давая словам осесть.      – И вместо того чтобы доложить патрульным или мне о вновь возникшей угрозе из-под земли, ты провоцируешь драку с героями нордскольской войны?      Дугхан снова посмотрел на меч, словно тот был ключом ко всей этой истории.      – И что это за меч такой интересный у тебя, который уж точно не по твоей руке выкован, и который, к тому же, так хорошо знаком эльфийской воительнице?      Взгляд маршала уперся в Фендра.      – Отвечай. И не вздумай увиливать.      Фендр уже было раскрыл рот, явно собираясь вновь выплюнуть что-нибудь язвительное и дерзкое, но, наткнувшись на суровый, неподвижный взгляд Фальдра, заметно осекся. Вся его показная бравада испарилась, словно ее смахнули пощечиной. Он ссутулился, отвел глаза, шумно сглотнул и продолжил уже без прежнего бахвальства, почти угрюмо:      – Не штану я нифего отвевять, – буркнул он, упрямо поджав губы.      Дугхан медленно выдохнул через нос. Не резко — напротив, слишком спокойно, будто удерживал раздражение железной хваткой. Это спокойствие пугало куда сильнее, чем любой крик.      – Тем самым ты лишь усугубляешь свое положение, – произнес он ровно. – Явился в город и взбаламутил народ своими россказнями. Повторюсь: ни о каких кобольдах в руднике мне никто из местных шахтеров не доносил.      Он сделал шаг в сторону, словно отмеряя расстояние между словами.      – Ни Стоунфилды, – маршал чуть наклонил голову, – ни Маклуры, ни обитатели окрестных ферм и виноградников не сообщали о нападениях или пропажах. Следовательно, ты потчевал честной народ сказками.      Взгляд его стал жестче, тяжелее.      – И вообще… кто ты таков и откуда прибыл? Имени твоего мне прежде слышать не доводилось.      – Кто я — ваф не кафается! – почти взвизгнул Фендр, и в его голосе впервые прорезались обида и страх. – Меня избили, и тлофей мой отоблали, так меня и скасосником ефе обвываете?!      Он дернулся вперед, не сдержавшись, и Фальдру пришлось резко ухватить его за плечо, удерживая на месте. Гном задергался, но быстро понял бесполезность попытки.      – А дволфу вон ентому нифего, што ли?! – уже почти плача выкрикнул он, тыча подбородком в сторону Карлсгрима.      Дугхан поднял правую руку — одного этого жеста хватило, чтобы оборвать поток возмущений.      – С дворфа будет иной спрос, – холодно и твердо произнес он. — Будь спокоен.      Он выдержал короткую паузу, позволяя словам осесть.      – Наказание за учиненный беспорядок каждый понесет. Но, как я уже сказал, — обо всем по порядку.      Маршал повернулся к Карлсгриму. Его голос изменился — стал ниже, сдержаннее. В нем больше не было сухой власти, лишь усталое, тяжелое знание войны.      – Итак. Почтенный Карлсгрим, – произнес он с отчетливым уважением. – О твоей доблести, отваге и самоотверженности в Нордсколе я знаю не понаслышке.      Карлсгрим медленно поднял взгляд, но тут же вновь опустил его.      – Я ведь тоже… был там, – продолжил Дугхан после короткой паузы. – В тот день, когда мы атаковали Врата Гнева.      Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Казалось, даже шум улицы притих.      – Я видел, как ты и немногие уцелевшие вытаскивали бойцов из-под огня драконов, – продолжал маршал. – Тащили их на себе, по грязи и крови, после той гнусной атаки Отрекшихся.      Он глубоко вздохнул.      – Многие там пали. И многие умерли уже после — от ран, от яда, от того, что не выдержало тело… или дух.      Дугхан умолк и склонил голову в знак памяти павшим. Его примеру последовали все присутствующие. Даже Фендр притих, внезапно осознав, о каких бесчисленных жертвах идет речь.      Карлсгрим смотрел себе под ноги. Перед его глазами вновь и вновь проносились вспышки, обугленные тела, ледяной ветер Нордскола и крики тех, кого не успели вытащить.      Ирэм украдкой взглянула на Фундина. Она знала — и он прошел через северные войны. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах отражалась та же тень памяти.      Сама же она, по причинам, во многом от нее не зависящим, не смогла отправиться на ту войну вместе с другими представителями своего народа. Были иные, не менее важные дела на благо Азерота — и они тоже требовали жертв, пусть и иных.      Фундин стоял рядом с маршалом, переводя взгляд то на Фендра — отчего гному становилось заметно не по себе, — то на Карлсгрима, то на меч в руках Дугхана. Клинок этот словно таил в себе некую тяжелую тайну, и Ирэм чувствовала: именно она станет ключом ко всему происходящему.      – Что ж… – наконец нарушил молчание Дугхан. – Мертвым — мертвое. А нам, живым, — жить и защищать этот мир дальше.      Он вновь посмотрел на Карлсгрима.      – Неужели слова гнома так уж задели прославленного воина, что ты на нем едва ли живое место оставил?      Но Карлсгрим не ответил. Он не шелохнулся, не поднял головы — будто и впрямь все еще стоял там, у Врат Гнева, среди удушливого дыма, липкой крови и тел павших товарищей. Плечи его были напряжены, словно высечены из камня.      – Позволь мне переговорить с тобой, маршал, – подал вдруг голос его спутник. Голос этот был негромок, ровен, но в нем таилась странная, почти давящая уверенность. – Но токмо наедине. И тогда вся эта ситуация разъяснится.      Дугхан пристально воззрился на говорившего, так же, как и все присутствующие. Взгляд маршала был тяжелым, испытующим — взглядом человека, который слишком долго служил короне и слишком часто видел, как за красивыми словами скрываются гниль и измена. Он медлил долю секунды дольше, чем требовала вежливость.      – Не знаю, что здесь происходит, но мне это порядком не нравится! – ответил он наконец, и в голосе его явственно зазвенела потеря хладнокровия. – Слишком много тайн, совпадений и прочей неразберихи!      Маршал резко обернулся, словно отсекая разговор одним движением.      – Фундин! Считай, что мое одобрение вы со спутницей получили. Отправляйтесь немедля.      – Но меч… – попыталась возразить Ирэм, сделав шаг вперед. В ее серебристых глазах мелькнула тревога — не за себя, за другое, куда более опасное.      – Меч этот, равно как и гном Фендр, отправится в Штормград, — отрезал Дугхан. – Для выяснения всех обстоятельств, касающихся якобы нашествия кобольдов.      Он перевел взгляд дальше.      – Дворф Карлсгрим вместе со своим другом… как там тебя зовут-то?      Маршал вопросительно глянул на Фальдра, но тот лишь слегка пожал плечами, будто имя было вещью необязательной, почти случайной.      – Грором меня кличут, – спокойно ответил товарищ Карлсгрима.      В следующее мгновение произошло то, к чему не был готов никто.      Фендр, до этого стоявший с видом скучающе-покорным, как бы невзначай дернул левой рукой — движение столь малое, что его можно было принять за нервный тик. И тут же Джейси схватилась за горло. Меж пальцев хлынула темная, густая кровь, лицо ее перекосилось в беззвучном крике, а хрип вырвался такой, будто ей вырвали воздух из самой груди. Она сделала шаг, второй — и рухнула на колени, а затем и ничком, уже не поднимаясь.      Почти одновременно в воздухе что-то коротко прошипело.      Торвальд опрокинулся навзничь, словно подкошенный невидимой рукой. Из правой глазницы у него торчал короткий кинжал — тот самый, что еще совсем недавно был припрятан у Фендра в рукаве. Тело глухо ударилось о землю, и этот звук прозвучал пугающе буднично.      Третий такой же кинжал уже летел в Дугхана.      Но Ирэм была быстрее. Сработали инстинкты, отточенные годами охоты и войны: резкий толчок плечом, рывок в сторону — и клинок лишь полоснул маршала у левого уха, оставив глубокий, кровоточащий порез. Дугхан зарычал от боли и ярости, выронил меч, но равновесие все же удержал.      Фальдр тоже не терял времени. Он рванулся вперед, меч его описал короткую дугу, нацеленную прямо в грудь гному.      Но Фендр, как оказалось, не зря считался мастером теней.      Стремительное, почти неуловимое мановение рукой — и в лицо Фальдра ударила пригоршня едкого порошка. Глаза старшего стражника вспыхнули адским огнем боли; он взвыл так, что казалось, будто из него живьем вытягивает душу сам почивший Король-Лич. Меч выпал из его рук, а сам он, ослепленный и обезумевший, рухнул на колени, хватаясь за лицо.      Но насколько ловок бы ни был мастер теней, с эльфами редко кому удавалось соперничать в проворстве. Оттолкнув маршала в сторону, Ирэм уже была в движении и в ее ладонях сверкнули собственные скрытые клинки.      Атака была молниеносной. Первый выпад — короткий, хлесткий — и на щеке гнома вспыхнула кровоточащая рана, будто алая улыбка. Второй удар рассек лишь рукав — Фендр извернулся с поразительной гибкостью, ускользнув в последний миг, словно тень, оторвавшаяся от стены.      С начала боя прошло лишь несколько мгновений.      Пока Ирэм навязывала гному смертельный танец, Фундин уже действовал. Он резко опустился на правое колено, привычным, почти ритуальным движением вскинул огнестрел и, взяв мастера теней на прицел, произвел взрывной выстрел. Грохот ударил по ушам, дым рванулся в стороны.      Фендра отшвырнуло на несколько метров. Он прокатился по земле, оставляя за собой темный след, но уже в следующее мгновение вскочил, зажимая левый бок. Гном сплюнул — вместе с кровью и самым черным, грязным ругательством, какое только знал, — и, оскалившись, вновь вскинул правую руку.      Очередной скрытый клинок — и где он их только прячет? — с сухим звуком вошел Грору в грудь, пробив кольчугу. Удар был смертельным. Грор дернулся, попытался устоять, но сила броска сломала его — он рухнул на колени, вцепившись в торчащую рукоять. Лицо исказила гримаса боли, но даже сейчас, будучи на грани, он нащупал меч, выроненный Джейси, и сжал его до побелевших костяшек, будто сталь могла удержать жизнь.      Ирэм заметила, как Фундин начал перезаряжать огнестрел — движение опасно медленное в таком бою. В тот же миг она едва успела уклониться от внезапного маневра Фендра. Гном рванулся вперед, словно раненый зверь, и стало ясно: боль не ослабляла его, она лишь подстегивала ярость.      Фендр и впрямь был истинным мастером теней — изворотливым, смертоносным, непредсказуемым. Его движения казались рваными, хаотичными, но в этом безумии была система, отточенная годами убийств.      Фундин закончил перезарядку и вновь поднял оружие, но на этот раз Фендр был начеку. Он резко перекатился в сторону, извернувшись, словно дикий зверь, и метнул еще один нож. Метательный клинок просвистел в опасной близости от Фундина, едва не задев плечо, и с глухим стуком вонзился в деревянный столб позади, дрожа, будто живой.      Тем временем Ирэм не ослабляла натиска. Она шла вперед хладнокровно, без суеты, не давая Фендру возможности перехватить инициативу. Ее клинки мелькали, словно серебряные молнии, атакуя с разных сторон, меняя ритм, обманывая зрение. Но даже эльфийская скорость натыкалась на мастерство гнома: он отбивал удары с пугающей точностью, почти танцуя между лезвиями, словно наслаждаясь этим смертельным противостоянием.      Именно в этот момент Фальдр, стирая слезы, струившиеся из ослепленных глаз, попытался подняться. Мир вокруг был для него лишь болью и звуком, но этого оказалось достаточно. Капитан стражи нащупал лежащий неподалеку щит — огромный, тяжелый — и, опираясь на него, двинулся вперед. С ним он выглядел как живой таран, ведомый одной лишь яростью.      – Я не вижу, но слышу тебя, крыса! – заорал он, бросаясь на звук ожесточенной схватки.      Фендр уловил шум, шаги, глухой лязг щита. Он отступил на шаг — всего один, но этого хватило. Ирэм получила столь нужную передышку.      Она перехватила инициативу.      Одним изящным, почти незаметным движением Ирэм выхватила из-за пояса маленький кинжал с отравленным лезвием — оружие, о котором не подозревал даже Фундин. Клинок сверкнул в воздухе и сорвался с ее пальцев.      Фендр успел уклониться, но не до конца. Острие все же зацепило его левое плечо. Порез был неглубок, почти насмешка — но яд начал действовать почти мгновенно. Гном вздрогнул, движения его стали чуть менее резкими, чуть более вязкими.      Ирэм заметила это сразу.      – Он ослабевает, держите его! – крикнула Ирэм, не прекращая атак. Голос ее был резок и собран, без тени паники – голос охотницы, почуявшей кровь.      Но Фендр был далеко не прост. Даже раненый и отравленный, он внезапно рванулся вперед, словно решив поставить на кон все сразу. Выпад был дерзким, почти безумным. Ирэм пришлось отскочить, скрестив клинки, чтобы не принять смертельный удар. В глазах гнома мелькнула злая, упрямая решимость — он не собирался умирать здесь и сейчас.      Именно в этот миг Фундин выстрелил во второй раз.      Грохот разорвал воздух. Пуля угодила точно в правую ногу мастера теней. Раздался сухой, отвратительный треск — кость не выдержала. Фендр вскрикнул коротко, сдавленно, почти по-звериному, и рухнул на колено, опираясь рукой о землю. Боль он уже не мог скрыть.      Но даже теперь он оставался смертельно опасен.      Правая рука снова скользнула к рукаву — туда, где, казалось, никогда не кончались клинки. Однако сзади на него всей массой налетел Фальдр. Щит с глухим ударом врезался в гнома, сбив его с ног. Фендр ударился лицом о землю, но и тут проявил немыслимую изворотливость: перекатился, вывернулся из-под тяжести стражника и отполз в сторону, оставляя за собой темные мазки крови.      На краткий миг показалось, что все под контролем.      Фендр тяжело дышал, плечи его ходили ходуном, кровь капала на землю. Движения замедлялись — но взгляд оставался ясным. Слишком ясным. Это был взгляд загнанного существа, которое уже сделало выбор.      Он вытянул из-за пояса крохотный флакон с черной жидкостью.      – Нет! — вырвалось у Ирэм.      Слишком поздно.      Фендр зашептал. Слова были резкими, чуждыми, скользкими, словно обломки давно забытых заклинаний. Он с силой разбил сосуд о землю рядом с собой.      Пространство взорвалось густым, маслянисто-черным дымом. Он обжег горло, защипал глаза, лишил дыхания и ориентации. Звуки исказились, крики и лязг металла растворились в удушающей мгле. Мир сузился до кашля, слез и глухого биения сердца.      Когда дым начал рассеиваться, Фендра уже не было.      На земле темнела лишь неровная, прерывистая дорожка крови — словно подпись, оставленная нарочно. След оборвавшегося кошмара.      – Проклятье… – выдохнул Фундин, судорожно сжимая огнестрел и озираясь, готовый стрелять в любую тень. – Он ушел.      Ирэм уже была рядом с Грором. Она опустилась на колени и быстро зажала рану, накладывая импровизированную повязку. Пальцы ее работали уверенно, почти механически, но в движениях чувствовалась спешка — время дворфа утекало сквозь ее пальцы вместе с кровью.      Фальдр стоял чуть поодаль, тяжело опираясь на щит. Глаза его были воспалены и слезились от дыма, лицо перепачкано грязью и кровью. Фальдр, прищурив опухшие глаза, прорычал:      – Мы еще встретимся, мастер теней! Но в следующий раз ты не уйдешь живым!      Глаза эльфийки метались от одного лица к другому, цепляясь за детали, будто ища опору в этом развалившемся на части мгновении.      Фундин стоял, не опуская огнестрела, и медленно поворачивался на месте, готовый выстрелить в любую тень — слишком хорошо он знал, как часто беда возвращается вторым ударом.      Фальдр, морщась, вытирал лицо грязной тряпкой; слезы и пыль смешались на коже, дыхание его было рваным, тяжелым.      Грор же, смертельно бледный, упрямо сжимал челюсти, удерживая боль внутри, будто она была еще одним врагом, которому нельзя дать победить.          И только теперь, в этой краткой передышке, кто-то наконец заметил Карлсгрима.      Всю схватку он так и простоял в стороне — неподвижный, словно выбитая из камня статуя. Но вдруг его глаза широко раскрылись, зрачки расширились до болезненной черноты. Губы дрогнули, и изо рта полезла густая, кровавая пена, сопровождаемая глухими, булькающими звуками, будто воздух перестал находить дорогу наружу.      По телу несчастного дворфа сначала пробежала легкая дрожь — едва заметная, почти обманчивая, — а затем его скрючило резкой, неестественной судорогой. Он начал заваливаться на бок, как сломанная кукла, но Фундин успел подхватить его, все еще не выпуская оружие из рук.      Со всех сторон уже подбегали свидетели случившейся бойни, в числе которых были многие из посетителей таверны, а также прочие патрульные стражники Штормграда, которым раненный Дугхан, стиснув зубы от боли, уже отдавал четкие и резкие приказы. Его голос, лишенный сомнений, громом разносился окрест:      – Лекарей сюда! Живо! Разослать по округе поисковые группы! Отправить донесения на каждый аванпост и в столицу! Каждый подозрительный должен быть проверен. Немедленно доложить мне, как только будут найдены следы!      – Фендр ранен и отравлен. Он не уйдет далеко, — сказала Ирэм, поднимаясь и вытирая окровавленные пальцы о плащ. Голос ее звучал ровно, но под этой ровностью скрывалось напряжение. – Но, если он найдет укрытие, мы можем потерять его след навсегда.      Фундин мрачно кивнул. Он не смотрел ни на кого — взгляд его был устремлен куда-то в пустоту, словно он уже прокладывал маршрут погони.      – Твари вроде него всегда находят способ скрыться, – процедил он. – Надо проверить каждый туннель, каждый подвал, каждый угол. Если он добрался до своих союзников… – Фундин замолчал, затем добавил глухо: – Тогда худшее еще впереди.      Тем временем к обессилевшему Карлсгриму, которого Фундин все еще держал на руках, подбежал лекарь. Пожилой мужчина с седыми висками и дрожащими от спешки пальцами наскоро осмотрел дворфа. Его лицо сразу потемнело, брови сошлись на переносице.      – Это отравление, – произнес он после короткой паузы. – И точно не местного производства. Я таких ядов прежде не встречал. Боюсь, теперь его жизнь зависит лишь от того, насколько быстро мы сумеем раздобыть противоядие.      Дугхан, все еще зажимая рану и морщась от боли, обернулся к лекарю. Его голос был резок, почти командный:      – У нас есть что-нибудь в запасах? Или ты знаешь, где можно достать нужное?      Лекарь медленно покачал головой.      – Нет, маршал. Противоядие для подобного яда изготавливают на заказ. Это не дело пяти минут — нужно знать точный состав. – Он тяжело вздохнул. – Боюсь, сей дворф обречен на мучительную скоропостижную смерть.      Фундин стиснул зубы и крепче прижал Карлсгрима к себе, будто мог удержать жизнь одной лишь силой рук. В его глазах вспыхнул гнев, смешанный с отчаянием.      – И облегчить… никак нельзя? – спросил он глухо. Голос дрогнул, но в нем звучала отчаянная надежда.      Лекарь виновато развел руками и отвел взгляд, не находя слов.      Фундин ничего не ответил. Его лицо осталось каменным, но в глазах плескалось горе — тяжелое, тихое, без крика.          Тем временем лекарь уже осматривал глаза Фальдра, который порывался, несмотря на свое состояние, немедля отправится в погоню.     – С меня довольно, – прохрипел он, откашлявшись. – Я не оставлю этого гнома живым!      – Отставить! И речи быть не может о подобном! – прогремел голос подошедшего Дугхана. – В лазарет и немедля!      – Я в порядке! Мои ребята заслуживают отмщения! – попытался возразить Фальдр, обшаривая рукой вокруг себя в поисках щита и меча.      – Бриго! Эрми! Вместе с лекарем сопроводите капитана в Штормград! – словно, не слыша возражения Фальдра, обратился маршал к двум стражникам.      И в этот миг тело Карлсгрима дернулось в последней, отчаянной конвульсии — короткой, почти незаметной, — и обмякло на руках у Фундина. Тяжесть, ставшая вдруг иной, мертвой, сразу сказала все без слов.      Фундин медленно склонил голову. Он приложил ладонь к груди погибшего собрата, туда, где еще недавно билось сердце, и еле слышно прошептал на своем родном наречии:      – Раг модгрун, храрат… Каа духаз ниргрим уркзалдар…      Слова были простыми и древними — молитва о пути и памяти, которую не слышали посторонние.      – Кхее!..      Тяжелый, надрывный кашель прорезал тишину.      Раненый Грор резко вздрогнул, словно сама смерть дала ему отсрочку в несколько вдохов. Он приподнялся, захлебываясь кровью, и прохрипел:     – Шоу должен узнать… Молот… готов… ударить… бойся Сумерек… – хрип сорвался на едва слышный выдох, и вместе с ним из тела Грора ушла жизнь.      Фундин медленно поднялся. Казалось, он постарел за эти несколько мгновений: плечи налились свинцовой тяжестью, морщины на лице стали глубже, словно высеченные зубилом. Скорбь и ярость сплелись в нем воедино, превратившись в глухое, давящее молчание. Его ладонь сомкнулась на стволе верного огнестрела так крепко, что побелели костяшки, а в глазах вспыхнул холодный, выверенный огонь — не ярость безумца, а решимость палача.      – Один гном… и четыре смерти, – глухо произнес он, словно подводя счет, который невозможно будет забыть. – Шоу… – он на миг замолчал, перекатывая слово во рту, как осколок камня. – Значит, речь шла о ШРУ.      Он бросил последний взгляд на Карлсгрима и Грора — неподвижные тела лежали рядом, будто и после смерти стояли плечом к плечу. Затем Фундин поднял глаза на Ирэм.      Эльфийка держалась прямо, собранно, но усталость и боль проступали в ее взгляде, как трещины под гладкой поверхностью льда. Она обвела глазами место бойни: Фальдра, который, несмотря на раны и слепоту, все еще рвался в погоню; тела павших стражников и дворфов; Дугхана, уже берущего ситуацию под контроль; и тянущиеся по земле кровавые следы Фендра — неровные, рваные, будто сам путь его был отмечен проклятием.      Ирэм шагнула ближе к Фундину и заговорила тихо, почти шепотом, но в каждом слове звучала твердость:      – Мы не можем бросить все ради мести. Фендр ушел в Штормград — я уверена в этом. В Элвиннском лесу ему нечего делать: там ни помощи, ни укрытий. А в городе… – она ненадолго задержала дыхание, — в городе у него могут быть подельники. Тайные ходы. Места, где можно затаиться и зализать раны. Он способен привести нас к куда большей беде, чем шайка гноллов в чаще. Я пойду за ним. А ты продолжишь поиски Дробителя. Мы не имеем права упустить ни одну из угроз.      Фундин долго смотрел на нее, прищурившись. В этом взгляде не было сомнений — лишь тяжелый выбор, к которому он был вынужден. Наконец он коротко кивнул.      – Пойду, – прозвучал его голос, низкий и глухой, как далекий гром в горах. – Но не думай, что я забуду тех, кто за это заплатил. Если ты найдешь Фендра — выжми из него все. Каждое имя. Каждый шепот. А я… – он опустил взгляд на оружие, – я закончу то, с чего мы начали.      В этот момент к ним подошел Дугхан. Он уже слышал их разговор и теперь говорил спокойно, но так, что спорить было бесполезно:      – Ирэм, ты права. Но павших мы здесь не оставим. Бриго и Эрми сопроводят вас в Штормград. Лекарь займется Фальдром и поможет передать тела в храм. Эти воины заслужили прощание… и память.      Фальдр резко поднял голову, будто слова маршала ударили его хлыстом. Слепота делала движения неуклюжими, но ярость все еще кипела в нем.      – Вы не оставите меня в тылу! – прохрипел он. – Я должен идти за Фендром!      – Капитан, – жестко отрезал Дугхан, – ты больше всех заслужил отдых. Ты нужен своим людям живым. В городе о тебе позаботятся. Это приказ. И он не обсуждается.      Фальдр стиснул зубы, ударил себя кулаком в грудь — жест бессильного согласия.      – Слушаюсь…      Ирэм подошла к нему и мягко положила ладонь на плечо.      – Я найду этого ублюдка, капитан, – сказала она негромко, но уверенно. – И он ответит за все.      Ее взгляд скользнул к мечу сестры, все еще лежащему на земле — клинок, не участвовавший в бою, но ставший его немым свидетелем. Ирэм медленно опустилась, подняла оружие и сжала рукоять.      – Анит… – почти беззвучно прошептала она. – Я все выясню. Клянусь… сестра.     После кровавых событий у таверны «Гордость льва» вся округа пришла в движение, словно лес, вспугнутый внезапным пожаром. Гул стоял непрерывный: перекликались стражники, хлопали двери, раздавались раздраженные и испуганные голоса тех, кого вытаскивали на свет для допроса. Новые отряды стражи, подтянувшиеся по приказу маршала, прочесывали округу методично и безжалостно. Проверяли все: хижины, сараи, амбары, пустые дома и даже колодцы. Никто не был «слишком уважаемым» или «слишком ничтожным», чтобы избежать расспросов.      Дугхан не терял времени. Его приказы были четкими, выверенными, лишенными эмоций — и оттого еще более тревожными. Вестовые разъехались во все стороны, неся вести мировому судье Соломону в Приозерье, маршалу Гриану Камнегриву в Сторожевой холм и лорду Элло Чернодреву в Темнолесье. Красногорье, Западный край, Сумеречный лес — все земли, примыкающие к Элвинну, должны были сомкнуться в кольцо.      Дугхан знал: если враг действует из тени, ему нельзя оставлять даже щели, через которую он способен ускользнуть.     Когда суета у таверны наконец сменилась гнетущей деловитостью, тела погибших аккуратно уложили в телегу. Во второй телеге, под надзором лекаря, лежал капитан Фальдр. Его глаза были плотно перевязаны, лицо побелело, но сжатые челюсти и напряженные плечи выдавали ярость, не нашедшую выхода. Даже ослепленный, он выглядел опасным.      Во главе небольшой колонны шагал Бриго, держа меч обнаженным и настороженно оглядывая дорогу. Его походка была ровной, выверенной — каждый шаг выдавал человека, привыкшего ожидать удара в любой миг. Позади телег шла Эрми, сжимая клинок так крепко, что побелели пальцы. Она молчала, но в ее взгляде читалась не только тревога — там была решимость не дать повториться случившемуся.      Ирэм же ехала на своем ледопарде, почти бесшумно скользящем по дороге. Белесая шерсть зверя отражала солнечные блики, но сама эльфийка казалась чуждой этому свету. Она сидела неподвижно, погруженная в мысли, и тишина вокруг будто сжималась вокруг нее плотным кольцом. Скрип колес телег звучал глухо и обреченно, а позвякивание доспехов напоминало похоронный звон.      Слова Грора вновь всплыли в памяти, настойчиво и тяжело.         – Молот… Сумерки… – прошептала она, словно пробуя эти слова на вкус. Они оставляли на языке гадкий, металлический привкус. – Что за дело могло привести Фендра в ту таверну? Да еще и заставить его вести себя так нагло, будто он знал, что ему ничего не будет…      Она на мгновение замолчала, затем тихо добавила, уже с холодной ясностью:      – А дворфы? Пара агентов ШРУ, прикинувшихся забулдыгами. Слишком много совпадений для простой драки. Нет… – она покачала головой. – Так не бывает!      Раздражение вырвалось наружу: Ирэм резко ударила кулаком по ладони. Звук вышел сухим и резким, словно сломалась тонкая ветка. Эрми впереди тут же обернулась, инстинктивно принимая боевую стойку, клинок дрогнул в ее руке.      – Прости, – быстро сказала Ирэм, осознав, как это выглядит. Она попыталась смягчить голос. – Мы все сейчас ходим по лезвию.      Эрми коротко кивнула, не ослабляя хватки на рукояти меча. Однако спустя несколько шагов она бросила на эльфийку внимательный, оценивающий взгляд и замедлила ход, позволяя Ирэм поравняться с собой. Некоторое время они шли бок о бок в молчании, и только скрип телег да приглушенный звон доспехов заполняли паузу.      Наконец стражница заговорила — негромко, так, чтобы слова растворялись в лесном воздухе:      – Ты напряжена сильнее, чем после боя. – Она не спрашивала, а констатировала. – Слова того дворфа… Грора. Они для тебя что-то значат?      Ирэм медленно выдохнула, словно сбрасывая часть тяжести с груди. В ее взгляде мелькнула тень благодарности — редкой, почти неуместной в такой час.      – Значат, – ответила она честно. – И пугают. Слишком многое не сходится. Молот. Сумерки. Гном, который орет о кобольдах, словно зазывает внимание. Дворфы, работающие на Матиаса Шоу… – Она покачала головой. – Это не цепь случайностей. Это тугой узел.      – Ты думаешь, здесь замешано ШРУ? – Эрми бросила быстрый взгляд назад, словно проверяя, не тянется ли за ними чье-то лишнее ухо.      – Не просто замешано, – Ирэм смотрела вперед, будто пыталась прожечь взглядом дорогу до самого Штормграда. – Они внутри этого. Вопрос лишь в том, насколько глубоко. И зачем. Если Шоу уже начал двигать фигуры, значит, кто-то дернул за нить раньше него… или опасней.      Эрми нахмурилась. Ее пальцы чуть сильнее сжали рукоять клинка, и металл тихо скрипнул в ладони — звук был почти незаметным, но выдал готовность к худшему.      – Мне это не нравится, – буркнула она. – Когда разведка и тени сходятся в одном месте, солдатам обычно отводят роль расходного материала.      Ирэм усмехнулась уголком губ — устало и без радости.      Некоторое время они снова шли молча. Лес словно прислушивался к каждому шагу, и даже птицы притихли, будто чувствовали, что впереди — не просто дорога.      – Скажи, – вдруг тихо произнесла Ирэм, не поворачивая головы.      – Ты видела, как они вошли в таверну?      Эрми мгновенно напряглась.      – Кто именно? – уточнила она, и в ее голосе прозвучала настороженность человека, готового к внезапному удару.      Ответить Ирэм не успела.      Впереди Бриго резко поднял руку, сжатый кулак застыл в воздухе — без слов, но достаточно ясно. Колонна остановилась почти сразу, будто каждый здесь ждал именно этого момента.      – Тихо, – бросил он, оглядывая лесные заросли.     Скрип телег стих, и напряженная тишина вновь опустилась на путников. Ирэм осторожно потянулась к рукояти своего оружия, а ледопард под ней низко зарычал, словно предчувствуя приближающуюся угрозу.      Легкий шорох в ближайших зарослях заставил весь отряд насторожиться. Бриго поднял ладонь, давая сигнал остановиться, и плавно двинулся к кустам, где услышал звук. Его меч отражал бледный свет солнца, и казалось, даже птицы замерли, наблюдая за каждым его шагом.      – Здесь никого, – пробормотал он, рассекая густую листву.      Но Ирэм не успокаивалась. Ее острое чутье, обостренное долгими годами странствий, уловило нечто большее, чем простой шорох. Она краем глаза заметила едва различимое движение в глубине леса — короткую, молниеносную вспышку света, которую мог породить лишь отраженный отблеск металла.      – За нами наблюдают, – тихо, но твердо произнесла эльфийка, сжимая рукоять своего клинка.      Эрми настороженно обвела взглядом лес.      – Откуда? – коротко спросил Бриго, возвращаясь к колонне.      Ирэм указала на густую чащу, взгляд ее был напряженным, словно она пыталась заглянуть за пределы видимого.      – Пока не знаю. Но они там. Их глаза следят за каждым нашим шагом.      Бриго медленно кивнул, и голос его стал едва слышен:      – Оружие наготове. Продолжаем движение.      Колонна двинулась вперед, двигалась медленно, стараясь не создавать лишнего шума. Напряжение висело в воздухе, как затянутая струна. Телега с раненным Фальдром и лекарем стала скрипеть так сильно, что шум от нее разносился на мили вокруг, как мрачное приглашение для тех, кто прятался в тенях.      Ирэм, ехавшая чуть в стороне на своем ледопарде, не сводила глаз с леса. Ее острый слух улавливал шепот ветра, но за ним, казалось, скрывались глухие шаги, осторожные, но все же выдающие присутствие.      Напряжение сгущалось, как штормовые тучи перед грозой. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине леса, и казалось, что этот глухой ритм — отсчет до чего-то неизбежного. Ирэм то и дело оборачивалась, но ничто не нарушало едва уловимых теней, скользящих в глубине зарослей. Даже ледопард, обычно уверенный и бесстрашный, прижал уши, зарычав так тихо, что этот звук скорее чувствовался, чем слышался.      Дорога, соединяющая Штормград и Златоземье, всегда была живой артерией королевства. Здесь кипела жизнь — караваны торговцев и путники обменивались новостями и слухами, а всадники королевской стражи несли свою службу, поддерживая порядок. Но сейчас она была пуста.      Ирэм нахмурилась. В ее голове вспыхивали вопросы, один мрачнее другого — "как такое возможно?", "с какими силами мы столкнулись?". Она невольно посмотрела на остальных. Эрми сжимала клинок, не сводя глаз с окружающих лесов. Бриго шагал впереди с выражением лица, которое казалось выточенным из камня. Фальдр, лежащий без сознания. Лекарь, дрожащий от страха, то и дело косился на Ирэм, будто она могла магией рассеять нарастающее напряжение.      – Ты тоже это чувствуешь? – тихо спросила Эрми, поравнявшись с эльфийкой.      Ирэм кивнула.      – Не только чувствую, но и вижу. Это не просто тишина, это... ожидание.      Что-то шло не так. Их враг, кто бы это ни был, явно опережал их.      Ирэм ощутила, как холодный укол тревоги пронзает ее грудь, будто невидимая рука сжимает сердце. В ту же секунду ее взор наткнулся на нечто темное, необъяснимое. Словно невидимая сила проникла в ее душу, и в этом взгляде, полным безумия и угрозы, она почувствовала невыносимую тяжесть — он уже видел ее мертвой. Мир вокруг утратил цвета, и только этот взгляд оставался реальностью, отчаянно тянущей ее в бездну безумия, частью которой он был сам.      Но стоило ей моргнуть, как это ощущение исчезло, оставив после себя какой-то липкий и склизкий осадок на душе.      Ее взгляд упал на рукоять меча пропавшей сестры, торчавший из седельной сумки и мысли вдруг против воли захлестнули ее волной воспоминаний о том дне, когда она видела Анит в последний раз.      Тогда ветер нес запахи крови, горящей древесины и отчаяния. Небо над ущельем Песни Войны потемнело, словно сама природа оплакивала погибших. Эльфийские лучники стреляли до последнего, пока в колчане оставалась хоть одна стрела. Мечники стояли, сомкнув ряды, словно каменная стена, но и она не смогла удержать напора орочьих орд. Ирэм помнила, как ее младшая сестра, Анит, сражалась рядом. Ее белые волосы, заплетенные в боевую косу, мелькали среди хаоса битвы. Сестра всегда была слишком смелой, слишком уверенной в своей неуязвимости. Она врезалась в ряды орков с таким пылом, что даже Ирэм, видавшая немало боев, не могла не восхититься. Но восхищение сменилось тревогой, когда враги отрезали Анит от остальных.      "Назад! " — кричала Ирэм, но ее голос утонул в грохоте битвы. Анит обернулась лишь на мгновение, и в ее глазах сверкнуло что-то странное — не страх, а что-то другое. Решимость? Обреченность? Ирэм не смогла тогда понять.      А потом она исчезла в гуще боя. Ирэм рвалась к ней, но волна орков отрезала путь. Она видела, как сестра сражалась до последнего — ее меч разил врагов, словно олицетворяя саму ярость древних лесов. Но затем все затянул туман — и Анит пропала.      После битвы эльфы собрали тела погибших. Они оплакивали павших, слагали песни и хоронили их по древнему обычаю. Но Анит среди них не оказалось. Ее тело не нашли. Одни говорили, что она погибла, другие — что попала в плен. Кто-то даже шептал, что духи леса унесли ее, не желая, чтобы такая душа досталась смерти.      Ирэм провела долгие дни и ночи, обыскивая ущелье. Она звала сестру, ее голос разносился эхом, но никто не откликнулся — даже отступившие орки. Прошли годы. Воспоминания о сестре не угасали, наоборот, становились все ярче, но вместе с ними в сердце Ирэм росла тьма. Она не могла забыть ту белую косу, словно сотканную из нитей лунного света, ее сияющую улыбку, озаряющую самые мрачные дни, и ее смех — мелодичный, как звон хрустальных колокольчиков.      Но теперь этот смех звучал иначе. Он гас в тени, пока перед глазами Ирэм в очередной раз не вставал новый кошмар: там, где некогда был свет, теперь царила мрачная сцена: проклятый гном Фендр, с его жутким ехидным лицом и глазами, полными ядовитого веселья, склонился над ее сестрой.      Он заносит свой отравленный клинок, и время будто замедляется. Ирэм видит, как отражение кроваво-зеленого лезвия искажает черты лица Анит. Улыбка, всегда такая живая, исчезает, оставляя лишь страх и боль. Анит вскрикивает, но звук ее голоса рвется и растворяется в тишине — будто сама реальность отвергла этот крик.      Ирэм смотрела на лицо сестры, которое так хорошо знала, но теперь оно было искривленным и чужим. Ее глаза встретились с глазами сестры, и в них была такая нестерпимая боль, что эльфийка почувствовала, как ее сердце разрывается вновь. Но там, в глубине, скрывался еще и упрек.      "Почему ты не спасла меня?"      Эти слова эхом раздавались в ее голове. Ирэм чувствовала себя прикованной к этому видению, неспособной отвести взгляд или закрыться от укора.      Теперь лицо Фендра преследовало ее повсюду. Оно вставало перед ее глазами, стоило ей задуматься об Анит. Эта злорадная улыбка, эта чудовищная радость от боли, которую он причинил... Ирэм знала, что не сможет найти покоя, пока не разорвет эту темную нить, связывающую ее с прошлым.      Но что это было? Видение прошлого или пророчество? Может быть, Анит действительно была жива, но в плену какой-то чудовищной силы, которая теперь противостоит ей самой?      Из мира грез ее вырвал встревоженный голос Эрми, зовущий все громче:      – Ирэм! Ирэм!      Эльфийка вздрогнула, словно разрывая путы кошмара, и ее взгляд мгновенно стал ясным, хоть и напряженным. Она выпрямилась в седле ледопарда, стряхивая с себя остатки видения, словно пыль с дорожного плаща.      Ее взгляд метнулся туда, где несколько мгновений назад она чувствовала угрозу — в густые тени леса, где деревья тесно сплелись кронами, укрывая все живое от света. Там было пусто. Или, точнее, казалось пусто.      – Что ты увидела? – спросила Эрми, подходя ближе. В голосе стражницы слышались нотки тревоги, но вместе с тем и решимость. Она была готова ко всему, но жаждала понимания.      Ирэм медленно повернула голову. Ее лицо все еще хранило следы потрясения, но в глазах светился прежний холодный блеск разума.      – Не видела, – тихо произнесла она, но в ее словах звучала осторожная сила. – Чувствовала.      Эрми напряглась, как струна.      – Они приближаются?      Ирэм покачала головой, но не спешила успокаивать стражницу.      – Нет. Не сейчас.      Ее голос стал тише, почти шепотом.      – Но они наблюдают за нами. И ждут.      Эрми кивнула, но в ее глазах мелькнула тень недоверия.      – Мы уже почти у Штормграда. Если что-то захочет напасть, пусть попробует — стены города выдерживали худших врагов.      Ирэм посмотрела на Эрми долгим взглядом, в котором читалась усталая мудрость.      – Ты ошибаешься, если думаешь, что стены могут защитить нас от всего.      Эрми замолчала, но что-то в словах эльфийки оставило холодок в ее душе.      Впереди послышался топот копыт — колонна выдвинулась вперед, убыстряя шаг. Вокруг начинал сгущаться густой туман., не естественный для этой местности.      Ирэм вновь взглянула на деревья, но на этот раз не стала искать там тени. Она знала, что они уже ушли, оставив лишь их присутствие, как шрам на поверхности реальности.      – Пошли, – сказала она, тронув ледопарда.      И тут, словно поджидая этого момента, когда тишина, натянутая как струна, готова была взорваться и выплеснуть смерть из теней, из-за поворота дороги внезапно раздался глубокий, раскатистый звук рога.