VIII. «Чувство побеждает!»

      Конечно, мне радости мало

Такая сулила гроза,

Зато я случайно узнала,

Какие у счастья глаза...

— Анна Андреевна Ахматова

      

Ты пришла в мою жизнь — не как приходят в гости, а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отраженья, все дороги — твоих шагов.

— Владимир Владимирович Набоков

…взор твой, милая, и камни оживляет.

— Алексей Фёдорович Мерзляков

[26-27.10.1982]

      Счастье человеческое кроется не в деньгах, не в славе, не в хороводе связей, деловых и порочных, не в богатстве блюд на столе. Счастье — в правде.        Лгать, прежде всего, самой себе было не в духе Елены Образцовой, и она, стоя в гостиной среди читанных семьёй книг, безделушек, привезённых с гастролей, подобно кающейся, раскрыла перед Вячеславом мучительную тайну её чувств к другому мужчине.        — Слава, ну сделай же что-нибудь! Наша семья рушится! – выпалила она со слезами раскаяния на глазах.        Образцова понимала, какие бури поднимет её решение: за расставанием с мужем последуют разнородные осуждения под маской «заботы о моральном облике советской артистки», косые взгляды, мольбы одуматься и жить умом, а не сердцем. Начнётся это всё не где-нибудь, а в Большом. Может, пересуды раздадутся шёпотом уже на грядущем сборе труппы, а через день разлад в семье Елены станет сенсацией кулуаров и театральных гримуборных. Но сопротивляться Божьей воле Елена не могла. Батюшка церкви в Новодарьино, к которому Образцова приходила исповедоваться и испросить совета, отрицал всякую возможность развода, называл внезапную любовь «распутным испытанием, посланным Господом», «искушением гордыни и плоти». Его категоричные слова не подтолкнули к покаянию, не поменяли вектор мыслей Образцовой, а разожгли святотатственный гнев женщины за очернение её сердечной склонности к Жюрайтису («Как он смеет оскорблять то, что является абсолютно чистым и таким настоящим?»). И только после резонных риторический вопросов — «Разве это по-Божески: жить с одним, а душой и помыслами пребывать с другим? Это ли не грех перед моим супругом и Господом?» — священник неопределённо промолчал, махнул рукой и посоветовал жить так, как подскажет совесть. Тогда певица утвердилась в разрешении дилеммы: разводу быть! Бог не может порицать за любовь.        Она человек настоящего. Живёт им, чувствует здесь и сейчас, не терпит облачных ожиданий будущего и невосполнимых обломков прошлого ни в жизни, ни на сцене. И это настоящее есть её вспыхнувшая любовь к другу семьи, его страстное письмо, его музыка, его присутствие в её снах и мечтаниях. Без него она уже еле дышала.        — А что мне сделать? Убить вас, запереть тебя дома?.. – разнёсся голос. Ленка на цыпочках подобралась к двери и прислонила к ней ухо, уловив приглушённое бормотание.        Они говорили вполголоса, вдвоём разом, и неохотно спорили. Когда сердцебиение девушки участилось от неугомонного любопытства, она рискнула выйти. Оба родителя, приметив дочь, замолчали, как по команде. Мать сидела на стуле, а отец сутуловатой фигурой нависал над ней, скрестив руки на груди. Глупое молчание длилось около пяти минут. Ленка переминалась с ноги на ногу, Елена тёрла виски — верный знак накатывающей мигрени, — а Вячеслав мерил комнату широкими и размеренными шагами, маскируя злобную ревность и глухое отчаяние. Макаров посмотрел на дочь нахмуренно и строго, с безоговорочной уверенностью, что сейчас Ленка уйдёт обратно в свою спальню — и она тут же, читая приказ в его взгляде, послушно скрылась за дверью.        — Помни, что ты уже обязана спать! – отрывисто крикнул он ей вслед.        Елена, при всём уме и опыте, лелеяла наивную надежду, что после объяснения они останутся друзьями. Наружно Вячеслав поддерживал в ней эту веру, однако, ранее считая, что держит Елену в ежовых рукавицах, в душе он начал выискивать отрицательные черты в непокорном характере жены.        — Не говори ей… пожалуйста. Пусть без лишних драм закончит школу, поступит, а там… посмотрим, может, и пройдёт, – просила Елена, переживающая мать, мужа, вся привязанность к которому невесть куда исчезла. Последние слова даже для неё самой прозвучали искусственно: она знала — ничего не пройдёт. Это чувство было было сильнее разума, сильнее долга, сильнее страха.       — Пройдёт? – Вячеслав горько усмехнулся. – Зачем же ты тогда мне всё рассказываешь? Зачем вообще завела этот разговор? Потерпела бы месяц, видать, прошло бы и у него, и у тебя, – сетовал Макаров, желая то ли уколоть, то ли вновь завладеть этой женщиной, вернуть её в клетку привычного быта. – С интрижками обычно так и бывает. Вспыхнуло — потухло.       — Слава!.. – возвышенная Образцова не хотела доказывать ему, приземлённому реалисту, физику по взглядам, что убеждена в силе чувств к Жюрайтису. За Альгиса она ответить не могла, но слепо и бесстрашно доверяла его словам. Доверяла сердцу, которое самозабвенно полюбило её.        — Ладно. Ради Ленки.        

***

дача АЖ в Баковке, Переделкино

      Ближе к полуночи Жюрайтис ворочался в кровати в лёгком, непонятном ознобе, исходившем из самой глубины его дирижёрско-философской сущности. Он злился, изнывал от стыда, бранил себя за то письмо, за слабость, позволившую ему написать всё, что хранилось за бронёй молчания. Он мысленно рвал и сжигал исповедальные листы, пытаясь вернуть время вспять, но чернила, как въевшиеся пятна, кричали о необратимости поступка. Раздумьями дирижёр вскоре усыпил себя и видел в неспокойном сне что-то знакомое и одновременно кошмарное: музыканты его не слушали и не видели, играли в собственной дисгармонии, а потом вовсе откуда-то появилась колкая верёвка, связавшая его руки, и как дирижёр он стал совершенно безоружен. Между тем от стен зала диким эхом отдавались единодушно-оскорбительные аплодисменты, словно кто-то бил тростью по полу так, что дрожала сцена, а вдалеке через непроглядный белый туман, застилавший галёрку, Альгису чудился единственный голос, горько вопивший его имя. Он вскочил с постели, когда стуки стали неистовее, вызвали настоящий звон в ушах.        Однако шумы сновидения не прекратились, наоборот — они резали слух, прорвались в реальность. Кто-то тарабанил в дом на крыльце и осторожно, но настойчиво звал хозяина. Он укутался в плед, спотыкаясь о разбросанные на полу, как лебединые перья, книги, подошёл к входной двери и спросил надрывающимся спросонья тенором:       — Кто?       — Альгис, открой! – тихо и твёрдо ответил ему человек сквозь толщу дерева, и Жюрайтис узнал тот голос.       — Лена!       До этой минуты они в смущении и страхе избегали друг друга, испытывая жажду быть вместе. Первую неделю после письма — неделю ада молчания — Елена с Альгисом почти не встречалась. Раз только они разминулись у фонтана Большого театра: она с Касрашвили шла на худсовет, он с Григом направлялся к своей машине. Образцова взглянула на него и почувствовала, как онемели её ноги и кровь жаром хлынула в виски и щёки. Из вежливости она тепло улыбалась в сторону Юрия, — если бы она вновь кинула взгляд на Альгиса, говорила Елена потом обеспокоившейся её состоянием Маквале, то она бы грохнулась в обморок. Вечером, вспоминая эту встречу, певица силилась уверить себя, что это было не в бреду, а наяву.        Ещё спустя неделю, принуждая себя не видеться, по определению жребия жизни, они часто пересекались в коридорах громоздкого здания Большого. Вся их история требовала разъяснений, но Елена боязно избегала любого благоприятного случая для разговора, и Альгис напрасно бросал ей красноречивые, умоляющие взгляды. Он испытывал непреодолимые порывы говорить с ней и сдерживался огромным усилием воли: всё что хотел, он уже высказал на бумаге и по-джентльменски ждал её ответа. Ждал хотя бы знака.       Со сроком давности письма Жюрайтиса сердечный ступор при встрече угас. Несмотря на признание, так и оставшееся без отклика, Альгис и Елена стали крепче привязываться друг к другу, работая над новыми концертами или спектаклями. О любви они не заговаривали, но быть вместе переросло для них в насущную потребность. Они молчали, но не от неловкости, а оттого, что вдвоём им приятно даже просто молчать. Для одних общение певицы и дирижёра виделось обыкновенной связкой артистов, для других — пошлым и неприличным. Только они оба хранили внутри строки его письма, встречи их неоднозначных взглядов и осознавали, что беседовать непринуждённо и легко, как беседовали раньше, они уже не могут.        — Ты надолго? – спросил литовец хриплым голосом, мельком глянул на слабо освещённые часы — близок первый час ночи, — неловко тронул рукой лоб.        — Навсегда… – её глаза полусонно смыкались. Она послушно повернулась, чтобы Жюрайтис помог ей снять шубку, подала ноги, чтобы он расстегнул на ней сапожки, – Поговорим завтра. Здесь же. Я устала.        Днём они оба были заняты. У Жюрайтиса нервный спектакль в Большом, в составе которого из хорошего — только артисты двух главных ролей, Максимова и Васильев, и сам Григорович, а у Образцовой съёмки «Пиковой» для японцев. Дирижёр тотчас отвёл певицу в гостевую спальню.       Благодаря лунному свету из незашторенных окон она разглядела его заблестевшие глаза. Жюрайтис считал себя мрачным, вскидчивым, грубоватым и гордым мужчиной (впрочем, он нисколько не стремился исправить себя), рождённым скорее для музыки, чем для семьи. Неудачные отношения, поиски истинной любви, осознание своего рокового одиночества утомили его. Он элементарно лишён надежды. Альгис был словно кот со вздыбленной шерстью: постоянно начеку, за всеми внимательно следящий и анализирующий, не пускающий никого в глубину души, боящийся ножа в спину. Но к сказке тянулось истощённое без родного и любимого человека сердце.       Уснуть Жюрайтис в эту ночь не смог.        

***

следующим вечером

      Темп первого акта дирижёр задал неважно, словно руки были налиты свинцом. Он находился в мути мыслей о ней, о предстоящей встрече, о разговоре, так не соответствующем резкой и буйной музыке борьбы в «Спартаке». И сам Альгис был от себя не в восторге. Он лихорадочно сжимал губы, сдвигал в недовольстве брови, лицо рассекалось морщинами и приобретало настолько хмурый вид, что даже вызывало испуг у бывалых музыкантов, привыкших к его натуре.       В антракте, как только пронёсся последний звук и опустился занавес, в оркестровой яме и в кулуарах вспыхнуло возмущение и полились рекой злобные насмешки.       — Ну и нервы у него сегодня, – объявил скрипач, вышедший на улицу с коллегами покурить.       — Как хорошо, что я не танцор. – присоединился, потирая руки флейтист. – Кажется, сегодня первый акт закончился на пятнадцать минут позже. К концу спектакля у балетных ноги отвалятся, ей-богу. А что с нами-то будет? Страшно подумать…       — Я думал, у меня смычок кончится, пока он руку опустит.       — Саш, он просто не выпил сегодня картофельный сок! Ну или апельсиновый, морковный, томатный… – добавил третий, тоже скрипач. – В общем, целая аптека. Не подкрепился на вечер, и раскачка поэтому не та.       Тем временем Альгис в дирижёрской, скинув пиджак, пытался снова овладеть собой. Весь антракт он провёл в беспорядочных и бесполезных движениях: пил неприятно тёплую воду, переворачивал нотные листы, не читая их, поправлял бабочку, рубашку, камербанд. Он отчаянно избегал её образ, навязчиво появляющийся перед ним, предвещающий скорую и решающую встречу, выбивающий почву профессиональной уверенности из-под ног.       Её голос беспрерывно чудился повсюду, будто она рядом…       

***

             Часы приятной каторги на съёмочной площадке кончились. Графиня превратилась в прежнюю Леночку Образцову.        — Лена, не останешься с нами на чай? – раздался бархатистый голос Атлантова, её сегодняшнего Германа.       — В Большом ещё идёт спектакль? – спросила она, проигнорировав предложение. Хотя идёт спектакль в театре или же закончился, ей безразлично: она всё равно пулей понесётся туда. В Большой. К нему.        — Последний акт, Лена Васильевна! – сообщила ей добродушная Рая, вдосталь умаявшаяся на площадке, бегая от одного певца к другому, поправляя им грим. – Только что звонила в костюмерный цех — недавно дали третий звонок.       — Ну что ж? Пока-пока, девочки! – Образцова попрощалась с помощницами, гримёром и двумя костюмерами. – Завтра приду.        — Зачем? Тебя ведь отсняли, – удивился тенор. – Завтра снимают мои крупные планы.       — На тебя поглазеть! Как от такого можно отказаться! – Елена ущипнула его за нос. Мужчина, прельщенный желанием подруги, тут же перестал задавать лишние вопросы. Ей действительно не нужно было приходить в павильон, но она всегда была за «Володьку», за «Атлантиду»: «глазеть» на него — одно творческое удовольствие, которое жадно поглощала Елена!       Через четверть часа Образцова сидела на диванчике у входа в оркестровую яму Исторической сцены, не смея в неё заглянуть и ожидая конца балета.       

***

МУЗЫКА ВОССТАНИЯ

      «Прошедший на Исторической сцене Государственного академического Большого театра спектакль «Спартак» в очередной раз стал событием и провозгласил актуальность этого героического полотна балетмейстера Юрия Григоровича для советского искусства.       Особого внимания заслуживает дирижёр Альгис Жюрайтис. Верно, зрители, танцовщики, музыканты умирали от тягости под не к месту медленную палочку маэстро в первом акте. Однако это был не промах, а тонкий художественный приём — судя по последующим трём актам, дирижёр лишь усыплял бдительность зрительного зала, готовился напасть на публику: оркестр величественно заревел, как лев в схватке, обрушился на всех присутствующих исполинской мощью! Внезапно проснулось всё достоинство и честь А. Жюрайтиса: он попал в самый нерв звукового мира музыки Хачатуряна, облачив партитуру в новую плоть и кровь, продемонстрировав мастерство интерпретации.        Артист доказал советскому зрителю, что балет – не только виртуозность танца, но и глубина музыкального прочтения, и от посыла второго меняется посыл первого. Оркестр под управлением А. Жюрайтиса перестал быть фоном и предстал полноправным действующим и в некоторых моментах ведущим лицом трагедии, придавая знакомым образам Спартака (В. Васильев) и Фригии (Е. Максимова) не виданную доселе масштабность, психологическую достоверность. По всей видимости, «Спартак» без Жюрайтиса является только подобием, и сегодня публика услышала его настоящего.

В. ШЕВЦОВ,

музыкальный критик,

член Союза композиторов СССР» 

      

***

             Не в силах усидеть на месте от нетерпения, от безумного желания увидеть его за пультом, Елена расхаживала по безлюдным в этот час коридорам театра. Каблучки звонко и чётко цокали по плитам пола.       — Ах! Леночка! Образцова! – донеслось за спиной, заставив певицу вздрогнуть. – Почему не в зале? Почему в верхней одежде? – завалил Образцову расспросами капельдинер Виктор, которого она знает с самого её прихода в ГАБТ. – Что ты бродишь, как чужое привидение?       — Ж… – чуть не проговорила «Жюрайтис» и нервно поправила шапку на голове. – Жду кое-кого.        Елена уже не могла спастись от Виктора, не принимающего слабых возражений, ведущего её к «вакантному местечку», откуда отлично было видно сцену и слышно музыку четвёртого акта. Завершающего акта.        Она, на правах признанной Кармен, ощущая себя пойманной Хозе, игриво и раздражённо фыркнула, как пантера, когда тот открывал дверь в ложу:        — Не пойду я, Витька! Чего я там не видела? Отпусти!       Мужчина, улыбаясь и пятясь назад, скрылся.        Выкриком и вознёй Елена привлекла внимание одного из штатных молодых фотографов, притулившегося в ложе, где все места были куплены и заняты восхищёнными зрителями, со своим верным «Зенитом». Проскользнув к Образцовой и получив согласие на несколько снимков для архива ГАБТа, парень усадил её на диван, а певица приняла позу, мечтательно смотря куда-то сквозь объектив.        

***

             Что в чинном Большом редко можно лицезреть — так это дождь из цветов на поклонах. Артисты, от солистов до кордебалета, купались в гвоздиках, тюльпанах, розах et cetera, летевших отовсюду: со всех ярусов, из партера, оркестровой ямы.       Григорович и Жюрайтис были ошарашены такой реакцией.        — Будто и не в Большом выступили, – прошептал Альгис Юрию в кулуарах, едва сдерживая улыбку изумления.       — Альгис, идёмте, идёмте! На поклон! Публика вас требует!       Слегка растерянный, он позволил Максимовой-Фригии вытянуть его из темноты на залитую светом сцену.       Пятнадцать минут нескончаемых оваций. Неугомонные зрители, выкрикивающие имена артистов. Слыша в гомоне и своё имя, Альгис смущённо кланялся, старался отдать должное оркестру, без которого его бы и не существовало на этой сцене. Ноги в начищенных чёрных туфлях утопали в цветочном море. Он поднял с пола немного гвоздик, бросил в сторону кордебалета, чем вызвал новый всплеск аплодисментов. Жюрайтис чувствовал себя счастливым.       

***

      Запах нагретого софитами дерева и ткани добрался до коридоров при сцене. Альгис, скинувши пиджак и оставшись в мокрой от пота рубашке, шёл по узкому и слабо освещённому проходу к своей каморке дирижёра. В душе бушевала приятная смесь триумфа и опустошения. Он машинально кивал поздравляющим на пути: рабочим, уборщикам, гримёрам, артистам кордебалета, журналистам.       — Альгис! – подходя к дирижёрской, Жюрайтис обернулся на голос, знакомый до боли в сердце и висках.        Образцова, словно материализованная из его мыслей, кинулась к нему и, брызжущая счастьем, прильнула щекой к его плечу. Растерянный, ослепший от такого натиска чувств в его строгом и консервативном мире, позволивший себе нежно гладить её по голове, Жюрайтис почувствовал на себе любопытные и презрительно-поражённые взгляды («Образцова? С Жюрайтисом?») двух девушек из кордебалета, не пойми откуда взявшихся, и отстранился от Образцовой.       — Поедем, – предельно тихо произнёс Альгис, держа Елену за плечи и всматриваясь в её светло-зелёные глаза, проникнутые бесконечной любовью. Тогда дирижёр начал понимать — теперь она его женщина.        Оба внутри повторяли одну и ту же фразу: «Наконец-то!». Наконец-то наступил вечер! Наконец-то они встретились! Наконец-то они вдвоём! Жюрайтис всегда рвался домой в Переделкино после работы. Сегодня, когда Образцова сидит рядом, в его машине, домой хочется во много раз больше. 

***

      — Как Слава? – спросил Альгис, дождавшись, когда Елена доест их скромный романтический ужин.       — Он всё знает. Я рассказала ему всё как есть.       — Сильно кричал на тебя?       — Был ли он в восторге? Нет, – отвечала она, накрыв его руку своей. – Постигла ли меня кара небес? Тоже нет.       Немного помолчав:       — Я вот думаю… и благодарен за то… Боже, надеюсь, этот мост сожжён не зря, – бубнил Жюрайтис, смотря и на Образцову, и в пустоту.       — О чём ты хочешь сказать? – спросила Образцова, скорее изумлённая, чем удивлённая его готовностью первым приступить к неизбежному откровенному разговору.        Речь мужчины, бессвязная и несмелая, оборвалась, как из жил вытекла последняя капля крови, и Альгис заговорил с новым пылом.        — Зачем я должен был скрывать это от тебя? Писать записочки? Бояться тебя и твоего ответа? Скрывать свою страсть, которая помогает мне работать, но не даёт уснуть? Меня удерживал страх оскорбить честь замужней женщины, а после письма и твоего молчания — подозрение, что я тебе стал ненавистен, – он жутко спешил, твердил как трещотка, но так чётко и уверенно, как не говорил никогда в жизни. – Я тебя люблю! Люблю, как музыку, как театр, как природу, и гораздо сильнее, чем самого себя! Если я порочу тебя этой любовью, ей Богу, прости, – он в изнеможении опустил голову на грудь. Елена слушала его с неподдельным участием и вниманием. Она замерла. Глаза моментально заблестели. Казалось, сейчас дирижёр, как раненный бык на корриде, упадёт на пол, в ноги этой femme fatale*, измотанный настигшей любовью. Он встал со стула, разбито подошёл к Елене, поднёс её руки к губам. – Мысли, что ты не уйдёшь ко мне окончательно и что я могу из-за этого разогнаться на машине и врезаться в стену, не дают мне покоя!.. – и замолк. Как выразить то, на что у него нет ни русского, ни литовского словарного запаса? Как дать ей понять чувства, которые за два десятка веков никто так и не облёк доподлинно в человеческую речь?       Он ощущал себя приговорённым к смертной казни. Её одно «нет» — конец его надежд на счастье. Певица остолбенела, хоть и знала, что её ответ одарит Жюрайтиса небывалой радостью. Пока она впитывала сердцем признание, как много она значит для него, Альгис абсолютно весь, с его незаурядным темпераментом, тонкой душой, становился для Образцовой всё ценнее и ценнее.         — Альгис, – растроганно, но решительно сказала она, – если ты хочешь нашего союза, тебе нужно сделать одно — не создавать ему препятствий! Я люблю тебя! Люблю! Люблю! Dato che sei il mio amore, non desidero più niente di meglio**.        Во взгляде мелькнула нехарактерная для него, всегда такого аскетичного и непреклонного, благодарность и оживлённость. Певица обвила руками его шею так, что их лица стали находиться чрезвычайно близко друг к другу. Он робко коснулся губами её губ, будто спрашивая разрешения. В этот раз она не медлила с ответом. Губы двух любящих без слов, без звука слились в поцелуе. Застланные пеленой невыразимого чувства, они долгое время молчали, прижавшись друг к другу.        Она вступила в его культуру, разрушила кованые цепи его холодного и смурного нрава. Он уразумел, что до неё никогда и никого не любил так сильно, с накалом чувств, безоглядно!       В спину обоих ударила знакомая молния.        

***

      

[28.10.1982]

      Они, любители прекрасного, стояли в обнимку у окна, созерцая утренний пейзаж капризной осени. На улице царила особенная, хрустальная тишина. Повернув голову в сторону рабочего места дирижёра, певица воскликнула:       — Альгис, давай я у тебя уберусь! – если в доме было порядком чисто, то кабинет Маэстро был с пола до потолка завален книгами, бумагами, партитурами, фолиантами клавиров, какими-то фотографиями и письмами.        — Не смей! – отозвался он нерезко, с тёплой усмешкой. – Я здесь каждую бумажку знаю, а из-за твоей уборки потом ничего не найду, – они рассмеялись. Жюрайтис поцеловал Образцову в лоб и уселся за письменный стол, отодвигая стопку каких-то бумаг, чтобы освободить место для локтя, а Елена принялась разглядывать всё вокруг, словно это не комната, а один из залов известнейшей из галерей.        — Помнишь, в «Онегине» Татьяна, чтобы узнать, что из себя представляет Евгений, чем он живёт и дышит, пришла к нему домой и начала пролистывать книги, в которых он делал пометки? – Альгис оторвался от своих вездесущих партитур и удовлетворительно кивнул. – А я вот возьму тоже и всё о тебе узнаю! – бросила она с игривым вызывом. Дирижёр на секунду захолонул, широко раскрытыми глазами глядя на женщину, будто она посягнула на что-то для него святое, но вскоре расплылся в улыбке — пусть делает что хочет!       Манерно просмотрев одну книгу и с шумом поставив её на место, Елена грустно сказала:       — Мне нужно бежать. Ленка Славу донимать будет, где я, а он и сам-то наверняка не знает, хоть и догадывается, – голос дрогнул. Ей не хотелось покидать Жюрайтиса, строго на людях и удивительно мягкого с ней. – Я рассказала ему всё как есть... – повторила она вчерашнюю фразу. – Ни капли не жалею. Но мы должны пожить вместе ещё малость, пока Ленка не поступит в институт… Вся эта неволя ради неё.       — Я довезу тебя, – Альгис сразу рванул собираться. Накинул свитер, нашёл ключи от машины. Всё вернулось вспять: он сдержан, несловоохотлив и упрям. Маска привычной отчужденности снова надета, защищая уязвимость пережитого за последние часы счастья.       — Альгис! – он обернулся с вопросительным и в то же время утомлённым видом. – Всего малость… Вытерпи со мной эти мучения. Я ещё никогда так не любила…       Увидев, как взгляд его смягчается, а лицо светлеет от робкой, но безмерно блаженной улыбки, Елена послала ему воздушный поцелуй. Состоялась ещё одна победа над его характером.        — Ты знаешь, в такие моменты мне кажется, что вся жизнь ещё впереди, – признался он, мысленно прокладывая путь к тому, что ждёт их вдвоём. Весь этот утомительный гнёт надежд и сомнений исчез, уступая место светлому счастью, которое Жюрайтис и Образцова могли бы создать вместе.       Они провели их первую ночь, наступило их первое утро, и в ожидании томится их нежный и страстный союз, где будут существовать только они, их музыка, их любовь.        Но у каждого решения есть своя цена…