IX. «Я всегда рядом с тобой»

Радость любви измеряется ценою, какою

она приобретена.

— Ниверне, «Трубадур Гильем де ла Тор»

[8.11.1982] квартира Макаровых-Образцовых на Патриарших прудах

      Рассвет едва окрасил небо. Когда певица, ласкаемая нежными лучами, ещё нежилась в кровати, раздался телефонный трезвон, нарушая утреннюю тишину. Чуть больше недели прошло с момента, как у Елены выработалась болезненная привычка — нестись к трубке и первой отвечать на каждый звонок. Даже в кошмарах, ставших её навязчивым страхом, ей снилось, что Вячеслав отвечает на звонок, а на том конце провода доносится голос Альгиса. Макаров в таких сновидениях был либо злой, либо беззащитный. А уж если во сне на звонок отвечала Ленка, то Жюрайтису доставалось по полной от пубертатного подростка. Сегодня ни один её кошмар не мог претвориться в явь — муж в институте, дочь в школе, никого нет дома. Утро казалось спокойным оазисом. Певица, не заботясь о том, кто ей может звонить, лениво встала, потянулась, развязно побрела к трубке, никак не ожидая услышать Альгиса в такой час.       — Лена! – произнёс он сквозь мягкое шипение советской телефонной линии. – Давай я тебя в Ленинград сегодня свожу? – продолжал дирижёр, но Образцова не улавливала смысла его речи, а лишь заслушивалась его бархатным, с литовским сладким акцентом тембром. – Лена? – повторил после молчания.       — Конечно, Альгис! Конечно! – она очередной раз потянулась, как кошка, и добавила с хрипотцой. – Хоть я и коренная ленинградка…       — Это не имеет значения, – тут же отозвался мужчина. – Знать и видеть — разные вещи.       — Но ведь монолог какой-то получится! При всей моей словоохотливости, я тебе не смогу декламировать целый день о Ленинграде, как экскурсовод «Интуриста», – она тихонько хихикнула, кокетливо накручивая на палец шнур телефона.       — Обижаешь! – возразил он с искренним возмущением, сквозившем в каждой произнесённой букве. «Сейчас хмурит брови», – подумала Елена, представив его лицо. – Ты мне о своём Ленинграде расскажешь, а я тебе — о его истории. Посмотрим, кто победит: жизненный опыт или академические знания, – парировал Жюрайтис абсолютно уверенно, вальяжно облокотившись о стену.       — Да вы что, Альгис Марцелович, не пугайте! – смех Образцовой зазвенел в трубке.       — Ну что, поехали? – спросил он, и в голосе его звучала такая игривость и лёгкость, будто он предлагал не обычную поездку, а целое путешествие.       — Как же тебе откажешь? Поехали.       — После полудня заеду, часа, скажем, в два. Оденься поудобнее, – предупредил дирижёр. – Погода ветреная, но солнце палит.       Три прощальных гудка. Тишина.       Елена бросила трубку на рычаг и запрыгала на месте. Альгис! Ленинград! Весь день они вдвоём в её родном городе! Что может быть лучше? Что ей ещё нужно для абсолютного счастья? Ничего! Никаких престижных сцен, бурных аплодисментов, роскошных букетов! Лишь он, она и Ленинград.       Певица в спешке принялась собираться, хотя маленькая стрелка часов едва перевалила за полдесятого. Она порхала по просторной квартире, словно восемнадцатилетняя девушка, идущая на первое свидание, влюблённая, заводная, полная розовых мечтаний. За ней только успевала развеваться от быстрой ходьбы юбка синего платья да живо и чётко цокали каблучки кожаных сапог. Девическая прыть, свежий румянец, насыщенность помыслов, лихорадочное биение сердца — во всём этом, несомненно, была магическая заслуга любви Жюрайтиса.       Нетерпеливая дама сама обрекла себя на вечно тянущееся ожидание: она была готова к выходу, конечно, раньше назначенного часа. В голову лезли ненужные сейчас слова из русских романсов, арий из «Аиды», из стихотворений Мандельштама, Ахматовой, Бродского, тайком прочитанного в самиздатовских копиях. Она то подходила к окну, затянутому тюлем и тяжёлой плотной портьерой, высматривая белую машину и удручённо вздыхая, то проверяла в зеркале прихожей наряд, причёску и макияж, то внимательно разглядывала детали интерьера гостиной. Когда Елена вновь поправляла за трюмо непослушный локон волос, а потом стремительно метнулась к окну, прямо напротив подъезда она заметила полюбившуюся ей долгожданную иномарку, возле которой расхаживала элегантная фигура Альгиса.       Певица вылетела из квартиры, как пуля из револьвера, чуть не сбив на лестничной клетке почтальона. Толкнув массивную дверь подъезда, она выскочила на улицу. Морозный ветер нежно касался разгорячённых щёк. Показалось, что солнечные лучи отразились в тёмных волосах Альгиса, а следом Елене предстало его лицо, искрящее счастьем. Когда их глаза встретились, ветер затих, в воздухе повисло ожидание — они любовались друг другом.       Подойдя к крыльцу, Жюрайтис протянул Образцовой руки, поманивая её обняться. Она проворно минула ступеньки и с покорной нежностью приникла к его груди, уткнувшись лицом в воротник пальто. Спустя минуту блаженного молчания и таких же блаженных объятий Альгис немного отстранил Елену и бережно взял её за плечи, чтобы рассмотреть её лицо лучше: светлые волосы отливали золотом, а кошачьи глаза, обрамлённые завитками чёрных крашеных ресниц, — изумрудом; губы трепетали, будто хотели что-то произнести, но молчали, не нарушая любовную тишину. Он слегка наклонился, и его губы коснулись бордовых тонких губ.       — Ленинград ждёт! – произнёс он, осторожно потянув за собой к машине Елену.       Она кивнула, ещё находясь в плену объятий и лёгкого головокружения. Поездка на малую родину обещала стать настоящим исследованием культурной столицы. Альгис обаятельно раскрывал ей планы на сегодня: показать Образцовой малоизвестные уголки города, куда не ступала и нога самого неравнодушного туриста с путеводителем в руке, посетить изящные мирные улочки и укромные дворики, поведать ей о том, чего она точно не знает, открыть ей свой Ленинград и узнать о её. Дирижёр, к удивлению женщины, вёл машину плавно, без лихачества, не стараясь устроить на дороге гонку с москвичом и тем самым напугать пассажирку.

***

      Это была не поездка — азартное соревнование умов и сердец! Альгис с дирижёрской точностью и природным перфекционизмом сыпал подробными историческими фактами, будто перед ним был раскрыт невидимый учебник истории («Видишь эти статуи, кариатиды? Их создал Тербенев, который учился у самого де Томона… А в этой части здания в 1857-м…»), а Елена добавляла щепотку светлых воспоминаний, показывая пальцем на со стороны неприглядный балкон третьего этажа в богом забытом переулке («Сюда выходил покурить забавный и уважаемый преподаватель из технического колледжа, и пацанва доносила ему снизу о расписании уроков…»), обходя острые углы и пытаясь не касаться темы блокады, тенью нависшей над многими событиями и местами её детства. Он рассказывал об императорах и их указах, она — об огромной квартире Образцовых на двенадцать комнат, привезённых папой из Италии пластинках оперных певцов и домашних концертах. Он знал каждый камень на брусчатке Невского, все завитки Аничкова моста, она — запах всех проулков. Это было сражение двух знаний — исторического и житейского, книжных томов с золотым узорами на корешке и пожелтевших страниц семейного альбома. И любовь, безусловно, вышла победительницей.       Внеплановой, но такой желанной для Альгиса точкой их остановки стало кафе на Невском проспекте. Внутри пахло мороженым, ванилью от только что испечённых эклеров и главным дефицитом — настоящим кофе, а не цикорием. Терпкий аромат напитка навеял Жюрайтису волну воспоминания о его бурных студенческих годах в Вильнюсе, когда он то и делал, что заводил своих товарищей в разные, порой неприличные забегаловки и тратил последние деньги на кофе, а время — на разговоры и зазубривание партитур.       Слушая его речь, всматриваясь в блестящие глаза, Образцова зацепилась за важный хвостик, Литву. Родной Ленинград был открытой книгой. В свою же очередь, Литовская ССР казалась мифическим и далёким от её, Елены, понимания местом. Образцова попросила Жюрайтиса рассказать всё, что сейчас он помнит о детстве и юности в крохотной и малоизвестной ей республике, о том, где он вырос, что дорого его сердцу. Этим она только разожгла красноречивость Альгиса. Даже по выходе из кафе через добрый час, когда пара направилась в парк, мужчина вёл её по аллеям и продолжал выкладывать всё то яркое и осязаемое, что всплывало в его голове: запах свежескошенной травы, бедные домишки, редкие, но грандиозные праздники, которые отмечал весь район, долгожданные каникулы с братом и сестрой в Скирснемуне, безоблачное, как и его детство, небо. Елена заворожённо слушала Альгиса, как дочка — папу. Пред нею уже не представал, а жил наяву сын своей земли, в его голосе звучала трепетная гордость за малую родину, за её древнюю культуру, вековые традиции, скромный, но сильный духом народ.

***

      Они находились в предцерковном зале, где венчались Николай Второй и Александра. Величественные стены будто хранили шёпот последних императорских клятв, а золото икон беспрестанно говорило: «Когда-то здесь любили навсегда».       — Только представь, – голос Альгиса был негромок, – он был одет в гусарский фрак, а она — в серебряное платье. Вообще, по императорским меркам, церемония была довольно скромная, так как ещё не прошёл траур по Александру.       — Невероятная красота!       Елена окидывала помещение восхищённым взглядом, будто видела его впервые, и склоняла голову к Альгису, чтобы улавливать его рассказ. С Жюрайтисом любое посещение галереи, музея, прогулка по лесу или цветочному лугу обретали иной, диковинный, сакральный смысл.       — Да… Этот лёгкий аромат воска и цветов, которые украшали зал. Я тебе как-нибудь в журналах покажу картины и гравюры, посвящённые этому событию, – говорил он в полном восхищении.       Вдруг Образцова томно вздохнула. Глаза её превратились в стекло, а лицо потеряло прежнюю искреннюю заинтересованность.       — Там даже и толики всей истинной роскоши не передано! Но отражена горечь и торжественность момента. Ты не…       Улыбка Альгиса пропала; он взял певицу за плечи, почувствовав под пальцами еле ощутимую дрожь, наклонился ближе к её лицу. – Ну, что случилось? Тебе душно?       — Пообещай, что мы венчаемся.       Жюрайтис сначала оторопел, биение сердца, казалось, отдавало в висках (они никогда не заговаривали вслух ни о браке, ни тем более о венчании — было слишком рано), но через секунду заявил:       — Безусловно, Лена! – он убрал мешавшие на лице пряди её волос за уши. – Ты совсем расчувствовалась… Горячая вся!       — Я устала, – дирижёр испытующе посмотрел на неё. – Как же я хочу остаться с тобой, не возвращаться домой, не ждать, пока Ленка поступит в университет… Но в то же время я не могу разорвать связь с ней. Если бы ты только понимал, как вы оба мне дороги, как я вас люблю! Для вас обоих я могу пожертвовать собой, но пожертвовать кем-то из вас ради другого…       — Не надо. Мы переживём это время, Лена, – Альгис шептал, опустив голову. Было не ясно: он то ли испытывает стыд, то ли переносит страдание и за себя, и за Образцову. – Не упрекай себя за то, что придётся сделать. Мне ли не знать, как это — развестись, да так, чтобы твой ребёнок не считал тебя предателем… Но в конце концов Елена станет взрослой, сама полюбит и разлюбит, поймёт тебя. Не оставаться же тебе на всю жизнь с тем человеком, о котором ты не думаешь каждую секунду? Этого я точно не перенесу…       — Ты всегда находишь нужные и красивые слова, но иногда кажется, что ты говоришь то, что мне хочется слышать, а не то, что правильно в нашей жизни.       — Я говорю то, что чувствую. Дай нам всем время.       — Отвези меня домой… пожалуйста.       Машина ехала нехотя, медленно, словно что-то её удерживало. Альгис украдкой смотрел на Елену, чьё лицо солнце освещало последним золотом. Он вспомнил её на сцене — ярчайшую звезду, царственную, в платье со шлейфом. А сейчас она чудилась такой маленькой, заброшенной, никому неизвестной, прижавшейся к окну, с блестящими от невыплаканных слёз глазами… Когда они вернулись на Патриаршие, небо было залито ласковым, застенчивым закатом.       Грусть Елены малость умерилась, расставаться с Альгисом совсем не хотелось, поэтому певица сжималась теперь от горечи близкой разлуки с дирижёром. «Когда я увижу его в следующий раз? Как мне сбежать к нему прямо завтра утром и что сказать Славе и Ленке?» — эти вопросы ураганом проносились в голове, пока она украдкой поглядывала на Жюрайтиса, также не желающему покидать её.       Они вместе вышли из машины и дошли до подъезда. Прощаться не было смысла — их общение не имело ни начала, ни конца, было бесконечной мелодией. Елена, идя впереди, почувствовала, как он остановился на лестнице, и, повернувшись, приблизилась к нему. Оба машинально взяли друг друга за руки с такой осторожностью, будто каждый из них мог сейчас же рассыпаться, растаять, разбиться. Сколько невысказанной прелести источали эти два человека: её утомлённый, но такой же очаровательный смех; его взгляд с выражением неземного восторга от созерцания ею; их гармоничная красота, отражавшая крепкую и прямую связь одного влюблённого сердца с другим.       — Тоже мне, певица, – Альгис снял с себя шарф из тонкой шерсти и обвил им шею Елены. – Горло совсем не бережёшь. У нас концерт, между прочим, если кто-то не помнит!       — Не бухти… – Образцова наигранно закатила глаза, но в глубине души была нежно тронута заботой Жюрайтиса. Он чуть подтянул шарф, плотнее прижимая его.       — Ведь сама прекрасно знаешь, что простуда липнет к тебе, как к магниту.       — Если я заболею, то знаю, кто накликал…       — Я молчал, – сказал он, шутливо изображая рукой, как застёгивает на губах невидимую молнию.       После недолгой тишины они начали вести разговор вполголоса в страхе быть услышанными, хоть по близости никого и не было.       — Отпусти руку, – мужской шёпот. – Пора.       — Не хочу, – шёпот женский.       Она крепче сжала его ладонь, впиваясь в неё ногтями:       — Мне страшно. Там, наверху, я совсем одна.       — Тебя ждут. Нельзя так.       — Я плохо пою последнее время. Это слышно?       Он ничего не ответил, поднёс её почти ледяную руку к губам, поцеловал каждый палец, а затем прижал к своей щеке ладонь. Это мгновение показалось одновременно бесконечно мучительным и до краёв наполненным счастьем.       — Иди. Пожалуйста. Ради нас обоих. Ты совсем устала, тебе пора лечь.       Она бессильно опустила голову. Он прав. Устала. Устала от постоянного напряжения, от необходимости скрывать чувства от Ленки и делать вид, что она и Слава — всё ещё счастливые супруги. Устала вести двойную жизнь между желанием и долгом.       — Я хочу домой, к тебе, – говорила она надрывно. – С тобой всё по-другому, с тобой…       — Скоро, Лена, скоро, – отвечал он, измотанный из-за переживаний за превозносимую им любимую женщину, не в состоянии видеть её страдания, но и не в силах стать ей спасителем сию же секунду. – Но не сейчас. Иди, прошу тебя.       Она осторожно отпустила его руки.       — Обними меня… – Альгису показалось, что Елена заплакала, прильнув к его плечу. Её тело было напряжено, словно сжатая пружина.       Женщина ещё раз заглянула в глубину глаз возлюбленного. Само его лицо было непроницаемо, благородно серьёзно, но именно в глазах Елена ловила огоньки той же муки, которую испытывала внутри и она. Не прощаясь, певица подчинилась его уговорам и направилась внутрь подъезда, дверь которого придерживал Жюрайтис. Альгис молчал, прислушивался к её шагам и, дождавшись звука закрывающегося замка, побрёл к машине. Не поспешив сесть за руль, он поднял голову, обратил взгляд к окнам её квартиры, представляя, как Елена надевает маску безразличия, самообладания, искусственной любви, как не спит, ворочается в кровати, мучимая думами о нём, о семье, о разводе, и плачет…

***

      — Это его? – Вячеслав указал на шарф, обмотанный вокруг шеи жены.

      — Папа, помоги мне с физикой.

      — Лена, имей хоть каплю приличия! – и продолжил приглушенной хрипотцой. – Ты только подумай: замужнюю женщину всё время подвозит какой-то мужчина, стоит мило разговаривает с ней у подъезда, как школьник, обжимается, так она ещё и без зазрения совести приносит в дом его личные вещи!       — Ты следил? Зачем? – грубовато шикнула она, стягивая с себя шарф. – Разве мы не говорили об этом? Прекрати сейчас же!

— Папа, ты поможешь?

      — Я принял вашу любовь и ничего не могу с ней поделать, но на месте меня могла быть Ленка! Ты соображаешь, что приезжаешь с любовником к дому, где ты живёшь с семьёй?!       Образцова силилась сглотнуть слёзы — страх комом перекрыл горло. Никогда до сих пор Макаров так люто не обрушивал на неё поток скопившейся ещё с начала их отношений и обострившейся в последнее время ревности.       — Слава, нет у нас с тобой больше семьи. Разойдёмся полюбовно. Я не желаю зла отцу моей дочери, – она рывком дотронулась рукой груди — что-то кольнуло; уходя в спальню, певица добавила. – Тебя Ленка зовёт.       Вячеслав остался на месте, не в силах промолвить ни слова уходящей фигуре. В его глазах мелькнула печаль и несогласие, гнев и желание удержать после обещания дать ей развод. Эта женщина, его Леночка, играла по-крупному, отвергала всё, что их связывало, отрезала себя от семьи. И лишь малая часть его души понимала, что нужно отпустить её, позволить ей быть счастливый, пусть это счастье будет и не с ним.       — Не уходи, – произнёс он тихо, идя за ней. – Мы можем всё исправить…       — Без тебя я могу жить, а без него... Отпусти меня.

— Папа, ты идёшь?

***

зима 1983-го

      Всего несколько дней назад она, вопреки порывам души, рвущейся к Альгису, в последний раз справила Новый год совместно с Вячеславом, Ленкой, родителями и сёстрами. Муж был неприкрыто холоден к ней, понимая, что мысли жены обращены не к нему, дочка настороженно следила за ними, Марьяна и Ира*, зная о любви сестры к Жюрайтису, сочувствующе глядели на неё. Праздничное веселье омрачилось негативными и жалкими, витающими в воздухе эмоциями, невысказанными обидами и горьким, необратимым сожалением.       Ночь на первое января Жюрайтис встретил один на даче, вдали от шумной компании, ложного блеска, впрочем, никакого торжества, ёлки, стола и тем более блюд, после которых лежишь с переполненным брюхом на диване и не можешь подняться. Как обычно, в стиле дирижёра. Под бой курантов он корпел над составлением программы задуманного им концерта, чтобы очередной раз создать предлог, под которым он и Елена смогут увидеться, просто посмотреть друг на друга и прочитать во взглядах невыразимую боль и любовь. Как обещал, Альгис дистанцировался от Образцовой, дабы не причинить её нервам и полуразвалившейся семье большего вреда: только по окончании праздников поступил от него звонок в её квартиру с напоминанием о записи на «Мелодии».       — Двадцать пятого числа к двум часам я вызову тебе такси.       — Хорошо. На какое время нам разрешили распоряжаться студией? – спрашивала она притворно спокойным, деловым, даже весёлым голосом — на этот раз дома были оба: и Ленка, и Слава — будто желая сделать вид, что звонит не Жюрайтис.       — Полтора-два часа.       — Я скучаю, – шептала Елена, прикрыв рукой рот и микрофон трубки. – Я хочу тебя увидеть.       — Я тоже, – ответил Альгис.       В телефоне послышались грудные слабые, но такие раздирающие всхлипы женщины. Жюрайтис убрал трубку от уха: он ощущал нестерпимые порывы прийти и забрать её, унять слёзы. Ни на мгновение не покидали его воспоминания об их концертах, поклонах, поездках, разговорах, касаниях… Он часто думал, вспоминая её лицо или вглядываясь в него во время тайной встречи, пытаясь уловить мысль, эмоцию, чувство: любит ли она его? Он не имеет права даже сомневаться в этом. Любит. Всё готова отдать, себя не жалеет, своей душой бесповоротно обручена с его душой и, чтобы жить дальше счастливо, как когда-то, ей нужно стереть память, забыть, что такой человек, как Альгис, и такое чувство, как любовь к нему, существуют в единой природе.       — Я так больше не могу… – подала она голос.       — Я понимаю, – каждое её страдание кололо его стократной болью. – Но я всегда рядом с тобой, что бы нас не пыталось разделить. Как бы ни сложились обстоятельства, я тебя не оставлю.       Жюрайтис прикрыл тяжёлые веки. Снова перед ним — жаркие взгляды, лёгкие прикосновения, многозначительная тишина, вечерние запретные прогулки по городу и в посёлке… Он представлял, как сейчас Елена сидит в квартире на кресле у телефона и, несмотря на присутствие в ней Вячеслава и Ленки, чувствует беспроглядное, давящее одиночество.       Сердце Ромео, в отличие от тела, так и осталось рядом с Джульеттой. Однако приступать к действиям было слишком рано и опрометчиво.        — Ты запомнила? Двадцать пятое, два часа дня, на "Мелодии".        Боясь дрожащим голосом выдать себя, он тут же положил трубку и закрыл лицо руками.

***

[25.01.1983]

      Наступил долгожданный день. Такси, как и говорил Жюрайтис, стояло к двум часам у её подъезда. Надеясь на то, что жильцы этой квартиры, члены её постепенно погибающей семьи, беспокоятся о ней, Елена оставила на кухонном столе короткую, отдающую холодом записку:

«Уехала на запись. Когда вернусь, не знаю. Лена»

      Она вышла из подъезда и села в ожидающую её машину, чувствуя, как к щекам от волнения приливает кровь.       У здания студии ждал Альгис, переминался с ноги на ногу. Он немного сутулился, пряча подбородок в воротнике дублёнки, и, как всегда, выглядел безупречно: тёмно-коричневый шарф, тронутые сединой бакенбарды, идеально выглаженные брюки без единого залома. В глазах — явно уловимая тревога, выдающая человека, который живёт не каждым мгновением, а каждой секундой. Её сосредоточенный, немногословный, сдержанный, нежный, хрупкий, любимый Альгис.       Елена вышла из машины, придерживая рукой полы шубы. Ветер коснулся волос, и они заколыхались, как колосья пшеницы.       — Привет, – сказал он, не в силах сдержаться и не обнять её. – Замёрзла? – её длинные, накрашенные ресницы моментально покрыл лёгкий иней.       — Немного. Больше всего я устала ждать этого дня.       — Пойдём работать… пока у нас есть время.       Они вошли внутрь. Старая деревянная лестница, ведущая к студийным помещениям, пропахла пылью, смешанной с ароматом кофе и шлейфом кислых и тяжелых духов артистов. Коридор пустовал. На стенах висели пожелтевшие афиши, чёрно-белые портреты исполнителей, мелькали знакомые лица коллег.       Когда дверь в студию закрылась за ними, их окутала та самая тишина, которая бывает перед первыми звуками оркестра.       — Я так скучал, – замерев, признался он.       — Не нужно слов, – она будто нарочно растягивала момент, медленно снимая каждую перчатку и так же медленно кладя по одной в сумку. – Давай помолчим, просто побудем вместе.       Альгис подошёл к ней, стал всматриваться в чётко очерченный профиль.       — Ты стала ещё грустнее.       — Как и ты, – неожиданно Елена искренне улыбнулась.       Понемногу музыканты начали рассаживаться по местам. Прибежал запыхавшийся звукорежиссёр. Музыка зазвучала, как хруст утреннего снега. Первые ноты влились в воздух и вместе с надломленными и чистыми звуками Образцовой заполнили студию. Обычно подвластный мощный голос певицы срывался на фальцет. Казалось, непролитые слёзы и запертая, как в тюрьме, любовь перекрывали горло. Она ловила своими виноватыми, уставшими глазами взгляд Альгиса, выражавшего, на удивление, не упрёк, а смиренное понимание. В ходе работы Жюрайтис избирал самые простые фрагменты, арии, которые не потребовали бы много сил от Образцовой. Не дождавшись окончания двух часов, дирижёр объявил о завершении сегодняшней записи, изображая гнев и недовольство, и отправил музыкантов домой, подозвав к себе только нескольких «лажающих» и концертмейстера для обсуждения исправлений в партитуре. Прошла минута, пятнадцать, двадцать. Он что-то разбирал, нервно исправлял, объяснял, спорил со скрипачом, а она сидела, устало положив голову на его плечо, погружённая в собственные чувства и мысли, которые, чудилось, разрушают её изнутри и вынуждают уснуть — сбежать подальше от реальной жизни. Вскоре и оставшиеся музыканты исчезли. Они вновь остались вдвоём.       — Прости, – прошептала она, стыдливо отводя глаза и перебирая в руках нотные листы. – Я не могу… сейчас не могу.       — Вот мы и опять притворялись, что только работаем вместе.       Жюрайтис сложил листы партитур в папку, подошёл к двери, открыл её, пропуская Образцову. Она молча прочитала в его глазах нежелание более оставаться на виду у зевак и чужих теней на этапе их отношений, когда они оба так уязвимы, и вышла из студии. Всё те же портреты, афиши, всё та же лестница, а на душе — новая боль близящейся разлуки.       На улице снег стал гуще. Он комьями оседал на шапках, плечах и воротниках.       — Осторожно, тут скользко, – Альгис взял Елену под руку, помог спуститься с обледенелого крыльца и к несчастью для себя отметил, что в ней практически не осталось сил — она словно ватная.       — Спасибо, – Образцова опять неожиданно улыбнулась, испытав приятное смущение, которое появлялось только рядом с Жюрайтисом.       Альгис усадил Елену в машину, и теперь они остались в отдельном маленьком мирке, умиротворённость которого разрушал лишь рёв мотора.

***

[5.07.1983]

      По окончании суматошной череды спектаклей за границей, — Лондон, потом Милан, потом опять Лондон, вечные переезды и обязательные официальные приёмы, — она наконец-то выдохнула в тишине своего крошечного, но уютного номера. Первым делом, даже не сняв серый советский костюм после ужина, Образцова отбила одну телеграмму на адрес подмосковной дачи Альгиса: ПРИЛЕТАЮ ЗАВТРА РЕЙСОМ СУ-632 В 10.30 ИЗ ЛОНДОНА ХОЧУ ЕХАТЬ НА РЕЧКУ НА МАШИНЕ И КУКУРУЗУ

ЛЕНА

      Слово «кукуруза» она выводила с особой тщательностью. В её уставшей голове, переполненной чужими языками, старинными нарядами, автографами и вспышками фотоаппаратов, витали образы не столько партитур, сцен, публики, сколько солнечных бликов на воде, запаха нагретой коры и листвы деревьев и сладковатого аромата варёных початков, которые надо есть, обжигая рот и пальцы.       Телеграмма, незамедлительно доставленная, застала адресата за роялем. Прочитав её, он отложил ноты, усмехнулся и начал продумывать незамысловатый маршрут.       По приезде, разобрав чемоданы с заграничными покупками и подарками, Образцова, уже готовая звонить Жюрайтису и покладисто ждать поездки на речку, радостно напевала себе под нос. Но звонок от дирижёра раздался раньше, чем она успела дотронуться до дисковода.       — Алло?       — Лена, я приеду через полчаса, – сообщил Жюрайтис любезным, но не допускающим возражений тоном.       Долгое молчание. Трубка чуть слышно жужжала и вдруг:       — Альгис! Мне, дай бог, час нужно, чтобы собраться, а ты меня как на пожар поднимаешь… – прозвучали в её голосе капризные нотки.       — Я за десять минут собрался. Всё. Я выезжаю. Без опозданий! – и добавил. – Захвати солнцезащитный крем, ладно?       — А волшебное слово? – протянула она, понимая, что спор проигран.       — Быстрее, Лена, быстрее! – Жюрайтис положил трубку, не дожидаясь ответа.       Елена заворчала («Надо же, командир!»), но и одновременно с этим уже неслась переодеваться в старые, потертые шорты и лёгкую блузку и сметать минимум необходимых вещей в пляжную сумку.

***

      Белый Корвет мягко шуршал шинами, когда они свернули с шоссе на просёлочную дорогу. Пыль взвивалась лёгким шлейфом.       — Альгис! Тормози! – крикнула Образцова, хватая Жюрайтиса за локоть. – Ты обещал мне кукурузу — вон она.       Певица показала в сторону раскидистого дерева, под которым на раскладной табуретке сидела бабушка в платочке. Перед ней в старом алюминиевом тазу и двух вёдрах манили к себе горы золотистых початков.       Как только автомобиль остановился, Елена выпорхнула из него и так хлопнула дверью, что Альгис поморщился.       — Только с утра с огорода. Сладющая! Берите, не пожалеете.       Сделав наилучший выбор из всего разнообразия (три варёных и три сырых, чтобы приготовить дома), певица кокетливо взглянула на дирижёра и промурчала: «Альгис, заплати».       — Боже, как это вкусно! – обжигаясь, чуть ли не визжала Образцова в салоне машины. – После всех заграничных изысков — вот оно, настоящее!

***

      Альгис, раскинувшийся на цветастом полотенце, как показалось Образцовой, дремал. Так он лежал долго, вслушиваясь в полифонию леса. Ему было спокойно до глухой, но такой сладостной дрожи где-то под сердцем. И ещё приветливее ему чудилось то счастье, которое вошло в его жизнь нежданным гостем.       «Какой она звук? – гадал Жюрайтис. – Будь сейчас вечер, она бы звучала, как мотылёк или тихое журчание воды. А если бы утро — была бы птичкой. Единственной в своём роде птичкой-Лорелеей, чьё пение бы заставляло трепетать листы всех деревьев в лесу, а потом умереть, ведь ничего более завораживающего в своей последующей скучной жизни они не услышат».       Как давно он рассуждал о любви так высокопарно, самозабвенно, будто раб, вознося её на пьедестал?..       Думу Жюрайтиса прервало прикосновение — Образцова положила панамку на его лицо, заботясь о здоровом цвете кожи, и проворно побежала в воду вновь плавать. Он приподнялся на локтях и увидел, как её мощная, но изящная фигура разрезает тёплую воду. В каждом её движении отражалась вселенская, простая радость.       Альгис, укрытый тенью панамы, слегка улыбнулся. Он ощутил, как его мир начинает цвесть ярчайшими, ранее невиданными красками, и эта картина зародила в его сознании новую истину: настоящая любовь не нуждается в высокопарных словах, книжных сравнениях, одических обращениях — она пронизана обыденностью. «Скоро, – думал он, – жизнь сполна одарит меня этой повседневностью».       Мирная идиллия, увы, была недолгой — на берегу они успели повздорить из-за пустяка, который для них пустяком не был. Обычный разговор перетёк в их единую стихию и страсть — в музыку.       — Уже под конец гастролей успела послушать симфонию Малера по радио, дирижировал Бернстайн. Я не могу выразить, что это было! Нам обязательно нужно организовать концерт с композициями Малера.       И именно тут спокойный берег дал трещину под грузом альгисова недовольства:       — Лена, ну что ты в нем нашла? Вечная истерика, гигантомания! Этот композитор для людей, страдающих напоказ.       Елена отложила наполовину съеденный початок, скрестила руки на груди.       — Это музыка сердца, Альгис! И в ней есть всё! Она заслуживает величия! А ты, как всегда, упёрся…       — Нет. Я просто не хочу дирижировать тем, что считаю напыщенным нагромождением звуков. Есть Моцарт, есть Бах, есть Брамс, а у них — стройность.       — А у Малера?       — А у Малера — раздраженная нервная клетка, выставленная наружу.       Беседа разрослась в принципиальную дискуссию. Горячая защита Малера с женской стороны («Ты не можешь так говорить о гениальной музыке! Это целая исповедь!»), разбивающаяся о щит непреклонности мужчины («Исповедь должна быть выстрадана, а не размазана на два часа!»).       Спор длился минут двадцать, пока её губы не сомкнулись в обидную ниточку. Елена всё ещё сидела укутанная в полотенце, демонстративно смотря вдаль.       Альгис быстро покоричневел благодаря палящему солнцу, отодвинул панамку и увидел нервно подрагивающую спину оскорблённой Образцовой. Он вздохнул, через пять томительных минут поднялся и исчез в зарослях. Вернувшись, он молча опустился перед Образцовой со скромным, но тщательно подобранным для неё букетиком: несколько белейших ромашек и парочка синих колокольчиков.       На лице Елены показалась приятная улыбка, но, вспомнив об обиде, она тут же насупила брови и недовольно хмыкнула, капризно надув губы. Альгис, наблюдая эту игру эмоций на её лице, едва не расхохотался.       Он хотел было поднести её руку к губам и поцеловать, но, как только он коснулся её, Образцова его одёрнула:       — Не лезь ко мне! – резко, с вызовом выпалила она.       — Но они же не виноваты! – Альгис примиряюще протянул руки. Елена, поколебавшись, побеждённо вложила свои в его ладони. Так и помирились.