III. Дирижёрские взлёты и защита Петра Ильича

Пустое, существует взглядов речь!

— Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта»

Сильней всего на свете

Лучи спокойных глаз.

— Анна Андреевна Ахматова

      

[14.01.1977]

квартира ЕО на Патриарших прудах

      — Я предлагаю Жюрайтиса! – сказала Образцова таким решительным тоном, что все убедились — она ни с кем, кроме Альгиса, петь не будет, и Жюрайтису не отвертеться.        — И что вам скажут? Взяли балетного в оперу? – Вячеслав затрясся от хохота. Елена пыталась сдерживать смех, так как наблюдала недовольного и задетого подобным притеснением Жюрайтиса, уже презрительно сверлящего взглядом бедного физика и готовившегося к парированию.        — Слава, дели дирижёров на талантливых и малоодарённых, – заговорил Альгис, стоя у окна. – Талантливый может дирижировать всем и работать везде, а малоодарённый ни в балете, ни в опере, ни в симфонии не нужен, – серьёзно рассуждал он, под конец немного утихомириваясь. – Думаешь, я малоодарённый? – Жюрайтис расплылся в улыбке, которая уничтожила выражение взыскательности и холодности его лица.        — Талантливый, Альгис, талантливый. Слав, а ты занудный! Мы перетащим его в оперу, – подмигнула она напротив сидящему Соткилаве. – Поверь, людей потом не оторвёшь от такого дирижёра, – твёрдо заключила Образцова, чем спасла мужа от неловкой перепалки.       Соткилава кивнул, соглашаясь с певицей, зная её упрямство, умение делать всё по-своему. Да и авантюра — спеть с уважаемым им Жюрайтисом — казалась заманчивой, хоть он и считал его исключительно балетным дирижёром. И тем более, если Образцова уверена в нём, то стоит рискнуть и довериться.       — Альгис, я ж любя, – совершенно разрядил обстановку Вячеслав. Жюрайтис очередной раз лучезарно улыбался, принимая извинения.       — Хорошо, уговорила, – после недолгого молчания сказал дирижёр, кинув на певицу искусственно недовольный взгляд. – Но одно условие: никаких компромиссов. Мы делаем всё по-настоящему, с полной отдачей, соответствуем высокому уровня Большого театра.       Елена зааплодировала и трижды ликующее прокричала: «Ура!»       — Ну что ж? Нужно бежать и выбивать согласие у руководства.       — Елена, ты как танк! – смеялся Жюрайтис. – Ещё ничего не придумано, а ты уже куда-то собралась.       — Точно! Pardonnez-moi, messieurs…* Нет. Придумано! Мы поём «Сельскую честь»! Я — Сантуцца, Зураб — Турриду, а ты, Альгис, вытаскиваешь из музыки всю итальянскую мощь и трагизм.       Наступила пауза. Жюрайтис беспомощно посмотрел на Соткилаву, будто спрашивая: «И всегда она так?» И увидел во всей его фигуре ответ: «Всегда».       — «Сельская» так «Сельская». Но я не дам раздробить её на ваши проходные номера!..       — Слушаемся, начальник.       Макаров сорвался со стула, чуть услышав мелодичную трель дверного звонка — Ленка пришла из школы. Торопливо поцеловав отца в щёку, бросив портфель на пол у шкафа, швырнув рядом верхнюю одежду и, вероятно, оставив без внимания две пары ботинок гостей, она хотела прошмыгнуть к себе в комнату, но была тут же остановлена ошеломленным и строгим отцом, во взгляде которого читалось что-то большее, чем простое требование порядка.        В ушах Елены, Альгиса и Зураба прогремели грозные, будто рычащие крики Макарова:       — Немедленно за дверь! Зашла, разделась, аккуратно всё развесила. Снова оделась, вышла, зашла. И так десять раз.        Чтобы не усугублять чувство стыда девушки и её матери, Жюрайтис заторопился в Большой: как руководитель оркестра, он посчитал своим долгом прийти на работу раньше музыкантов. Подталкивая в коридор Соткилаву, где отрабатывала наказание Лена-младшая, дирижёр потребовал позвонить ему, когда певцы отберут дуэты и арии для полуторачасового концерта, а потом дело за малым — Альгис потребует зал, раздобудет в библиотеке ноты и отправит солистам.        Друзья распрощались. Ленка одевалась, выходила, заходила, раздевалась.        

***

      Все дни до концерта Образцова и Жюрайтис названивали друг другу, делились своими ожиданиями, благоприятными и не очень, и, конечно, обсуждали программу. Но только самую малость. Эмоции заслоняли любые другие темы для разговоров.       Создавалось впечатление, что каждая репетиция — не просто уникальный концерт талантливых музыкантов, а исключительный, неповторимый и полноценный спектакль в Большом зале Московской консерватории, заключивший в себе музыкальные души Образцовой, Соткилавы, Жюрайтиса, хора, оркестра.       Однако удручило последние репетиции появление Елены с перемотанной шарфом шеей.        — Ты бы не была Леной, если бы не умудрилась где-то подхватить простуду перед выступлением, – бухтел Жюрайтис, поднимаясь с Образцовой на сцену.        Несмотря на ярко проявляющееся недовольство, Альгис был, кроме того, что натурой тонкой и возвышенной, ещё и джентльменом. Сколько бы не возмущался, дирижёр всё равно уступал, хоть и через силу, подруге в темпах, корректировал громкость оркестра, дабы он не заглушил певицу, не мучил её, как в прошлые репетиции, бесчисленное количество раз прерывая музыку, крича на провинившегося музыканта и начиная всё с первых тактов. Образцова благодарно принимала его помощь и снисхождение и пела так ровно, словно она абсолютно здорова.        По завершении репетиции, когда Жюрайтис (впрочем, пышущий радостью из-за чистого пения простудившейся солистки) спустился с пульта и по привычке стремглав направился к выходу, Елена догнала его, схватила за руку и на ухо прошептала:       — Кашляющей девушке посоветовали пить ромашку. Теперь она кашляет, не кашляет, кашляет, не кашляет…       Он тихо рассмеялся и отмахнулся.        — Иди лечись. Чтоб ко второму числу была здорова! – поцеловав певицу в щёку, дирижёр пожал Соткилаве руку и растворился.        — Когда Альгис всэм доволэн, жизнь будто счастливэй становится, – шепнул Елене Зураб.        

***

[2.02.1977]

Большой зал Московской консерватории

      По окончании концерта за кулисами счастливчику Жюрайтису достался поцелуй от Образцовой. Из-под земли выросла толпа с букетами и двинулась в сторону Альгиса, Елены и Зураба. Певица, заметив, что дирижёр не ломится от тяжести цветов, спихнула ему половину своих.        — Лена, я же не памятник! Чего ты возлагаешь? – мягко ворчал он. – Что мне с этим делать?       — Альгис, кто-то должен это съесть. Не вянуть же им просто так, люди старались! – все, кто слышал артистку, рассмеялись, и в этой симфонии смеха звонче всех был хохот самой Образцовой.        Когда певцы и дирижёр освободили руки от букетов и подарков, они начали принимать поздравления, благодарности, восхищения. Стесняло Альгиса то, что он оказался бессилен перед нахлынувшими похвалами присутствовавших профессионалов. Кроме «Спасибо!», не успевал ничего проговорить в ответ и робко склонял голову, по-детски счастливо улыбаясь. В зале до сих пор звучали аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей. Дирижёр был начинён взрывчатой радостью: его принял иной мир советской культурной публики.        Опера. Концерты, спектакли, записи, где главное не движение, а голос. Жюрайтис был полон энтузиязма для новых свершений в царстве этого оголённого, страстного, могущественного искусства. Даже отметил одну солистку, с которой он желал бы сделать этот ответственный шаг, — она стояла рядом, на полшага позади него, настоящий друг, критик, коллега, единомышленница, и сжимала его руку.        — Если ты хочешь проводить со мной больше времени, так и скажи, – игриво пролепетала Образцова на его предложение «поработать вместе над каким-нибудь спектаклем», когда толпа рассеялась, и, хихикая, ушла, так и не лицезрев пунцовые от смущения щёки друга.        

***

[19.03.1978]

      — Для них Чайковский, «Пиковая», музыка, которая признана всем миром, — всего лишь дополнения к драматическому действу! Фон! – Елена внутренне жалела его, артиста с прибалтийской фамилией, но славянской душой, и всё больше убеждалась в упрямстве, силе и местами не обдуманной резкости его характера. – Ну, где опера и Пётр Ильич, а где Любимов со Шнитке! Не пожалели и выкинули пятьсот тактов из партитуры! – продолжал он, осознавая, что говорит Образцовой хорошо известные ей вещи. – Девяносто страниц всяких значков, написанных величайшим композитором, выкинули какие-то театральные людишки!.. – от невозможности выразить всё сострадание советскому народу, искусству, Чайковскому ему недоставало воздуха в лёгких. Он замолчал.        — Я тебя понимаю. В нашем искусстве непомерно мало профессионалов и слишком много любителей.        Они с полминуты молчали, потом пытались заговорить на стороннюю тему, но всё равно возвращались к «Пиковой». Решили, что Шнитке и Любимову запрещено трогать Светило, что они сами должны сесть и написать другую оперу, раз Чайковский ими отвергнут. В конце концов распрощались — она чувствовала тяжесть на его сердце. Он не мог и не хотел говорить ни с кем, даже с Еленой. Образцова положила трубку, оставив Жюрайтиса наедине с его мыслями.        За последние дни у Альгиса накопилась приличная стопка корреспонденции. Читая нескончаемые телеграммы и письма, мужчина выяснил, что не только Елена поддерживает его статью, но и множество неравнодушных людей от Сергея Бондарчука до коллектива завода Свердловской области. «Одно из тысячи писем» — подписал дирижёр письмо внучатой племянницы Петра Ильича Ксении Давыдовой, бесповоротно убедившее в верности его действий. Она благодарила Жюрайтиса за защиту искусства её дяди:        «Режиссёры драматического театра подходят к музыке как к одному из элементов спектакля — декорации, костюм, свет, музыка... А в музыкальном театре всё идёт от партитуры, ведь так?»       

***

      

[26.03.1978]

ГАБТ

      Стоит ли говорить, что после подобного скандала Жюрайтис впервые нервничал перед выходом в оркестровую яму, боялся, хоть неколебимо был уверен в своей правоте. Примут ли его зрители? А музыканты? Выскажут ли своё «фи» осветители?       Образцова, пропитываясь переживаниями людей, в особенности своего лиричного и хлёсткого друга, решила на всякий случай заглянуть в дирижёрскую в надежде быть нужной Жюрайтису и высказать ему слова поддержки.        Её не подвело женское чуткое сердце. По пути в гримёрку Елена наткнулась на взволнованного, чернеющего от страха Альгиса. Он бродил взад-вперёд около двери, входом в оркестровую, и то нервно перебирал в руках палочку, то поправлял бабочку, которая, как ощущал он тогда, душила его. Увидев пришедшую Елену, он бросил на неё равнодушный, но тревожный взгляд и продолжил расхаживать из угла в угол.        — Альгис…       Дирижёр и не собирался прекращать «моцион», чтобы выслушать Образцову, поэтому певица принялась вышагивать вместе с ним, пытаясь хоть как-нибудь задержать его на месте.        Вмиг Альгис остановился и уселся за рядом стоявший рояль, глубоко вздохнул, выпрямил спину и прикрыл веки. Придя в себя, он всё-таки одарил подругу мягкой улыбкой, говорящей ей, что беспокоиться о нём не стоит. Сердце оркестра пришло в строй.        Припомнив в голове фразу какой-то умной женщины о том, что, работая с мужчиной, нужно относится к нему с любовью, Елена молча обняла Альгиса и скрылась — дали последний звонок.        

***

      Выйдя в оркестровую яму, дирижёр ни единым жестом не показал бушевавшей взволнованности. Он так же холодно и строго прошёл к пульту, а, взойдя на него, гордо вытянулся во весь рост и покровительственно осмотрел музыкантов, тут же поднявших на него головы и приготовившихся. Публика, закончив аплодировать, умолкла. Не было слышно ни шарканья ног, ни кашля, ни скабрёзных покупных выкриков. Литовец закрыл глаза и вновь глубоко вздохнул, позволяя музыке проникнуть в каждую частицу его существа. Первый взмах палочки выдался сильнее ожиданий: мелодии ринулись из инструментов, охватывая зал мощной волной. Альгис ощутил, как внутри него закипает энергия. Сама жизнь выражалась в движениях его рук. Надо полагать, концерт, которому он так страшился дать начало, повернулся к нему благодушной стороной.       Прозвучала увертюра к опере «Сорока-воровка», золото-красный занавес открылся, и на сцене явилась та, что завоевала публику с первого шага. Величественная, роскошная, с королевской выправкой. Елена. Свет софитов то и дело играл на камнях её платья и серёг. Во время аплодисментов, рассмотрев в темноте ямы Альгиса, певица уловила его лицо, отражавшее спокойный восторг без тени нервозности. Теперь спокойна и она.        Кивок и взмах дирижёрской палочки.        Звучание оркестра заполнило зал, и Елена погрузилась в музыку. Аккорды подхватывали её, унося в мир, где не существовало ни страха, ни сомнений. Далеко позади остались репетиции и переживания — сейчас она была в своей стихии. В стихии творца. Она знала, что любой её выход на сцену — это скоротечный момент, когда зрители становятся единым организмом с её искусством, проживают иную судьбу. В её глазах читалась решимость, а губы трепетали, пропевая слова арий. Звуки её голоса журчали живым источником, падали невесомыми каплями дождя, разили, как молния, обдавали, как ураган. Она чувствовала, что её энергия передаётся в зал, возвращаясь и многократно усиливаясь. Взгляды зрителей напоминали лучи, искры, вспыхивающие в темноте — они жили вместе с ней, и прикосновение её голоса заставляло содрогаться их сердца.       Концерт завершился. Дирижёр и певица показались на сцене. Альгис нежно, поцеловал Елену в щёку. Музыка всё ещё играла в ушах, перехватывая дыхание от волнения. Образцова улыбнулась и обернулась в сторону зала — свет софитов слепил взор, впереди представало тёмное наэлектризованное пространство. Шквал аплодисментов тотчас обрушился на артистов! Самый приятный из всех существующих ныне, ласкающих сердце звуков!        — Зураб Лаврентьевич уже собирается уезжать, – известила Анна Чехова за кулисами. Соткилава спешил на трансляцию футбольного матча, тем не менее ведущая утаила от артистов, а именно от Жюрайтиса**, причину его ухода, дабы певица не выходила к публике совсем одна. – Поэтому идите без него.        Если бы Альгис мог, он бы подхватил Елену на руки и вынес её на сцену — настолько он был переполнен бурлящим блаженством. Они опять выпорхнули к зрителям. Будто в безумии тысячный раз целуя руку подруги, он услышал:       — Не представляешь, как я счастлива! Твой успех — мой успех, а мой — твой!       Друг лишь любезно кивнул. Внутри он переживал неизъяснимое: всё, что теперь его интересовало и имело значение, находилось теперь во взгляде Елены, в его сиянии. Он испытывал такие чувства, которые он не смел назвать вслух — они были слишком пылкими, настоящими… непозволительными, безнадежными.        

***

      Наступили первые визиты то на Патриаршие, то в Новодарьино, то в Переделкино в качестве близких друзей. Музыка невольно сроднила артистов. Они стали так непростительно часто видеться, работать, беседовать без умолку, что знали буквально все секреты и тревоги друг друга. Елена не без радости проводила больше времени с Альгисом, объясняя ему, где не стоит загонять оркестр, потому что певцам не хватает дыхания, а где нужно ускорить темп, иначе солист может повредить связки, и выбывший из состава артист останется на совести дирижёра. Жюрайтис постепенно отучал свои руки от структуры и манеры управления балетными спектаклями, перестраивался на камерные концерты; он приглашал Образцову как советника на репетиции и выступления (что было довольно редко, потому что Елена стала константой в работе Альгиса с вокальным искусством и, если Жюрайтис не занимался балетом, значит, занимался оперой с Образцовой) и в конце всегда спрашивал: «Как они пели? Во всех фрагментах попали в ноты? Их было слышно? Как по мне, всё было ровно, да?» Но дороже всего для обоих были разговоры по душам, в которых мелькающие в речи профессиональные термины — минор, мажор, увертюра, речитатив, фиоритура, тесситура — только помогали лучше раскрыть чувства одного, поделиться ими, создать их образ для другого.        Жюрайтиса и Образцову озарило неясное осознание, что они знакомы раз не целую жизнь, то её осмысленную часть.