II. «Снова, как прежде, один…»

О память! На дне твоём гидра есть злая:

Под бурей страстей она спит, отдыхая,

И жало вонзает в спокойную грудь.

— Адам Мицкевич 

Пускай я, очернен виною,

Себя дал право обвинять,

Но для чего ж убит рукою,

Меня привыкшей обнимать?

— Джордж Гордон Байрон

[19.07.1969]

квартира Ю. Григоровича и Н. Бессмертновой

             В дверь постучали. Наталья, встречавшая гостей, поспешила открыть. Из прихожей донёсся женский смех и мужской тенор, поздравляющий именинницу. Стараясь неприметно высунуться в дверной проём, Жюрайтис частично разглядел женщину в нежно-розовом платье до лодыжек, с безупречной объёмной укладкой, с искрящейся белозубой улыбкой. Альгис подошёл к Юрию и на ухо спросил:       — Кто это?*       — Лена Образцова с мужем, – не задумываясь, узнавая солистку по хохоту, ответил балетмейстер. Однако дирижёр не шевельнулся и продолжил пялиться на Грига, требуя разъяснений. – Как? – удивлённо воскликнул он. – Да ты ведь знаком с ней. Не строй из себя незнайку.        Только когда звук шагов гостей и Натальи приблизился к столовой и они вошли, Альгиса осенило: Лена Образцова, Тамарина подруга, а её муж — тот самый мужчина, с которым он нередко пересекался на парковке у Большого.        На день рождения к Бессмертновой собрались по большей части артисты театра, и многие из них — балетные. Елена, не привыкшая к тихим посиделкам и уставшая от бесконечных житейско-закулисных разговоров, наклонилась к рядом сидевшему Атлантову и прошептала:       — Давай ты исполнишь какие-нибудь весёлые романсы, а я тебе буду аккомпанировать, – и, чтобы он точно согласился, добавила. – Ведь ты же лучше меня споёшь!       Владимир кивнул и тут же вскочил, застёгивая пиджак:       — «Подъезжая под Ижоры…» и «Кто может сравниться с Матильдой моей…». Специально для именинницы. Юра, ничего личного.        Гости залились смехом, а, когда из-под рук Елены, чудом так проворно очутившейся за роялем, полилась музыка, все притаились в ожидании голоса Атлантова. А пел он, как всегда, пленительно. Владимир, заворожённый собственным голосом, замечал, как домашнее исполнение романса и арии перерастает в небольшое, но полноценное сценическое выступление. Певец нежными звуками раскрашивал живой пейзаж.       В этой романтично-радостной обстановке, в которую перенёс компанию дар солиста, Елена ощутила останавливающийся на ней взгляд Альгиса, а вместе с ним — взгляд Ирины, девушки из кордебалета и, как потом узнала Образцова, жены Жюрайтиса, мамы его маленького сына. Она, видимо, смекнув, чем увлечён её муж, испытывала к незнакомой ей Елене беспочвенную неприязнь. В какой-то момент Образцова опустила невинные глаза на клавиши рояля и больше не поднимала их в сторону пары.        Мало-помалу напряжение между тремя людьми рассеивалось, и они вновь стали частью празднующей компании. В тёплом свете дешёвых ламп квартиры и в громких тостах царила атмосфера единства, беззаботного восторга. В воздухе витал аромат цветов вперемешку с испечённым Натальей пирогом.       Лавровский оживлённо переговаривался с Макаровым, обсуждая последние тенденции искусства Большого театра. Жюрайтис, сварливый, но очаровательный в своей сварливости, рассказывал истории с репетиций Бессмертновой, на которых он присутствовал, дружески шутя над подругой и восхищаясь её неземным талантом, отмечал, что Мухамедов и Васильев прекрасно подходят ей, но Григорович всё равно во всём их превосходит, даже не танцуя с ней. Кандат жадно внимала каждому слову мужа, к месту хихикала и ахала. Образцова и чуть хмельной Нестеренко делились планами на новые постановки и концерты. Мысль о расходе никому не придавала оптимизма, однако, когда пробило десять вечера, некоторые начали потихоньку собираться, превозмогая желание побыть здесь ещё хоть часок. Вячеслав настойчиво подгонял засидевшуюся Елену — он считал неприличным оставлять так надолго дочку на родителей жены. Образцова прощалась с именинницей и гостями. Она нечаянно бросила взгляд на Жюрайтиса, который приветливо кивнул ей, быстро нашла свою сумочку и, ошпаренная ревнивой энергетикой Ирины, вышла вслед за Макаровым.       

***

1970 год

      После дня рождения Натальи Альгис и Вячеслав, на удивление всем, сблизились. Для Жюрайтиса было характерно избегать толпы, но в то же время он накрепко привязывался к немногим. Так, он и его новый товарищ проводили часы на кухне в квартире физика или в гримёрке у Елены, беседуя исключительно на философские темы: о смысле жизни, о природе искусства, о том, как переплетается музыка и наука в мире. Будучи, казалось, полной противоположность Елены, в общении с ней Альгис также находил отдушину, а певица — удивительную мягкость и отзывчивость, необычайную доброту и проницательность, даже нежность и заботу, которые друг не демонстрировал в процессе работы.       Однако теперь же он пропал.        На протяжении пары недель Елена, как только заканчивался балетный спектакль, мчалась к дирижёрской и поджидала Альгиса, и каждый раз тщетно — он не выходил, его попросту там не было, будто Жюрайтис испарялся, выйдя из оркестровой ямы. На вопрос Образцовой, где он может быть, музыканты либо пожимали плечами, либо говорили, что он давным-давно уехал домой.        Она успокоилась лишь тогда, когда Жюрайтис объявился в её квартире.        — Альгис, я места себе не находила! – завизжала она, потом продолжила шёпотом, глядя на него снизу вверх напуганными глазами. – Я невесть какие сны ужасные видела.       — Не ругайся. Мне нужно было найти в самом себе ответы на множество жизненных вопросов. И лучше это делать в одиночестве. 

— Елена, не держи гостя на пороге…

      — Чем же ты занимался днями напролёт? Почему не заходил?       — Читал – думал, писал партитуру – думал, гулял – думал, спал – думал, – он натянуто улыбнулся ей, кротко поклонился и направился на кухню, откуда его задорно звал Вячеслав, наконец дождавшись своего визави. 

— Альгис, проходи, не стесняйся…

      Образцова тихо окликнула дирижёра:       — Надумал что-нибудь?       Он обернулся и, не смотря на неё, положительно кивнул. Елена уловила в его лице то, что обличило ложный ответ, и тревога в её душе стала только нарастать. Из кухни слышался смех Макарова, но голос Жюрайтиса доносился отстранённо, будто бы он сидел не за стеною, а был где-то далеко…       В маршрутный лист Альгиса к дому в Переделкино, квартире на Арбате и Большому окончательно добавился ещё один пункт — дом Елены и Вячеслава (конечно, и сами Макаровы-Образцовы навещали друга в его уединении — месте неустанно журчащей музыки, его домике в Переделкино). Жюрайтис не мог объяснить, отчего ему так нравится приезжать к ним. Заслуживающая восторгов красавица Елена? Серьёзный и рассудительный Вячеслав, способный поддержать любую тему разговора? Их гарантированная поддержка? Что бы то ни было, аккурат дважды в неделю по их приглашению он обязательно обедал или ужинал с ними, но чаще — составлял им компанию при трапезе. Как и до пропажи друга, Елена готовила специально для него вегетарианские блюда, желая хотя бы ими откормить худого дирижёра. И ей это практически удалось: вероятно, в гостях именно у этой хозяйки Альгис с таким удовольствием, но в меру ел.        Почему Жюрайтис стал соглашаться на приглашения, так многократно и регулярно появляться в их доме, Образцовой было совершенно не ясно, в новинку. Ему очевидно не нужны были постоянные собеседники, ведь во время разговора он час от часу скупился на слова и говорил стеснённо и редко, пусть и участливо, выбирал роль «губки» и «впитывал» разнородные монологи Вячеслава. Когда же доводилось слушать развёрнутую речь дирижёра, разгорячённого каким-либо вопросом, то создавалось впечатление, что делает Альгис это не из-за душевной надобности, стремясь замолчать, будто страшась сболтнуть что-то личное. Будучи нелюдимым и вместе с тем словоохотливым, не порываясь кого-либо видеть, но порой испытывая потребность встретиться с кем-нибудь, он выходил из затруднения, беседуя сам с собою. Человеческой природе свойствен монолог. Слова, звучащие в душе Альгиса, вызывали своего рода благодать. Он считал разговор наедине с собой неподкупным разговором с богом, которого он носит в сердце, который ведает обо всех его чувствах и помыслах. Тогда, в часы затворничества на даче, Жюрайтис осознал, что больше всего в жизни хочет, чтобы кто-то понимал его так, как он сам, как бог внутри него. И удручённо признавал, что такого человека у него нет.        Одним вечером, придя домой после спектакля, Образцова получила от Вячеслава исчерпывающий ответ её злополучных гипотез:       — Альгис и Ира развелись.**       

***

квартира АЖ на Арбате, Серебряный переулок

      Жюрайтис лениво покривился на партитуры и выключил в спальне свет — сегодня не тот настрой для заучивания «Дон Кихота». Дирижёр знал, что звуки оркестра рано или поздно поглотят его, но сейчас ему нужно побыть в тишине. Он лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку, пахнущую пухо-перьевым наполнителем, беззаботно уснул.        Во сне он ходил с Ирой по берегу Чёрного моря в Крыму. На его плечах сидел Лёшка и играл с папиными волосами, крутя их между детских пухлых пальчиков. Он слышал шум волн, ощущал касания нежного ветра, биение своего сердца. Каждым его ударом Альгис чувствовал, как любит жену, сына, и одновременно ужасался, понимая, что перед ним витает картина минувших дней. Ира была так же красива, что и при их первой встрече, но холодна, сурова лицом; смех Лёшки, раньше заливистый, потускнел. Сон был лишён той живости бытия, которой был наделён Жюрайтис некоторое время назад и которую он безвозвратно утратил.        Его разбудили трубные звуки разборок каких-то двух нахальных пьяных мужчин на улице. Дирижёр отрезвел ото сна и в эту ночь больше не мог сомкнуть глаза: кровью исходило в нём тронутое воспоминание и долго противостояло дремоте.        «Почему она ушла! Зачем только меня связала с нею жизнь!.. Я хочу того, чему нет места под солнцем. Но ведь была же она, её необыкновенная душа, её любящее сердце. Именно благодаря ей я… казался себе чем-то большим, чем простой человек. Она стала причиной зарождения чувства, с которым я мог свершить столько... И всё это разрушилось! Как я позволил этому случиться? В очередной раз…»       Его пальцы невольно сжали подушку, словно пытаясь поймать блаженное прошлое за хвост. В каждой складке ткани ощущалась бездна невыразимого. Он тяжело лёг, сложив на груди руки. Тишина угнетала литовца — именно в ней размножались мысли, воспоминания о его ушедшей любви, ставшие в его сознании наподобие кинофильма.       Он снова один. Сам себе мучитель, конвоир и надзиратель. Истерзанный зверь, пытающийся вырвать крупицы жизни из бесстрастных когтей рока, осознавал беспомощность, поражение.       Смягчало боль лишь то, что с Лёшкой дирижёру было позволено проводить время и наслаждаться вдоволь этой толикой утраченного счастья когда и сколько угодно. По выходным он ночевал у папы, засыпая возле него на диване под треск пластинки Чайковского из проигрывателя, а утром просыпаясь в огромной кровати в обнимку с плюшевыми игрушками, которыми поклонники одаривали Жюрайтиса. Иногда, в будние дни, он отрывался от игры и бежал маленькими ножками, расправив руки для объятий, к высокой мужской фигуре, пришедшей забрать его из детского садика. Мальчик гордился, что за ним первым из остальных детей приехал его большой и сильный папа. Жюрайтис всегда подхватывал сына на руки, целовал в щёку так, что поцелуи звучали пулемётной очередью. По обыкновению, покинув сад, Альгис и Лёшка катались на машине по Москве, заглядывали в кафешки и парки, а через несколько часов старший привозил уставшего и сонного младшего к Ирине или к себе на уютную дачу в спокойном и бесшумном Переделкино. Будучи дома у Альгиса в период зимних каникул, Лёшка увидел девочку. Папа называл её «Аудра», и, когда этот долговязый подросток подбегал к нему и непринуждённо обнимал худыми руками, он ласково гладил её по голове, смотря сверху вниз любящими глазами.       Время с детьми казалось и быстротечным, и тянущимся вечность. Это время — единственное, что было по-настоящему важно для него как для отца. Альгис умилялся, глядя на то, как Лёшка, стеснительно и игриво улыбаясь, увёртывался от поцелуев Аудры, потом брал её за руку и повсюду бродил с ней, что-то лопоча на своём детском языке. Аудра делала вовлечённый вид слушателя, ничего не понимая, но от души забавляясь компанией маленького брата. Дочь, такая юная, но ответственная, как настоящая взрослая, помогала Альгису следить и ухаживать за Лёшкой, учась чему-то от папы и уча его самого. Все каникулы после обеда дети устраивали перестрелки снежками, представляли друг друга враждующими королями, прячась за сугробами-крепостями, и всегда возвращались в дом мокрые до нитки, с обледенелыми руками и ногами, с красными от мороза лицами. Альгису приходилось закутывать их в тёплые одеяла, заваривать некрепкий, чуть горячий чай. Жюрайтис неизменно, в своём репертуаре бурчал: «Вы можете хотя бы один день посидеть в доме? Вы оба заболеете! Как мне потом вас лечить?» — и веселил этими недовольными фразами дочь и сына.       В качестве мужа Альгис, быть может, выходил и никудышный, но в глазах своих детей он должен был оставаться достойнейшим отцом из всех.       Дирижёр уснул. Уже с улыбкой на лице.