Эффект наблюдателя

      Время словно застыло, превратившись в вязкую, тягучую массу. Воздух стал плотным и тяжелым, каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах привкус пепла и металла. Застывшие в белесом мареве солнечные лучи образовали призрачные световые столбы, в которых медленно кружились пылинки, словно частички забытых воспоминаний. Рихтер почувствовал, как холодный пот стекает по его спине под рюкзаком. Его перчатки, покрытые мелкими царапинами на кончиках пальцев от многочисленных перезарядок, автоматически проверили магазин автомата — привычный ритуал, ставший почти молитвой в этом проклятом месте. В его обычно зеленых, наполненных блеском глазах, виднелась зима и холод, как лезвие ножа. В его глазах отражалась целая буря противоречивых эмоций: первобытный страх перед неизвестностью, профессиональная готовность к бою и глубокая, накопленная за бесконечные циклы усталость.       Мияби стояла неподвижно, ее бледная кожа почти сливалась с окружающей белизной. Только алые глаза, горящие как угли, выдавали в ней жизнь. Ее тонкие пальцы непроизвольно сжали край плаща, когда она различала вдали зловещий силуэт. Во рту пересохло, а сердце билось так громко, что казалось, его стук разносится по всему парку.       Черная фигура среди белых деревьев казалась воплощением самой пустоты. Ветви, касающиеся ее, слегка отклонялись, будто встречая невидимое сопротивление. В воздухе витал сладковато-горький запах, напоминающий о перегоревшей проводке и… чем-то органическом, давно разложившемся. Этот запах был слишком знаком Рихтеру — точь-в-точь как в тот роковой день, когда все началось.       Автомат в руках Рихтера внезапно показался непомерно тяжелым. Он знал — даже если он выпустит всю обойму, пули просто пройдут сквозь эту тень. Но инстинкт взял верх, и оружие медленно поднялось, приклад плотно лег в привычную выемку между ключицей и плечом. Капли пота, стекающие по вискам, оставляли соленый привкус на его губах. Мияби, увидев действия Рихтера, не стала его останавливать, но вновь увидев оружие в её голове вспыхнули навязчивые мысли.       Тирен сделал шаг вперед. И еще один. Его движения были неестественно плавными, словно он перемещался не по земле, а скользил по поверхности зеркала. Под его ногами не оставалось следов, даже хрупкие белые веточки не ломались под невесомыми шагами.       Внезапно стихший ветер оставил после себя гнетущую тишину, в которой слышалось только прерывистое дыхание Мияби. Где-то вдали, за границами парка, раздался глухой звук — то ли вздох, то ли стон, растянутый во времени. Рихтер почувствовал, как по его позвоночнику пробежал холодок предчувствия. Он знал — сейчас произойдет что-то важное, что-то, что перевернет их и без того исковерканную реальность.

— Зачем ты здесь?!

      Рихтер выкрикнул слова с такой силой, что его голос сорвался на хрип. Звук разнесся по мертвому парку, отражаясь от белых стволов деревьев, будто насмехаясь над его отчаянием. Его пальцы судорожно сжали автомат, костяшки побелели от напряжения.       — …зачем ты здесь? — повторил он тише, и в голосе его уже не было гнева, только изможденная покорность и усталость.       Мияби видела, как дрожат руки Рихтера — не от страха, а от накопленной за долгие циклы ярости. Он знал, что сейчас произойдет. Снова поднимет оружие. Снова выпустит очередь в пустоту. Снова увидит, как ее силуэт растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь горький привкус бессилия.       Тирен не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, и в этом движении было что-то нечеловечески знакомое. Будто призрак играл с ними, напоминая о чем-то важном, что они забыли.       Рихтер вновь медленно поднял автомат. Его палец лег на спусковой крючок, но не нажимал. В глазах читалась мучительная борьба — между яростью и отчаянием, между надеждой и знанием правды.       — Не надо… — прошептала Мияби, но ее голос потерялся в тяжелом воздухе этого проклятого мира.       Глухой треск выстрелов разорвал окаменевший воздух, словно кто-то разорвал плотную ткань тишины. Очередь из автомата вырвалась короткими, яростными вспышками пламени из дульного среза. Горячие гильзы, звеня, посыпались на белый грунт, оставляя за собой едва заметные дымчатые дорожки разбрасывая песок от удара в стороны.       Пули автоматного калибра прошили пространство с характерным свистом — сначала резким, потом переходящим в затухающее жужжание. Они входили в черный силуэт, но не оставляли следов, будто пролетали сквозь дымчатое отражение. Каждая пуля на мгновение искажала контуры фигуры, создавая рябь на ее поверхности, словно камень, брошенный в черное озеро.       Пороховые газы смешались с белым туманом, создавая призрачные кольца, медленно расплывающиеся в воздухе. Запах сгоревшего пороха ударил в ноздри — едкий, горький, знакомый до боли.       Дымовая завеса на секунду скрыла силуэт, но когда сероватая пелена рассеялась, он по-прежнему стоял неподвижно. Лишь несколько белых лепестков с ближайшего дерева, срезанных шальными пулями, медленно кружились в воздухе, опускаясь к его ногам. Рихтер почувствовал, как ствол автомата становится горячим в его руках. Последняя гильза, упав на землю, покатилась по склону с тихим металлическим звоном, постепенно затихая, будто уходя в небытие, как и его собственная жизнь.       И тогда он увидел — сквозь дымку рассеивающихся пороховых газов, глаза призрака вспыхнули на мгновение тусклым красным светом. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно, чтобы по спине пробежали ледяные мурашки.       Тирен стоял на месте. Нет, не стоял — он просто БЫЛ. Будто выстрелы прошли сквозь проекцию, не причинив вреда. Рихтер опустил оружие. Его плечи сгорбились под невидимой тяжестью.       — Всегда одно и то же… — прошептал он, и в голосе его звучала странная смесь ненависти и тоски.       Тирен сделал шаг вперед. Потом еще один. Его черные очертания начали медленно расплываться, превращаясь в дымку.       — Подожди! — внезапно крикнул Рихтер, протягивая руку. Но было уже поздно.       Остался только запах гари да белые деревья, качающиеся в несуществующем ветре. И чувство, что они только что упустили что-то важное. Мияби осторожно коснулась его ледяного плеча:       — Это… это была она?       Рихтер не ответил. Он просто смотрел в пустоту, где секунду назад стоял призрак. В его глазах читалось понимание, страшнее любого страха — понимание, что этот ритуал повторится снова. И снова.

Возможно, вечность.

      Рихтер медленно закинул потрёпанный автомат за спину, ремень автомата со скрипом проскользил по его рюкзаку. Его движения были тягучими, словно он двигался под водой. Глубокий выдох вырвался из его груди, превратившись в белесое облачко на холодном воздухе.       — «Я знаю кто она…» — его голос звучал приглушенно, с какой-то новой, незнакомой Мияби интонацией. Он повернулся спиной к тому месту, где только что стоял призрак, и в этом движении была странная окончательность, будто он закрывал какую-то важную главу своей жизни.       Когда он поднял глаза на Мияби, в них читалась незнакомая ей потерянность. Его взгляд, всегда такой острый и сосредоточенный, теперь казался расфокусированным, будто он смотрел сквозь нее — в какую-то далекую точку пространства-времени, словно… и не было Мияби здесь.       Солнечный свет, пробивающийся сквозь белый туман, падал на его лицо неровными пятнами, подчеркивая глубокие морщины у глаз и жесткую линию сжатых губ. На мгновение Мияби показалось, что она видит перед собой не того Рихтера, которого знала — а кого-то другого, более старого, более изможденного, прожившего целую вечность в этом проклятом месте.       Его пальцы непроизвольно сжали ремень автомата, костяшки выпячивали из перчаток от напряжения. В уголках глаз собрались мелкие капли пота или, возможно, слез — различить это было невозможно.       — «…Но, кто же я такой?..» — этот вопрос повис в воздухе между ними, наполненный такой горечью и сомнением, что у Мияби перехватило дыхание. В его голосе не было ожидания ответа — только горькое осознание того, что ответа, возможно, не существует вовсе.       Где-то вдалеке снова зашелестели белые ветви, будто город вторил его вопросу, насмехаясь над их беспомощностью. Тень от ближайшего дерева легла на лицо Рихтера, разделяя его пополам — одна половина оставалась на свету, другая погрузилась во тьму.       И в этот момент Мияби вдруг поняла — он действительно не знает ничего и из-за этого он ничего и не говорил Мияби будто защищая от того, чего сам не знал. Все это время он боролся, выживал, стрелял… но так и не нашел ответа на самый главный вопрос.       Рихтер резко развернулся, его сапоги с хрустом раздавили хрупкие белые веточки под ногами. «Нам пора уходить,» — его голос звучал резко, почти по-командирски, но в глубине тона Мияби уловила едва слышную дрожь.       Он прошел мимо нее, намеренно не встречаясь взглядом. Его потрепанные ботинки шаркали по странному белому грунту, оставляя за собой временные следы, которые сразу же начинали медленно исчезать, будто стираемые невидимой ластиком. Спина Рихтера, обычно такая прямая, сейчас слегка сгорбилась под невидимым грузом воспоминаний.       Мияби задержалась на мгновение. Ее алые глаза еще раз скользнули по поляне, по тому месту, где стоял призрак. Белый туман уже затягивал то место молочной пеленой, стирая последние следы их встречи. В воздухе все еще витал слабый запах гари — единственное доказательство, что это не было галлюцинацией. Когда она обернулась, Рихтер уже был в десяти шагах от нее, его фигура растворялась в тумане. Мияби ускорила шаг, ее собственные ботинки оставляли четкие отпечатки на странной белой почве.       «Рихтер, подожди…» — начала она, но голос застрял в горле. Вместо этого она просто шла за ним, наблюдая, как его плечи постепенно расправляются, как он снова собирается в того жесткого, непробиваемого Рихтера, каким она его знала. Тропа перед ними казалась уже знакомой, но в этом мире нельзя было быть уверенным ни в чем. Белые деревья тихо шептались над их головами, провожая их обратно в лабиринт руин. А где-то за спиной, в глубине парка, им обоим чудился тихий, едва уловимый шепот — то ли ветра, то ли чьего-то голоса, произносящего имя, которое Рихтер не слышал уже очень давно.       

***

      Шаг за шагом их ноги пробивались сквозь белесую пыль, оставляя временные отпечатки, которые тут же начинали размываться, словно время спешило стереть следы их присутствия. Рихтер шел впереди, его плечи теперь были расправлены, но в этой искусственной уверенности читалась страшная усталость — не физическая, а та, что проедает душу годами бессмысленного существования. Его плечи, обычно такие напряженные, сейчас слегка опустились, будто после исповеди с них сняли невидимый груз. Каждый шаг Рихтера был отмерен, механичен — словно за годы скитаний его тело запомнило точное расстояние между руинами, точный угол поворота у обвалившихся колонн.       После его исповеди город казался другим — не просто руинами, а огромной могилой, где под белым саваном погребены сотни историй. Каждый обломок, каждая трещина в асфальте теперь обрели новый смысл. Вот выщербленная стена с пулевыми отметинами — возможно, последний «аргумент» в споре между бывшими товарищами. А вот перевернутый каркас бронемашины — немой свидетель того, как спасительная техника превратилась в смертельную ловушку. Алые глаза Мияби скользили по разрушенным фасадам, но видели не руины, а образы из рассказа Рихтера. Она представляла, как эти улицы, теперь такие безмолвные, когда-то оглашались криками ярости и страха, как белые стены становились алыми от крови. Ветер приносил шепот прошлого — ей чудились отголоски выстрелов, топот бегущих людей, треск горящего металла.       Мияби шла, ощущая странную тяжесть в груди. Ее мысли путались, пытаясь осмыслить парадокс — люди, попавшие в ад, не объединились против него, а принялись строить собственный, малый ад, с ячейками, предательствами и своими палачами. А Рихтер…       Она посмотрела на его спину. Этот человек, закованный в броню цинизма, оказался последним узником собственного ада. Не города, нет — того, что он построил себе в голове. Погоня за призраком, который, возможно, никогда и не был тем, кем он его считал.       Рихтер внезапно остановился, его тень резко легла на белую землю. Он не обернулся, когда заговорил:       — Теперь ты всё знаешь. — Его голос звучал странно спокойно, почти обреченно. — И теперь ты понимаешь… здесь нет спасения. Ни для меня, ни для кого.       Мияби хотела возразить, но город опередил ее — где-то вдалеке раздался тот самый звук, что они слышали в парке. Металлический скрежет, смешанный с чем-то органическим.       Рихтер лишь глубже надвинул капюшон на лицо и сделал шаг вперед. В этом движении была вся его философия — продолжать идти, даже когда знаешь, что дорога ведет в никуда. Потому что остановиться — значит признать, что все эти годы были напрасны.       А Мияби, глядя на его удаляющуюся фигуру, вдруг осознала страшную правду — возможно, она теперь тоже часть этого цикла. Часть его личного ада. И вопрос был лишь в том, хватит ли у нее сил не повторить его путь.       Где-то за спиной белые ветви шептались, провожая их. И в этом шепоте слышалось что-то похожее на смех.       Подходя к убежищу и провожая взглядом улицы, Мияби на мгновение остановилась. Белый туман стал тоньше, сквозь него пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая руины в золотистые тона. Ветер стих, и наступила тишина — не гнетущая, а почти умиротворяющая. Мияби осознавала: какая-то часть Рихтера навсегда останется здесь, в этом белом забвении, даже если им удастся выбраться. Но теперь это был его выбор — оставить эти осколки прошлого там, где они принадлежат. А она… она была свободна от них.

***

      Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, когда Бэн внезапно вынырнул из-за угла, его механический голос прорезал тишину:       — Эй вы, две чмони! Решили бросить старину Бэна на произвол одиночеству? — Его металлическая рука с характерным скрипом поднялась в укоризненном жесте, искрящиеся глаза-сенсоры перебегали с Рихтера на Мияби.       Главная комната встретила их знакомым полумраком — тусклый свет лампы, потрескивание старой проводки, запах металла и пыли. Мияби неосознанно выдохнула: это место стало островком относительного спокойствия в безумном мире за стенами. Рихтер, не глядя, швырнул автомат в угол, где тот приземлился с привычным лязгом. Его движения были отработаны до автоматизма — ремень ранца расстегнут одним рывком, тяжелая ноша сброшена с плеч с глухим стуком.       — Бэн, мы ходили на разведку в сторону парка. Ничего особенного. — Голос Рихтера звучал устало, но в нем появились новые нотки — что-то вроде хриплой теплоты. — Принесешь мне свою карту города?       Мияби молча поставила свой нетронутый ранец у двери. Пыль с его поверхности медленно осела на пол, рисуя призрачные узоры. Она уже сделала шаг к своей комнате, когда:       — Госпожа Хосими? — Голос Рихтера остановил ее на месте.       Она развернулась медленно, словно боялась спугнуть этот момент. В его глазах, обычно таких нечитаемых, сейчас было что-то новое — не гнев, не подозрение, а… беспокойство? Забота? Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, пересек его лицо, высветив сеть мелких шрамов и новые морщины у глаз. — Как ужин будет готов, я вас позову. Отдыхайте. — Он кивнул в сторону ее комнаты, и в этом жесте было неожиданное понимание — будто он наконец-то увидел в ней не обузу, а союзника.       Бэн фыркнул, его гидравлики шипели:       — Ох уж эти мне секретные миссии! Ладно, карту принесу… — Он заковылял к своему уголку, металлические суставы скрипели в такт шагам.       Мияби кивнула — коротко, почти по-военному — и скрылась за дверью своей комнаты. Но перед тем как закрыть ее, она на секунду задержала взгляд на Рихтере. Он уже устроился перед телевизором, его пальцы автоматически перебирали кнопки старого видеомагнитофона. В его позе, в том, как свет экрана играл на его осунувшемся лице, было что-то… человеческое.       И впервые за все это время Мияби подумала, что возможно, они действительно смогут выбраться отсюда. Вместе.       Остаток вечера после ужина Мияби провела у распахнутого окна, облокотившись на прохладный подоконник. Ее пальцы бессознательно сжимали раму, оставляя на безупречно белой поверхности едва заметные отпечатки. Город внизу лежал, словно застывший в серебристом лунном свете — безмолвный, нерушимый, бесконечно чуждый. Абсолютная тьма белого города, пронизанная лишь серебристым светом полной и неестественно огромной луны, казалась ей бездонной. Лунный диск висел так низко, что Мияби почти физически ощущала его тяжесть — он давил на крыши, искажал перспективу, превращая знакомые улицы в сюрреалистичный лабиринт. Его свет был холодным, почти жидким, он струился по белым стенам, наполняя город призрачным сиянием.       Вдали, словно маяк в этом море мрака, возвышалось высотное здание. Его стеклянный фасад отражал лунный свет тысячами слепящих бликов, на крыше виднелся алый грозовой туман, который испускал Бесхвост Мияби, казалось, что именно сейчас будто оно находилось за тонкой вуалью иной реальности. С каждым взглядом на него Мияби чувствовала все более отчетливое убеждение: спасение ждет именно там. В ее груди что-то сжималось при этой мысли — не страх, но странное предчувствие, будто все нити этой истории действительно сходятся в одной точке. Туда, где всё началось? Легкий, прохладный ветер играл в её волосах, стремясь унести мысли подальше от тяжести произошедшего дня. Он приносил с собой странную смесь запахов — пыль разрушенного города, металлический привкус чего-то древнего и… что-то еще, неуловимо знакомое, что заставляло сердце биться чаще. Но увы, события последних часов словно выжгли в её памяти четкие, неоспоримые выводы, расставив точки над всеми «i» возможных сценариев.       Где-то в глубине комнаты капала вода — размеренно, как метроном, отсчитывающий последние часы перед решающим шагом. Этот звук смешивался с тихим скрипом половиц под ногами Рихтера, который, судя по всему, готовился к очередному походу не успев отойти от прошлого. Каждая деталь, каждая фраза, каждый взгляд теперь казались пазлами, сложившимися в жутковатую, но правдивую картину.       Мияби провела пальцами по своему предплечью, ощущая под кожей пульсацию крови. В её мыслях отражалось её же лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но с новым, стальным блеском в красных зрачках. И эта картина указывала только в одну сторону — к тому самому высотному зданию, окутанному лунным светом и тайнами, которое теперь казалось не просто точкой на горизонте, а своеобразным порталом между тем, что было, и тем, что должно случиться.       Где-то вдалеке, возможно, в том самом здании, вспыхнул и тут же погас слабый огонек. Мияби замерла, но больше ничего не произошло. Только луна продолжала свое немое наблюдение, а ветер шептал что-то неразборчивое в белые стены этого проклятого города.       Дверь со скрипом приоткрылась, заставив Мияби вздрогнуть — в этом проклятом месте даже скрип петель звучал как предсмертный стон. Бэн вкатился в комнату без стука, его плюшевые ручонки с тихим лязгом механизмов сжимали потрёпанную карту.       Он молча швырнул бумагу на стол, где она легла точно поверх всяких бумаг и зарисовок — будто этот жест повторялся уже сотни раз. Затем подошел к окну, его ножки едва слышно шуршали по полу.       Когда он упёрся лицом в стену, его сенсоры замигали с раздражённым шипением. Бэн молча поднял взгляд на Мияби и их взгляды пересеклись. Мияби на мгновение подумала, «чего хочет Бэн?» «Поспорить с ним?» Выслушать поучительные натации о выживание в «Нигде» или же этому юному романтику вновь рассказать о несуществующей Собезе чтобы тот восполнил свои романтические потребности. Её пальцы уже сжались в кулаки, готовые отбрить очередную глупость, когда Бэн вдруг рявкнул своим механическим голосом:       — Ушастая, ты долго будешь издеваться? Подними меня, блин! Я не могу смотреть сквозь стены.       Его «лицо» исказилось в самой натуральной гримасе досады — брови-датчики сдвинулись, рот-динамик искривился. Он даже топнул ножкой.       Мияби застыла на секунду, затем невольно фыркнула. Этот идиотский момент был настолько нелепым в их мрачной реальности, что даже её вечное напряжение на мгновение ослабло.       — Ты серьёзно? — она покачала головой, но уже протягивала руки, чтобы подхватить его под мышки. Его мягкий корпус был прохладным и слегка шершавым на ощупь.       — Ну конечно серьёзно! — проворчал Бэн, когда она поставила его на подоконник. — Как я должен следить за твоей безопасностью, если даже в окно выглянуть не могу?       Он сердито поправил свою красную куртку, которая зацепилась за край подоконника, и уставился на город. Его сенсоры сузились, анализируя ландшафт.       — Кстати, о безопасности… — вдруг сказал он уже другим тоном, указывая механической лапкой в сторону высотки. — Ты же понимаешь, что это самоубийство?       В его голосе не было обычного пафоса — только странная, почти человеческая озабоченность. Мияби почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Даже этот болван, похоже, понимал, что скоро всё изменится. Навсегда.       Мияби замерла, её пальцы непроизвольно сжали край подоконника. Лунный свет скользил по её лицу, подчеркивая резкие тени под глазами.       — Потому что… — она сделала паузу, подбирая слова, — потому что этот город словно затягивает нас туда. Каждый раз, когда мы смотрим в ту сторону… — её голос дрогнул, — он словно подмигивает нам. Как магнит.       Бэн издал короткий механический звук, похожий на фырканье. Его сенсоры сузились, отражая в стеклянной поверхности лунный свет       — Ох уж эти поэтические сравнения, — проворчал он, но в его голосе не было обычной насмешки. — Надеюсь, ты хотя бы понимаешь, что если это и магнит, то такой, который сначала размагнитит нам мозги, а потом разорвёт на атомы?       Мияби не ответила. Её взгляд снова притянуло к высотке. В этот момент огромный грозовой туман, как будто подыгрывая её словам, вспыхнул в стеклянных панелях здания — и оно действительно словно подмигнуло им, вспыхнув на мгновение ослепительным алым светом. Бэн резко откинулся назад, его глаза задергались.       — Окей, это было жутковато. Может, ты и права… — пробормотал он, внезапно серьёзный. — Но если мы идём, то только вместе. И с кучей оружия. И гранат. Много гранат.       — Нам стоит попытаться это сделать.

      — Но все же, с чего ты взяла, что то место нас спасет?

      — Потому что… — она сделала паузу, собирая мысли, — потому что раньше мы искали выход. А теперь мы ищем правду.       Бэн замер, его сенсоры издали тихий щелчок, фокусируясь на её лице.       — Рихтер бежит, бежал от прошлого, — продолжила Мияби, — а я… я пришла сюда с пустыми руками. У меня нет груза воспоминаний, которые искажают взгляд. — Её голос стал твёрже. — Я вижу этот город другими глазами.

Опустошение

Очищение

И…

Освобождение

— Три простых действия и правила, что даны мне моим клинком. Они заставляют смотреть меня на город под другим углом.       Ветер внезапно усилился, зашелестел картой на столе, будто само «Нигде» реагировало на её слова.       — Там, в той высотке, — Мияби указала в темноту, — не просто ответ. Там — начало. Место, где время этого города пошло по-другому. — Она повернулась к Бэну. — Вы с Рихтером всегда смотрели под ноги, выживая. А нужно всего лишь было поднять голову.       Бэн молчал дольше обычного. Его процессор тихо гудел, переваривая сказанное.       — Чёрт, — наконец пробормотал он, — когда ты успела поумнеть? — Но в его механическом голосе не было насмешки — только странное уважение. Он резко развернулся, его корпус скрипнул по полу:       — Ладно. Но если мы идём смотреть вверх, то хотя бы не забудем смотреть под ноги. А то мало ли что этот психоделический город подбросит. Кстати, куда вы сегодня ходили? Снова видели силуэт тирена, ну тот, что мы видели на пляже.       Мияби почувствовала, как воздух в комнате стал гуще. Лунный свет, просачивающийся сквозь окно, вдруг показался ей неестественно холодным.       — Ты говоришь, будто это происходит давно, — её голос звучал тише, но в нём появилась стальная нотка. — Как долго он её преследует?       Бэн замер. Его сенсоры сузились, словно пытаясь прочитать что-то в её глазах.       — С тех пор, как он нашел это убежище, с того момента, когда пал последний его товарищ, — ответил он наконец, и его механический голос потерял обычную едкую интонацию. — Она появляется в разных местах. Иногда — у руин старого вокзала.      Иногда — на окраинах, где город начинает «рассыпаться». Но чаще всего… возле Центрального парка.       Он сделал паузу, и в тишине Мияби услышала, как где-то в глубине квартиры скрипнула половица — Рихтер, должно быть, проверял оружие перед сном.       — Он никогда не говорит о ней, — продолжил Бэн, понизив голос до шёпота. —Но после каждой встречи он часами сидит перед этим чёртовым телевизором, прокручивая одни и те же кассеты. Как будто ищет в них что-то, чего там нет.       Мияби взглянула на карту, лежащую на столе. Белые улицы, чёрные отметки… и красный крест над парком.       — А ты… ты никогда не видел её вблизи?       Бэн резко дернул лапой.       — Нет. И знаешь что? Не хочу. — Его голос на мгновение исказился, будто в нём проскочила искра статики. — Рихтер — крепкий орешек. Если он после этих встреч выглядит так, будто видел призрака, то что будет со мной? Я всего лишь кусок металла с плохим чувством юмора.       Мияби резко повернулась к Бэну, её уши напряглись, а пальцы непроизвольно впились в подоконник, оставляя на безупречно белой поверхности едва заметные царапины.       — «Видел призрака?» — её голос дрогнул, смешивая недоверие с внезапным холодком страха. — Стоп, ты не считаешь её… призраком?       Бэн замер. Его металлический корпус издал тихий скрежет, когда он медленно повернул голову. Сенсоры-глаза сузились, отражая в стеклянной поверхности мерцающий лунный свет.       — Я -машина, и я вижу лишь те вещи, которые материальные. Здесь есть вещи гораздо хуже, ушастая. — его механический голос внезапно потерял все привычные нотки сарказма, став почти… человеческим в своей серьезности. — И я, как банбу… — он сделал паузу, его процессоры загудели чуть громче, — слов не могу подобрать, чтобы объяснить. Или хотя бы дать название всему тому ужасу, что сейчас может происходить «там» — его металлический палец дрогнул, указывая в темноту за окном, — прямо под окнами этого дома.       Мияби почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Её собственное дыхание вдруг показалось ей неестественно громким. — Что… «там»? — она прошептала, непроизвольно прижимаясь спиной к стене.       Бэн наклонился чуть ближе. Его охлаждающие вентиляторы зашипели, выдувая струйку теплого воздуха.       Смерть, госпожа Хосими. — каждый слог звучал с леденящей четкостью. — Самая обыкновенная смерть. Та, что не приходит однажды. Та, что…

повторяется.

***

      На следующее утро.       День встретил их молочным светом, пробивающимся сквозь туман, что со вчерашнего дня не уходил с центра города. Воздух был холодным и тяжелым, словно сам город выдыхал ледяное дыхание на путников. Рихтер и Мияби вновь вышли на улицы чтобы отправится на местный склад по зарядке плутониевых аккумуляторов. Рихтер шел впереди, его сапоги методично дробили белесый налет на асфальте — не снег, не пепел, а что-то странное, вязкое, оставляющее на подошвах липкие следы.       Мияби следовала за ним, ее взгляд скользил по руинам. Трещины на зданиях напоминали черные молнии, застывшие в бетоне. Остовы машин, вмерзшие в стену обрушившегося тоннеля, торчали острыми ребрами. Где-то вдалеке звякнул металл — ветер играл обрывком арматуры, выбивая из нее жутковатую мелодию.       Они вышли на небольшую площадь, где дорогу преграждала груда обломков похожее на кирпичное здание, что даже в таком высотном городе сильно контрастировало. Мияби сначала не поняла, что это за строение — лишь когда Рихтер остановился и молча указал на полузасыпанный вход, она разглядела остатки витражей, вмерзших в груду битого кирпича. Бледные стекла, некогда изображавшие людей, теперь напоминали белые брызги на фоне серого неба.       Рихтер присел на корточки, смахнув с каменной плиты слой белой пыли.       — Раньше здесь была часовня, — его голос звучал глухо, будто он говорил не с Мияби, а с призраками прошлого. — Я о таких строениях только в учебниках истории читал, не помню чтобы у нас такое строили. Мы её нашли в первые дни, когда мы ещё верили, что всё это временно.       Каменный ангел с отбитыми крыльями лежал лицом вниз у входа, его рука всё ещё указывала на восток — туда, где над городом нависало высотное здание. Его стеклянный фасад сегодня казался мутным, словно покрытым пеплом. Рихтер провел рукой по резному камню, где угадывались обломанные крылья ангела.       — Командир говорил, что это архангел, символ надежды. — Горькая усмешка тронула его губы. — Через три недели после нашего нахождения здесь, мы устроили лазарет. Потом морг. Потом…       Рихтер резко встал, отряхивая ладони, словно стряхивая воспоминания.       — В последний день обороны её разрушили свои же. — Он кивнул на трещину, рассекавшую колокольню пополам. — Говорили, что «чтобы не досталось врагу». Только врага здесь и не было — лишь мы сами.       Мияби подошла к белой груде камней, где когда-то был алтарь. Среди обломков она заметила странный предмет — белоснежную обгоревшую книгу в железных оковах.       Прикоснувшись, она вздрогнула: страницы оказались слеплены в единый комок, будто кто-то пытался уничтожить текст, но остановился на полпути.       — Не трогай, — резко сказал Рихтер. — Это дневники. Тех, кто умирал здесь. Они… не всегда писали правду. И, видимо, личная охрана командира решила уничтожить все следы, что в случае если и удастся скрыться, то не было компромата на принятые им решения.       Внезапно ветер поднял лист пергамента из-под обломков. На мгновение Мияби успела разглядеть обрывок фразы: «…молитесь, пока не стало…» — прежде чем ветер унес его в воронку разрушенного купола, где бумага превратилась в белый пепел.       — Надежда, — пробормотал Рихтер, глядя, как пепел кружится в воздухе, — здесь всё становится прахом. Даже она.       Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Мияби бросила последний взгляд на каменного ангела — его улыбка, высеченная из мрамора, теперь казалась гримасой отчаяния. Его каменный палец теперь казался направленным прямо на нее.       Мияби и Рихтер молча покинули часовню, оставив позади ее мрачную прохладу и призрачные воспоминания. Ветер, пронизывающий и холодный, словно сама безысходность, трепал волосы Мияби. Она решилась нарушить гнетущее молчание. — Рихтер, — начала она, стараясь придать голосу уверенность, — ты ведь давно пытался выбраться из этого города. Расскажи, что вы делали? Какие попытки предпринимали?       Рихтер нахмурился, погружаясь в воспоминания. Его взгляд, обычно сосредоточенный и проницательный, сейчас казался рассеянным и полным усталости. — Были разные идеи, госпожа Хосими, — ответил он, его голос был тихим и хриплым, как будто он долго молчал. — Самая амбициозная… пожалуй, самая безумная… была идея с антенной. Он остановился, словно обдумывая, стоит ли продолжать.       — Мы решили, что независимо от того, где мы находимся, в какой пространственной ловушке, если построить достаточно мощную антенну, мы сможем выйти на связь. Мы надеялись на помощь физики. Мы хотели пробить этот барьер, связаться с… кем угодно. С внешним миром.       — Звучит… логично, — пробормотала Мияби, хотя в ее голосе чувствовалась доля скептицизма.       — Логично? — Рихтер усмехнулся, но в его усмешке не было ни грамма веселья. — Логика здесь мало что значит, госпожа Хосими. Это был скорее отчаянный акт веры. Мы нашли высокую вышку, собирали все, что могли найти чтобы её сделать больше, мощнее: металлолом, провода, обломки электроники. Конструировали эту чудовищную махину несколько месяцев.       Он замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видя перед собой образ этой гигантской конструкции.       — Это было время отчаяния. Мы цеплялись за любую соломинку. Каждый день, прожитый здесь, казался бесконечным кошмаром. Мы верили, что эта антенна — наш единственный выход. Но все оказалось тщетно… Антенна молчала, а надежда угасла вместе с ней. Этот момент стал одним из важнейших перед всем хаосом, что произошел здесь.       Он вздохнул и перевел взгляд на Мияби.       — Иронично, не правда ли? Столько усилий, столько веры… и все напрасно. Это место словно высмеивала нас, оно играет с нашими надеждами и мечтами. Как же я ненавижу этот город.       Рихтер пнул подвернувшийся под ботинок камень, и какое-то время они шли в молчании. Мияби видела, как напряглись его скулы, словно он подбирал наиболее подходящие слова, прежде чем продолжить.       — Были и более банальные попытки, но о них я вам уже рассказывал, — заговорил Рихтер, наконец. — Отправляли людей за город, в бескрайние пустыни, что простираются дальше, чем хватает взгляда. Некоторых, самых отчаявшихся, отправляли в плавание. У нас был катер. Видимо, при переходе сюда, был поглощен участок воды, что пошло нам только на пользу.       Рихтер замолчал, глубоко вздохнул и задрал голову к небу.       — Самое странное, самое страшное и одновременно дающее нам надежду было то, что мы не узнали, что с ними стало. Ни с одной из этих групп. Может быть, их поглотила тьма? Может быть, они выбрались? Или, может быть, они перестреляли друг друга в отчаянии и безумии? Если мы и отправимся по их следам, то, возможно, найдем ответ. Но этот ответ так и останется с нами. Навечно. — В его голосе сквозила усталость и горечь, словно этот груз неизвестности давил на него годами.       — Ты так часто упоминаешь тьму, Рихтер, — тихо произнесла Мияби, в ее голосе звучало не просто любопытство, но и какая-то внутренняя решимость. — Пожалуйста, расскажи мне, что она из себя представляет. Ты ведь встречался с ней, не так ли? Рихтер замер, словно под ударом. Он почувствовал, что в этот момент он уже не мог уклониться от ответа, не мог снова отмахнуться от вопроса и оградить охотницу каверн от пугающей правды. Он видел в ее глазах жажду понимания, потребность знать, с чем они имеют дело на самом деле. С чем он сам столкнулся лицом к лицу.       — Да, госпожа Хосими, — медленно ответил Рихтер, его голос стал почти шепотом. — Я встречался с тьмой. В тот самый день, когда встретил вас. Уже стемнело, и я услышал удивительный звук, звук, которого не слышал долгие годы. Звук разлома. Вы выпали из него, и я ринулся к вам. А про тьму… Она для каждого уникальна. Но я все еще не хочу вам рассказывать о ней. Поймите меня правильно, в этом месте можно жить и без этих знаний. Но то, что происходит ночью… Это для каждого индивидуально.       — Опять ты говоришь загадками, Рихтер, — вздохнула Мияби. — Но какой смысл тебе оберегать меня? Потеряв столько товарищей, прожив здесь так много времени… Ты нашел меня и почему-то решил спасти.       — Знаете, я бы предпочел сказать, что это вы «нашли» меня, — Рихтер отвернулся, глядя в горизонт. — Хватит. Мне самому тяжело представлять это явление, а тем более рассказывать вам о нем.       — Бэн говорил, что это «Смерть» и что она «повторяется», — задумчиво проговорила Мияби.       — Ну, ему виднее… — сухо ответил Рихтер, давая понять, что не хочет продолжать эту тему.

***

      Уже наступал полдень, когда Рихтер и Мияби, наконец, добрались до цели — подножия одного из сотен, казалось, совершенно одинаковых небоскребов, возвышавшихся над ними словно исполины. Однако именно этот небоскреб был особенным, его выдавало одно обстоятельство: у его основания стоял танк.       Эта машина казалась пришельцем из другого мира, неким артефактом забытой войны. Огромная, в два роста Мияби (если учесть ее уши), она возвышалась над ними, словно окаменевший зверь. Белый цвет, который, вероятно, когда-то должен был сливаться с общей архитектурой города, теперь выглядел зловеще в дневном свете, подчеркивая угловатые формы и мощные очертания брони.       Толстые траки, способные, казалось, проехать по любой местности, упирались в асфальт, словно готовые сорваться с места в любой момент. Длинное, мощное орудие угрожающе смотрело в небо, напоминая о силе, заключенной внутри этой стальной громадины.       Мияби замерла, зачарованная и немного испуганная. Она никогда раньше не видела ничего подобного.       — Это… что это? — прошептала она, не отрывая взгляда от машины.       Рихтер, как всегда немногословный, проходя мимо этого металлического белого зверя, небрежно бросил:       — Это танк. Он тут заглох, ничего особенного.       Рихтер бросил опечаленный взгляд в сторону башни танка. Остановился на мгновение, словно прощаясь или приветствуя старого друга. Его короткий ответ, «ничего особенного», прозвучал неискренне. Мияби заметила мимолетную грусть в его глазах, услышала легкую дрожь в голосе, но не придала этому должного значения, не стала углубляться в расспросы, позволив Рихтеру избежать внимания, которого он явно пытался избежать. Эта тема была болезненной для него, и она чувствовала это интуитивно.       Мияби остановилась перед массивным зданием, его стеклянный фасад, некогда зеркальный, теперь был покрыт паутиной трещин, отражая искажённые образы разрушенного города. Верхние этажи терялись в низко нависших облаках, придавая сооружению вид гигантского надгробия.       — Это какое-то предприятие? — спросила она, всматриваясь в темные проемы окон, где что-то мелькало — то ли тени, то ли отблески её воображения.       Рихтер, не отрывая взгляда от входа, медленно кивнул:       — Что-то вроде. В наше время здесь был энергетический комплекс и место дислокации роты обеспечения. — Его голос звучал отстранённо, будто он читал доклад давно минувших дней. — Под землёй — целый склад плутониевых аккумуляторов. Благо, во время бойни ни одна из сторон не решилась их уничтожить.       Он потянулся в карман и достал листок с зарисовками схемы здания.       — По моим расчётам, запаса энергии там хватит на сотни лет. Нам нужно лишь взять пару батарей и вернуться обратно              Когда они подошли ближе, Мияби увидела, что главный вход напоминал укреплённый пункт обороны. Баррикады из мешков с песком, давно сгнивших и просевших, образовывали полукруг перед дверями. Между ними торчали обломанные ежи из толстых металлических углов, опутанные белоснежной колючей проволокой — она сливалась с общим фоном, создавая почти невидимую паутину смерти. Мияби едва не задела её рукавом — проволока звонко зашелестела, словно предупреждая.       — Осторожнее, — прошипел Рихтер, указывая на едва заметные металлические пластины под ногами — старые растяжки, некоторые ещё на взводе.       Они медленно продвигались внутрь, минуя ящики с боеприпасами, покрытые толстым слоем белой пыли. На одном кто-то когда-то написал «Для последнего боя». Наблюдая эту картину, как шрам и тень ушедшего конфликта, Мияби понимала с какой решимостью были здесь люди.       Внутри царил полумрак. Лучи света, пробивающиеся через разбитые окна, выхватывали из темноты пустые огневые точки с застывшими пулемётами, медицинские носилки с оборудованием и разрисованные чем-то темным стены       Рихтер остановился у лифтовых шахт и включив фонарик, заглянул в черноту.       — Вниз только по лестнице. — Его фонарь выхватил из мрака кричащий череп, нарисованный на стене. Под ним надпись: «Они проснулись».       Где-то в глубине здания что-то звякнуло — металлический звук, слишком чёткий для случайного обрушения.       — Нам нужно торопиться, — Рихтер снял автомат с предохранителя, его голос стал жёстким. — Батареи на уровне B2. Входим, берём, уходим. Без лишних остановок.       Длинные коридоры здания тянулись перед ними, застывшие во внезапно прерванной повседневности. Рихтер шагал впереди, его фонарь выхватывал из полумрака призрачные следы прошлой жизни — белую кружку, стоящую на небольшом столике у стены, оставленную кем-то; аккуратно повешенный лабораторный халат, покрытый тонким слоем белой пыли; Бронежилеты с пустыни ранцами и открытую книгу, лежащую на столе с закладкой на середине.       — Я пришел сюда один, в это место через месяц после конфликта, — тихо сказал Рихтер, проводя пальцами по столешнице. — Тарелки все еще стояли на столах, столовые приборы были разбросано, но местами аккуратно разложены, будто люди просто ненадолго отлучились. На одной из белоснежной тарелок даже сохранились черные разводы говорившие о том, что кого-то выдернули со стола даже не успев помыть посуду.       Они прошли мимо рабочих кабинетов. В одном из них на столе стояла фотография в рамке — безликая семья в серо-белых тонах словно черно-белый призрак. Рядом лежали очки в тонкой металлической оправе, их белые стекла теперь покрылись трещинами.       В комнате отдыха был выключен телевизор, экран наполненый пылью говорил о том, что больше он не покажет кино и весь его вид лишь заполнял округу фантомным шипением. На диване лежала раскрытая газета, но чернил не было видно, просто белый лоскут бумаги. Рядом — забытая зажигалка и пачка сигарет с одной вынутой.       Самое странное, — прошептал Рихтер, поднимая с дивана белую зажигалку, — что здесь нет никаких следов паники.       Он покачал головой, разглядывая аккуратно составленные в углу швабры и ведро с давно испарившейся водой.       — Как будто в один момент все просто… перестали существовать.       Мияби замедлила шаг, когда в поле зрения попала единственная закрытая дверь. В этом царстве белой пустоты и пыли она казалась неестественно целой — белоснежная поверхность без единой царапины, матовая металлическая ручка, начищенная до зеркального блеска. Контраст с обшарпанными стенами был настолько разительным, что по спине девушки пробежал холодок. Замерев перед дверью, её дыхание стало поверхностным и частым. Внезапно она осознала, что вокруг воцарилась абсолютная тишина — даже их шаги перестали эхом отражаться от стен. Воздух у двери был плотнее и с каждым вдохом в лёгких оставалось ощущение тяжести. Она прочитала табличку несколько раз, будто не веря глазам. «Детская комната и уголок ожидания» — слова казались чужеродными в этом техногенном лабиринте. Что-то щелкнуло в подсознании — смутное ощущение, что надпись немного… подвижна. Буквы будто дышали, едва заметно пульсируя в такт ее учащенному сердцебиению.       Пальцы её руки начали непроизвольно тянуться к ручке, будто движимые собственной волей. В последний момент она заметила нечто, от чего кровь застыла в жилах — отражение в полированной поверхности ручки было не её. Там, в искажённом металлом зеркале, стоял ребёнок — бледный, с тёмными провалами вместо глаз, его губы растягивались в улыбке, демонстрируя слишком ровные, слишком белые зубы. Над головой, словно две большие кисти возвышались уши.       В ушах зазвучал неправильный смех — детский, но с визгливыми нотками, будто кто-то пытался имитировать веселье, не понимая его сути. В носу защекотал запах гари, металла, как от крови и жженого дерева. Ей был очень сильно знаком этот запах. По спине пробежали мурашки от внезапного понимания — за дверью кто-то притих, затаив дыхание в ожидании.       Её пальцы уже коснулись ручки, когда сильная рука вцепилась в запястье. Мияби резко повернулась и увидела взгляд Рихетра, который с тяжелым дыханием и облегчением, что успел остановить Мияби, смотрел на ручку двери. Его зеленые глаза были расширены от ужаса. Губы беззвучно шептали: «Нельзя», но звук будто поглощался той же невидимой преградой, что и шаги.       Рихтер медленно оттащил Мияби назад, и тогда она наконец услышала звук — тонкий, высокий плач, доносящийся как будто из очень далека, но одновременно прямо у неё в голове. Казалось, что это был её собственный плачь. Он стих только тогда, когда они отошли на безопасное расстояние, оставив за собой ту самую дверь — чистую, нетронутую, с аккуратной табличкой, которая теперь казалась самой страшной вещью в этом проклятом месте.       — Что это было?.. — проговорила Мияби не сводя взгляда с двери.       — В этом месте нельзя открывать двери. Никогда не знаешь, какой ужас может быть стабилизирован за ними. Иногда, лучше не стучаться в закрытые двери. — продолжая держать руку Мияби, проговорил Рихтер продолжая смотреть на дверь.       — Ты слышал этот голос?       — Нет, но я знаю о чем ты. Пойдем, нам следует торопиться, под землей мы не сможем знать наступила ли ночь или нет.

***

      Они подошли к лестнице, ведущей вниз. Рихтер глубоко вздохнул:       — Там, внизу, хранятся аккумуляторы. Я уже спускался за ними, но… — Его голос дрогнул, — там все по-другому. Как будто эта часть здания живет по другим законам. Вы готовы?       Голова Мияби освещенная слабым светом фонаря и с тенями на лице, четко кивнула на вопрос Рихтера. Собравшись с мыслями, Рихтер расправив плечи, пошел первым ведя за собой Мияби.       Медленно спускаясь по темной лестнице, освещенной лишь слабым лучом фонарика, Мияби ощущала, как реальность вокруг начинает размываться. Пространство казалось сюрреалистичным, словно они попали в лиминальное пространство, в промежуточное место между мирами, где царят тишина и ощущение надвигающейся опасности. Каждый шаг отдавался гулким эхом, усиливая чувство изоляции и нереальности происходящего. Темный коридор в моменте превращался в белоснежный луг освещенный фонарем. Казалось, что свет не естественен.       Спустившись на последний этаж, они оказались в гигантском подземном хранилище. Воздух здесь был другим — тяжелым, насыщенным запахом статики и старого металла.       Свет фонаря Рихтера растворялся в темноте, освещая лишь небольшой участок перед ними — серые бетонные плиты пола, покрытые тонким слоем белесой пыли, в которой четко отпечатались их следы.       Мияби замерла, пораженная масштабами помещения. Гулкое эхо их шагов возвращалось с запозданием, будто пространство было гораздо больше, чем казалось. В воздухе висела странная вибрация — едва уловимое гудение, исходящее откуда-то из глубины зала.       И тогда она увидела его — одинокую светящуюся точку вдалеке. Тусклую, едва различимую, но неоспоримо реальную. Мизинец Мияби непроизвольно дернулся, когда она подняла руку, указывая в темноту.       — Там… — ее голос потерялся в огромном пространстве, вернувшись к ним жутковатым шепотом с десятком посторонних обертонов.       Рихтер повернул голову, и свет фонаря скользнул по его профилю, подчеркивая глубокие тени под глазами.       — Фосфорная метка, — сказал он, и его слова повисли в воздухе, как дым. — Я оставил ее у аккумуляторов. В прошлый раз.       Он щелкнул выключателем фонаря, и в тот же миг далекий огонек ответил — вспыхнул чуть ярче, будто приветствуя их. Этот отклик был одновременно обнадеживающим и тревожащим.       Они начали движение вперед. С каждым шагом тьма вокруг сгущалась, словно живая субстанция. Фонарь теперь освещал лишь небольшой островок безопасности вокруг них — два метра в диаметре, за которым начиналось абсолютное «ничто».       Идя вдвоем по абсолютной тьме, Мияби ощущала в этом что-то жизненное, странным образом знакомое. Оказаться посреди «Нигде» в абсолютном «Ничто», освещая себе путь лишь тусклым светом фонарика, оставляя тьму за собой — это было словно отражение чего-то глубинного, скрытого внутри нее самой.       Казалось, будто этот мрак существовал не только вокруг, но и внутри нее, переплетаясь с ее мыслями, с ее страхами. Он был как чернильная река, в которой тонули все ее попытки забыть, все ее попытки убежать.       Ощущая себя в преисподней, она пыталась не думать о плохих событиях, о прошлом, о совершенных ею ошибках, но вся эта давящая атмосфера тьмы, ее безмолвное присутствие, заставляла возвращаться к ним снова и снова.       Мрак обволакивал, проникал в самую душу, нашептывая на ухо самые сокровенные страхи и сожаления. Каждый шаг, каждый вздох отдавал эхом, усиливая ощущение одиночества и безысходности. Она вспоминала лица тех, кого потеряла, слова, которые не успела сказать, моменты, которые не смогла изменить.       Тьма была не просто отсутствием света, она была чем-то осязаемым, плотным, живым, словно само зло воплотилось в этом пространстве. Она чувствовала, как тьма пытается проникнуть в ее разум, шепча о прошлом, о потерях, о боли. Порой ей казалось, что впереди мелькают силуэты — то ли тени, то ли призраки ее воспоминаний, зовущие ее глубже, туда, где уже не будет пути назад.       Она старалась сосредоточиться на Рихтере, на слабом луче света, который они несли с собой. Его присутствие было якорем, единственным напоминанием о том, что она не совсем одна. Но даже его уверенные шаги, даже его спокойное дыхание не могли полностью развеять ощущение, что они — всего лишь крошечные огоньки в бескрайнем океане мрака.       Тьма была слишком сильна, слишком коварна. Она напоминала ей о том, что нельзя убежать от самого себя, нельзя спрятаться от своих ошибок, нельзя забыть о том, что уже произошло.       И тогда, в этой бездне, где не было ни времени, ни пространства, ей оставалось лишь принять это. Остановиться. Сделать глубокий вдох. Посмотреть в лицо своим демонам.       Лишь одинокий теплый свет в той тьме давал ей маленькую надежду, что даже в любой большой проблеме есть её маленькое решение.       Дойдя до одинокого столба, окутанного теплым, мягким свечением, Рихтер направил луч фонаря на несколько аккумуляторов, лежавших перед ними. Небольшие, толстые белые пластины, покрытые различными гравировками и маркировками, словно ждали своего часа. Их поверхность была холодной на ощупь, но в свете фонаря мерцали едва заметными узорами — следами древних технологий или, быть может, чьей-то забытой цивилизации.       Рихтер снял ранец и с гулким эхом бросил его на пол. Звук отозвался в пустоте, будто подчеркивая, насколько они здесь одни. Он наклонился, взял один из аккумуляторов и поднес его к свету, поворачивая в руках с привычной осторожностью. Его пальцы скользнули по гравировкам, будто считывая невидимую информацию, а в глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли понимание, то ли тревога.       Спустя мгновение он бросил аккумулятор в ранец, и металлический лязг снова разорвал тишину. Затем его взгляд скользнул к Мияби, задержавшись на ней чуть дольше, чем нужно. Казалось, он хотел что-то сказать — может, предупредить, может, признаться. Но губы его лишь слегка дрогнули, прежде чем он резко отвернулся, словно передумав делиться своими мыслями.       — Вас что-то беспокоит здесь, госпожа Хосими? — не поворачивая взгляда, спросил Рихтер. Его голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, но в нем угадывалась натянутая осторожность, словно он взвешивал каждое слово.       Мияби слегка вздрогнула. Она не ожидала, что он заметит её тревогу — или, быть может, сам вопрос был попыткой отвлечь её от чего-то более важного.       — Этот свет… — медленно начала она, вглядываясь в мягкое сияние столба. — Он неестественный. Как будто… притягивает.       Рихтер на секунду замер, его пальцы чуть сильнее сжали очередной аккумулятор.       — Да, — наконец ответил он, всё так же не глядя на неё. — Это остаточное излучение. От старых систем.       Но что-то в его тоне звучало… уклончиво.       Мияби почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она огляделась: тьма вокруг них, казалось, сгущалась, а свет столба теперь выглядел почти обманчивым — тёплым, но в то же время чужим.       — Рихтер, — тихо сказала она смотря в тьму, — мы должны уходить отсюда.       — Уже, уже!       Он схватил следующий аккумулятор, осмотрел его с той же методичной тщательностью, будто искал скрытый изъян, и резко сунул в ранец. Его движения стали чуть резче, будто он торопился — или пытался заглушить что-то, что его беспокоило. Мияби наблюдала за ним, чувствуя, как между ними нарастает невысказанное напряжение. Воздух вокруг столба казался гуще, и даже мягкое свечение теперь выглядело тревожным, будто предупреждающим.       Окончив сборы, Рихтер поднялся на ноги — и вдруг его взгляд рухнул в тьму перед ним. Глаза расширились, зрачки резко сузились, будто он увидел «что-то», чего не могла разглядеть Мияби. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а дыхание на мгновение остановилось, словно перед ним стояла не пустота, а «кто-то». Но перед ним никого не было. — Рихтер? — осторожно позвала Мияби, чувствуя, как холодная тревога сжимает ей горло.       Он вздрогнул, словно резко вернувшись в реальность.       — А? Что? — голос его звучал глухо, будто он только что вынырнул из глубокой воды. Он медленно моргнул, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пелену.       — Ты… Ты что-то увидел? — Мияби бросила взгляд в темноту, но там по-прежнему не было ничего, кроме бесконечного мрака.       Рихтер на секунду задержал взгляд на пустоте перед собой, затем резко отвернулся, натянуто поправив ремень ранца.       — Нет. Просто… усталость.       Но он лгал. Она чувствовала это.

***

      Выбравшись из комплекса, Мияби и Рихтер остановились на мгновение, чтобы перевести дух. Холодный воздух ударил в лицо, резкий контраст после спёртой атмосферы подземелий. Мияби вдохнула полной грудью — воздух пах металлом, пылью и чем-то неуловимо горьким, словно пепел давно погасших пожаров. Белоснежный город перед ними уже окрашивался в синие оттенки — солнце кренилось к горизонту, растягивая длинные тени от разрушенных зданий. Скоро ночь.       Последние лучи солнца преломлялись в уцелевших стеклах высоток, создавая призрачные блики на пустынных улицах. Где-то вдалеке скрипела незакреплённая металлическая панель, ритмично постукивая на ветру. Мияби взглянула на Рихтера. Его лицо, освещённое последними лучами, казалось вырезанным из камня — жёстким, непроницаемым. Но в глазах всё ещё стояло то странное напряжение, что она заметила под землёй. Капля пота скатилась по его виску, оставив мокрый след на запылённой коже.       — Мы успеем, — пробормотал он, больше для себя, чем для неё, и потянул ремень ранца туже.       Кожаный ремень скрипнул, а содержимое ранца глухо позвякивало — те самые таинственные аккумуляторы, ради которых они спускались в подземелье.       Глухие, заброшенные улицы, казалось, наполнились гулким эхом топота двух путников. Мияби и Рихтер легкими перебежками, словно тени, двигались к убежищу. Их тени, вытягиваясь на асфальте, то сливались в одну, то снова разделялись, будто танцуя странный танец. Путь назад уже казался для Мияби привычным, каждая выбоина на дороге, каждый полуразрушенный дом, каждый поворот — все было знакомо. Она машинально отмечала ориентиры: треснувшая витрина бывшего цветочного магазина с пустыми горшками за стеклом, покосившийся почтовый ящик с выцветшими цифрами, перекрёсток с разметкой, почти стёртой временем. И от этого на душе становилось немного спокойнее, словно возвращение домой в детстве после долгого дня.       Продолжая бежать, они пробегали мимо разваленной часовни. Каменные ступени, ведущие внутрь, были усыпаны осколками витражного стекла, которое даже сейчас, в сумерках, отсвечивало тусклыми цветными бликами. Мияби невольно обратила внимание на того самого ангела на входе — его изваянная улыбка казалась теперь скорее скорбной, а каменная рука, казалось, все так же указывала на нее, а затем на возвышающуюся вдалеке высотку. Ветер завывал в пустых глазницах часовни, создавая жутковатую мелодию. Холод пробежал по спине, и она ускорила шаг, стараясь отогнать неясное чувство тревоги.       Они оббегали руины города, остовы зданий, зияющие черными провалами окон, словно слепыми глазами. Сломанные рекламные щиты, раскачивающиеся на ветру, шептали забытые названия — призраки прошлого, ещё не до конца отпустившие этот мир. В одном из дворов скрипели качели, будто невидимый ребёнок продолжал кататься на них даже после конца всего. Под ногами хрустело стекло и осколки бетона, каждый звук отдавался гулким эхом в пустых улицах, нарушая давящую тишину.       Но вот, наконец, впереди замаячили знакомые очертания — облупившаяся синяя вывеска старой аптеки, заваленный кирпичами переулок, а за ним — их убежище. Окна на высоком этаже уцелевшего здания были освещены тёплым желтоватый свет — Бэн ждал их возвращения. Ощущение близости дома заставляло прибавить шаг, преодолевая последние метры, отделяющие их от безопасности. Мияби уже представляла, как сбросит свою куртку, как упадёт на кровать, как вдохнёт знакомый запах дома… Ещё немного — и они смогут наконец перевести дух.              Открыв дверь дома, Рихтер вошел первым, придерживая ее для Мияби. Пропустив девушку, он с облегчением сбросил портфель и свой автомат, прислонив его к стене. Мияби скинула с себя куртку, развязала галстук на шее и бросила его на пол, пытаясь перевести дух. Воздух в доме был спертым, пахло пылью и старыми книгами, но это был их воздух, их пространство, их безопасность. Рихтер и Мияби молчали, каждый погруженный в свои мысли, они хотели говорить и молчать одновременно, ситуация казалась комичной и неловкой.       Внезапно из комнаты Рихтера, словно чертик из табакерки, вылез Бэн, который вновь с недовольным выражением глаз на цифровом экране, начал ругаться.       — Чет вы зачастили с выходами… Вас что кто-то укусил? Рихтер?.. Ушастая, ты его укусила чтоли, с какого черта он уже третий раз вылезает из убежки с тобой?       — Бэн, помолчи, — выдыхая, спокойно ответил Рихтер, игнорируя подколки Бэна. — Ты все подготовил?       — Да, все готово, мальчик мой! Аккумы притащили? — взгляд Бэна начал перекатываться с Рихтера на Мияби и обратно на Рихтера, в его цифровых глазах читалось явное любопытство и какое-то цифровое подозрение.       — Да, иди подключай, — махнув рукой на ранец, Рихтер показал Бэну, где лежат аккумуляторы. — Госпожа Хосими?       — Да?.. — посмотрела на Рихтера Мияби, удивленная его обращением.       — У нас с Бэном для вас небольшой подарок, совсем крошечный, но думаю, что он вам понравится.       Мияби тихонько усмехнулась, почувствовав тепло на душе, и увидела, как Бэн, подхватив один из аккумуляторов, подковылял к какой-то связке шнуров, что шли от двери комнаты Мияби. Девушка помнила, что до этого момента никаких шнуров в ее комнате не было. Любопытство росло с каждой секундой.       Бэн, подсоединив шнуры к аккумуляторам, торжественно проговорил лишь фразу:       — Да будет свет!       И в этот момент вся комната, в которой жила Мияби, осветилась десятками маленьких диодов. За время их отсутствия Бэн, словно заботливый домовой, притащил гирлянду и аккуратно развесил ее по комнате, ждал лишь, когда Рихтер принесет аккумуляторы специально для этой гирлянды.       Медленно зайдя в комнату, Мияби не могла скрыть удивления и шока. Её челюсть сжалась в зубах и затряслась от переполнявших ее эмоций. Она медленно провела рукой по маленьким лампочкам, словно по светлячкам посреди ночного зеленого поля. Впервые за долгое время она почувствовала умиротворение, такое спокойствие, которого не было до этого в этом месте. На один миг она забыла, что попала в этот ужасный мир, забыла о войне и о том, что их ждет в будущем.       Пройдя в середину комнаты, она повернулась ко входу, где в проеме стояли Рихтер и Бэн. Рихтер с легкой ухмылкой наблюдал за удивленной Мияби, на глазах которой блестели слезы то ли от счастья, то ли от удивления, то ли от осознания того, что она вспомнила эмоции, которых лишилась в этом месте. В голове промелькнули много моментов, как из прошлой жизни, так и за время их нахождения здесь. Все темные ночи, все те слезы, пролитые в бесцветный потолок, озаряемый лишь холодным лунным светом, теперь освещены теплым, мягким светом. Светом той самой надежды, которой так сильно не хватало Мияби здесь. Это был тот самый маленький, теплый огонек посреди всей этой кромешной тьмы, который согревал душу и дарил веру в лучшее. Слезы радости скатились по щекам Мияби, и она, не в силах больше сдерживать свои чувства. Бэн, наблюдая за этой сценой, тихонько проворчал что-то про сопливые драмы и закатил свои цифровые глаза, но в глубине его программного кода, наверняка, зародилось что-то похожее на тепло и заботу.       Рихтер, поняв, что девушку следует оставить одну, не церемонясь, пнул Бэна в главную комнату и провожая взглядом Мияби. Закрыл дверь в комнату.       

***

      На протяжении ночи Мияби лежала на кровати и всматривалась в потолок, который был освещен тусклым, теплым светом гирлянды. Очередная ночь в череде уже сбившихся со счета дней оставляла Мияби пищу для раздумий. Она вытянула перед собой руку и потянулась ею к потолку, словно пытаясь дотронуться до звезд. Пальцем она рисовала узоры в воздухе, не касаясь потолка, создавая в своем воображении целые миры, освещенные тем же теплым светом, что лился сверху. Всплеск теплых и позитивных эмоций не позволял ей уснуть. Радость переполняла ее, не давая закрыть глаза и погрузиться в сон. Хоть она и понимала, что весь дом уже спит, тишина окутала все вокруг. Бэн не ходил по комнате и не ворчал, а шум телевизора затих, закончив показывать очередную кассету с фильмом. Тишина была обманчивой, в ней слышались отголоски прошлого, тени страхов и сомнений, но теплый свет гирлянды рассеивал их, отгоняя тьму и даря надежду.       Мияби закрыла глаза, позволяя теплу разлиться по всему телу, расслабляя каждый мускул. В голове всплывали обрывки воспоминаний, светлые моменты из прошлой жизни, лица близких людей.       Засыпая, Мияби впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности, словно маленькая девочка, укрытая теплым одеялом в своей уютной кровати. И в этот момент она знала, что все будет хорошо. Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, но когда-нибудь все обязательно наладится. Ведь пока есть свет, есть и надежда. Пр! одолж&ение сле?; %ду№;""ет…?

П/Р/О/С/Н/И/С/Ь

      Посреди ночи, Мияби открыла глаза, тьма словно удар упала прямо с потолка и она увидела, что свет гирлянд был выключен. Она была удивлена, почему она так резко проснулась посреди ночи и она чувствовала ужасных холод в руках и ногах, она будто замерзала, но не снаружи, а изнутри. Вдруг, Мияби услышала скрип двери в её комнату, она открылась. Медленно повернув голову, ожидая, что в комнату зашел Бэн, не постучавшись, но то, что она увидела, заставило её содрогнуться, а кровь застыть в жилах. Свет на мгновение моргнул, и Мияби показалось, что конец её жизни близок как никогда. Остекленевший взгляд алых глазниц отражал темный силуэт девушки-тирена, что стояла прямо перед ней, в паре шагов от неё. В один миг свет моргнул, и на белых стенах вспыхнули брызги алой крови, которые в тот же миг исчезли, как только Мияби моргнула. Её начало трясти, пока она смотрела, как силуэт медленно пожирает её своим взглядом. Ей захотелось кричать, но её лицо онемело, словно подчинилось молчанию силуэта. Ей хотелось двигаться, но тело не слушалось её. В один момент силуэт медленно развернулся и направился в главную комнату.       Мияби, увидев, как на мгновение силуэт пропал, она вновь смогла почувствовать свое тело, но ужасающее чувство тревоги не покидало ее. Она, тяжело дыша, почувствовала, что полна решимости. Но почему при виде силуэта появилась кровь на стене, которой теперь нету? Неужели им всем угрожает опасность?       Мияби, медленно поднявшись с кровати, видя все так же открытую дверь, поняла, что это был вовсе не кошмар, это была реальность. Медленно выйдя в главную комнату, она увидела включенный телевизор, который давал лишь белый шум из-за того, что Рихтер забыл его выключить. Она увидела, что входная дверь была открыта нараспашку, но ни Бэна, ни Рихтера нигде не было. Дверь в комнату Рихтера была закрыта, и она медленно решила подойти к ней, чтобы разбудить его, но как только она начала обходить телевизор, как вдруг в нем заиграла кассета. Та самая кассета, которую Рихтер часто пересматривал, разбирая на детали, и та, что отпугивала Мияби, всегда заедала и показывала лишь обрывки кадров с искаженными видами, но в этот раз она заработала как надо, создавая еще большую нереалистичность происходящего. Ее картинка стала четкой, показывая оранжевые пейзажи моря, омывающего берега из темной гальки, а поверх были вставки каких-то слов на давно забытом языке. Язык, который она помнила лишь по рассказам родителей. В горле пересохло, а по спине пробежал ледяной пот. Этот язык… он был связан с кошмарами, которые она так долго пыталась забыть.       — When i was fifteen…

…the thought of an apocalypse never troubled me.

      Лязг двери прокатился по квартире, как выстрел, заставил Мияби вздрогнуть. Она медленно обернулась, уже зная, что увидит.       Оно стояло там.       Абсолютно черный силуэт, поглощающий свет, замер на мгновение в дверном проеме, его контуры дрожали, словно колеблясь между мирами. А взгляд, брошенный в эту бездну, терялся в бесконечности, будто пространство за ним было не просто тьмой, а разрывом самой реальности. Когда телевизор снова захлебнулся белым шумом, а перед глазами поплыли черные пятна, на месте силуэта уже никого не было, лишь тяжелый запах старой крови и металла повис в воздухе, заставляя сердце биться чаще.       Собрав все мысли в кулак, Мияби принимает роковое решение — выйти из убежища ночью, чтобы раз и навсегда распутать историю этого силуэта и Рихтера, чьи странные поступки в последнее время не давали ей покоя. Ступив в ночной коридор, Мияби медленно закрыла за собой дверь, надеясь, что Рихтер и Бэн остались внутри и им ничего не угрожает, хотя в глубине души сомнения грызли ее — слишком уж подозрительно они себя вели в последние дни.       Посмотрев в один край коридора, она лишь видела кромешную тьму, и лишь конец коридора слабо освещался лунным светом, пробивающимся через разбитое окно на лестничной клетке. Посмотрев в другой край, она увидела тень, стоящую на фоне лунного света — тот самый силуэт, который теперь казался более осязаемым, чем когда-либо. Мияби поняла, что силуэт зовет ее, просит следовать за ним, и хотя каждая клеточка ее тела кричала об опасности, любопытство и необходимость узнать правду оказались сильнее.       Не раздумывая, аккуратным шагом она начала двигаться к тени, но та внезапно ускользнула вниз по лестнице, оставив после себя лишь легкую дрожь в воздухе и ощущение чужого присутствия. Спускаясь вниз, Мияби чувствовала страшную тревогу, вызванную не столько самой ситуацией, сколько тем, что она впервые выходит за территорию убежища ночью — с самого начала ее пребывания здесь Бэн и Рихтер ограждали ее от таких выходок, твердили, что ночь в городе принадлежит не им, а чему-то другому. Теперь все границы были размыты, и когда Мияби спустилась на первый этаж, перед ней открылся вид на ночные улицы этого проклятого города — пустынные, застывшие во времени, с разбитыми витринами и покосившимися фонарями, которые давно не работали.       Сделав один маленький шаг, она почувствовала, как луна осветила ее ногу, еще шаг — и в холодном свете отчетливо проступили контуры ее лисьих ушей, единственное, что казалось живым в этом мертвом месте. Оглядываясь по сторонам в поисках ориентира, Мияби вдруг заметила посреди дороги, на разрушенной бронемашине, одинокий теплый огонек — точно такой же, который она видела в производственном комплексе, тот самый, что появлялся перед странными событиями. Огонек мерцал, словно подмигивая ей, приглашая подойти ближе, и хотя разум твердил, что это ловушка, ноги сами понесли ее вперед — к разгадке, к правде, к тому, что так тщательно скрывали от нее все это время.       Медленно идя по ночным улицам, Мияби слышала лишь тишину. Но это была не просто тишина, а давящая, зловещее молчание, в котором каждый шорох казался намного сильнее и громче, чем днем. Словно в этом мертвом городе все было усилено, чтобы довести ее до безумия. Теплый ветер с моря, нагретый за целый день раскаленным солнцем, обдувал ее уши, не принося облегчения, а лишь усиливая чувство нереальности происходящего.       Она медленно шла к свечению, которое, казалось, ускользало от неё, словно одинокий светлячок, потерянный в поле. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто вязли в невидимом болоте, а воздух становился всё гуще, пропитывая лёгкие тяжёлой влагой. Чем ближе подходила, тем сильнее ощущала, как что-то незримое водит её за руку, ведёт к развязке, которую она не готова была принять. Но остановиться уже не могла — тревога за Рихтера и Бэна грызла изнутри острее любого страха.       Разрушенные здания по сторонам корчились в лунном свете, их тени складывались в гримасы — вот застывшая маска боли, там оскал безумия, чуть дальше беззвучный хохот. Город дышал ей в спину тёплым, затхлым воздухом, шепча обломками стекла под ногами: «Ты не первая. Не последняя». Каждый осколок под её ботинками казался чьей-то несбывшейся надеждой.       И вдруг — неожиданная полоса порядка среди хаоса. Участок дороги, начисто лишённый мусора, будто вычищенный чьей-то настойчивой рукой. По краям громоздились обломки, словно зрители на арене, а сама дорога уходила в пульсирующий туман. Он стелился по земле живыми клубами, переливаясь в лунном свете неестественным перламутром. Воздух здесь пах чем-то металлическим — будто перед грозой, которая никогда не придёт.       И там, в эпицентре этого безупречного круга разрушения, стоял Он. Силуэт девушки-тирена замер над ножнами Бесхвоста, которые лежали на асфальте, будто только что выпали из её рук. Всё замкнулось. Круг сомкнулся.       Она поняла ещё до того, как силуэт двинулся — это место её первого падения. Место, где началось всё.       Время споткнулось. Одно мгновение — ножны лежат на земле. Моргнула — и они уже в руке у силуэта, который теперь стоял в метре от неё. Беззвучно. Бездыханно. Пустая тьма на месте лица втягивали в себя свет, а темные, как шум пальцы сжимали ножны с неестественной нежностью.       Когда холодные пальцы коснулись её ладоней, передавая Бесхвоста, Мияби увидела вспышку — падающее тело, окровавленные руки, чей-то крик, и тень, её тень, которая отделяется и уходит в ночь одна.       Она увидела себя со стороны. Лежавшую, потерявшую сознание и потерявшую любую надежду. Она увидела, как Бэн и Рихтер подбегали к ней, подхватывая её под плечи и утаскивая от опасностей. Мияби все это увидела, все это чувствовала.       Охотница каверн медленно взяла ножны в руки, не сводя глаз с абсолютной тьмы, некогда бывшей человеком. Таким же, как она. Сердце девушки бешено колотилось, но она старалась держаться. Она понимала, что слезы кончились и пора было посмотреть любой правде в глаза. Отводя руки к себе, она увидела, что руки силуэта теперь пусты и начинали опускаться. В один миг силуэт вновь оказался посреди дороги, словно отступая, давая ей пространство.       — Мияби!

      — Шеф!

— Госпожа Хосими!

      — Охотница каверн!

— Спасительница Нью-Эриду

      Тысячи голосов внезапно зазвучали из тумана. Хор отчаяния и надежды, зовущий ее по имени. И вдруг силуэт медленно вошел в туман, словно растворяясь в нем. Мияби, вздрагивая при каждом её упоминании, хотела пойти следом, но вдруг она остановилась. Её ноги покосились, а руки задрожали, прижимая к себе ножны меча. Сквозь дребезжащие зрачки, в моменте наполняющиеся слезами, которые как кристаллы отражали свет луны, она проговорила лишь одно слово от увиденного, что было перед ней.

      — Мама…

      Из тумана начали выходить люди, самые обыкновенные гражданские, которые никак не обращали внимания на хаос вокруг. Их лица были пустыми, но глаза, устремленные на Мияби, горели каким-то безумным огнем. Они смотрели строго на неё, используя разные выражения лица, но постоянно восклицая её имя. Среди этих людей были старые знакомые, бывшие сослуживцы, незнакомые люди, даже тех, кого она видела впервые. Всех их объединяло одно. Они все были мертвы.       Среди толпы на встречу Мияби шла женщина тирен-лисица, в традиционном одеянии, что было символом семьи Хосими. Это была её мать, тот самый человек, которого она лишь помнила по обрывкам воспоминаний и вспышкам гнева из детства. Лицо ее было печальным, но в глазах читалась любовь и тоска. Челюсть Мияби тряслась, а по щекам текли слезы. Сотни, может тысячи людей шли к ней навстречу. Старики, молодые, дети. Все шли в один ряд в направлении Мияби, словно армия теней из её прошлого.       «Мертвые встанут в один ряд с живыми» — вспомнились слова Бэна, сказанные как-то вскользь, словно шутка. Теперь они звучали зловещим пророчеством.       «То, что происходит ночью, не может быть объяснено. Оно для каждого индивидуально» — резко вспомнились слова Рихтера. И теперь она понимала, что он имел в виду.       Мияби считала и верила, что была готова к противостоянию с любым противником. Но лишь один противник мог её победить. Противник, которого она не ожидала встретить. Противник, о существовании которого она даже не знала. Она встретила сама себя, свои страхи, свою вину.       В один момент, словно разразившись грозой, все люди превратились в эфириалов, вытягивая свои когтистые руки к ней, но такой облик продержался лишь мгновение. Доказывая тот факт, что все эти люди были обращены эфиром, и она не смогла их спасти.       Не сводя из глаз вид родной матери, Мияби не знала, что делать, она хотела бросить все в этом мире, лишь бы оказаться в объятиях родного человека. Какое решение она могла принять перед этим кошмаром из прошлого?       Еще мгновение, и люди вновь стали эфириалами. Их лица исказились в ужасающие гримасы, зубы вытянулись в острые клыки, а глаза налились черной злобой. Она увидела тот самый вид матери, который увидела в последний раз. Тот день. Падение старой столицы. Зараженная эфиром тиран-лисица. Убийство. Гнев. Боль. Вина. В этот момент она поняла, что все эти люди… или же, эфириалы… это все те, кого она убила за всю свою службу. Все те противники, что вставали на её пути, были когда-то обычными людьми, такими же, как она. У них были семьи, мечты, надежды. И она лишила их всего этого.

Она встретилась с правдой. С той мыслью, которую она постоянно прятала за лицом подготовленного к испытаниям человека, срываясь на тренировках и заливая горе спиртным. С тем, что она — машина для убийства, созданная для уничтожения врагов, неважно, кто они на самом деле.

      Тьма, о которой так часто говорили Бэн и Рихтер. Для Мияби оказалась ею самой. И она действительно не должна была узнать природу этой тьмы, ведь сейчас она словно змея, поедающая свой же хвост, пожирающая саму себя изнутри. Круг замкнулся, и выхода из него нет.       Мияби пала на колени, сжимая ножны Бесхвоста в руках, прижимая их к груди. Она пыталась спрятать взгляд, не видя происходящего, однако даже сквозь закрытые глаза она все видела. Тьма это было больше чем «ничто», это было её состояние. Мияби была тьмой для кого-то.       Вновь, как в первые дни, слезы текли ручьем. Ей казалось, что вот-вот все закончится. Просто нужно немного потерпеть. В глубине души она винила себя, но за что? Она сама не могла дать ответ на это, но чувство бесконечной вины так резко ударило по ней, что она не смогла держаться на ногах. Она лишь ждала, когда толпа дойдет до неё и совершит что-то нечеловеческое. Она уже хотела, чтобы кто-то остановил её страдания, чтобы кто-то просто пустил ей пулю в лоб и прекратил эти странствия в подсознании.       Но вдруг, один голос она восприняла, как надежду. Лишь пара звуков, способные заставить открыть её глаза.       — Госпожа Хосими! Пригнитесь!       Как вдруг, раздается ошеломляющий взрыв в небе, и сквозь пелену тьмы перед глазами Мияби освещается вся поверхность дороги впереди. Она оборачивается назад и видит, как на разрушенной бронемашине стоял Рихтер с осветительной шашкой в руках. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, было искажено тревогой и решимостью.       — Рихтер! — закричала Мияби, не зная, какую из всех эмоций показать ему навстречу. Радость? Облегчение? Стыд?       Рихтер бросил использованную ракетницу и побежал к Мияби, резко схватив её руками и прижав к себе, обнимая. Охотница каверн от такого момента растрогалась еще больше и, уткнувшись в плечо Рихтера, она лила слезы в его плечо, содрогаясь от рыданий.       — Я никого не хотела убивать… Я никого не хотела убивать, Рихтер!..       Мияби кричала эти фразы, осознавая всю ту боль, что она причиняла людям. Да, её намерения и цели были благородными и чистыми, однако цена за все деяния была сокрушительной. Рихтер, поднимая взгляд вперед и не видя абсолютно никого, сжал скулы и сам был готов пустить пару слез. Он знал, что это такое — жить с грузом вины, нести ответственность за смерти других.       — Я никого не хотела убивать…       — Никто не хотел, Мияби, никто, — прижав к себе Мияби, похлопав по плечу, сдерживая слезы, проговорил Рихтер. — Нам пора уходить… Идем!       — Рихтер, Ушастая! — послышался крик Бэна, доносящийся откуда-то из темноты. Он, как всегда, был вовремя. — Я тут устроил небольшое световое шоу, так что бегом отсюда, пока у меня аккумы не сели!       Мияби и Рихтер, приподнявшись, начали медленно уходить с дороги. Рихтер крепко держал ее за руку, не давая ей упасть и потеряться в ночи. Бэн, словно безумный пиротехник, начал безрассудно разбрасывать светошумовые гранаты по сторонам, создавая ослепительные световые вспышки посреди мертвого города, отгоняя кошмары и освещая им путь к спасению.       Продвигаясь к убежищу, Рихтер внезапно остановился, резко дернув Мияби за собой. Сквозь кромешную тьму, пробиваемую лишь редкими вспышками света от гранат Бэна, он увидел, как им навстречу бежит целое отделение солдат ОБСИДИАНА, облаченных в черную броню и вооруженных до зубов. Их движения были быстрыми и скоординированными, а лица скрыты под непроницаемыми шлемами. Явно с агрессивными целями.       Не растерявшись, он вскинул автомат и начал вести прицельный огонь, снимая одного солдата за другим. Его движения были отточены до автоматизма, каждое действие выверено и точно. Он стрелял, чтобы убить, чтобы защитить Мияби и Бэна. Чтобы выжить.       Бэн, увидев, что Рихтер ведет стрельбу в одном из направлений, мгновенно сориентировался. Не тратя времени на вопросы, он швырнул в ту сторону светошумовую гранату. Взрыв ослепительного света и оглушительного грохота на мгновение осветил всю территорию, просто стерев солдат ОБСИДИАНА, как страшный сон.       Вбегая в здание, Рихтер, напоследок, выстрелил осветительный снаряд над головой. Ракета, с шипением вырвавшись из ствола гранатомета, взмыла в небо и, достигнув пика, взорвалась ярким, ослепительным светом. На мгновение вся территория вокруг здания осветилась, отгоняя тени и выявляя все скрытые угрозы. Это был своего рода барьер, преграда, которая должна была не подпустить всех тех, «кого так они боятся»       Забежав в убежище, Рихтер, тяжело дыша, отдал четкий приказ: — Бэн, растяжки! По периметру, со светошумовыми. Не скупись!       Бэн, не задавая лишних вопросов, принялся за работу, сноровисто расставляя ловушки по всем нижним этажам убежища. Он понимал, что сейчас каждая секунда на счету, и что от их бдительности зависит их выживание.       Рихтер, тем временем, осторожно подвел Мияби к креслу и усадил ее. Ее лицо было бледным, а глаза затуманены. Он знал, что она пережила сильный стресс, и ей необходим отдых. Без лишних слов он достал из аптечки инъектор и незамедлительно ввел в руку Мияби дозу сильного обезболивающего, от которого она должна была уснуть и хоть немного прийти в себя.

***

      Спустя время наступила тишина. Напряженная, гнетущая тишина, которая давила на уши и не давала расслабиться. Рихтер, стоя у окна, вновь вытянул сигнальный пистолет и выстрелил им в небо. Яркая вспышка света на мгновение озарила окрестности, отгоняя тьму и вселяя слабую надежду на то, что теперь все вновь безопасно. Хотя в душе он понимал, что это лишь иллюзия безопасности.       Уложив Мияби на её кровать и вновь включив гирлянды, создающие иллюзию уюта и тепла, Рихтер и Бэн сели друг напротив друга в зале. Монотонная тишина и взгляды друг на друга старых товарищей, уставших, измученных, но не сломленных. Каждый из них не мог объяснить, что произошло в последние несколько часов. Слишком многое произошло, слишком многое открылось, и им предстояло пережить это вместе. Несколько минут они молча всматривались друг в друга, пытаясь найти ответы на вопросы, которые терзали их души. Наконец, Бэн, не выдержав гнетущей тишины, решился сделать первый шаг.       — Ну, теперь она все узнала, — пожал плечами Бэн, разводя руками в стороны. — С этим уже ничего не поделать.       Рихтер опустил взгляд, закрывая лицо руками и стягивая его вниз. Он чувствовал себя виноватым, словно это он был причиной произошедшего.       — Как мы это допустили? — махнув кулаком в сердцах, спросил Рихтер, сжимая челюсти.       — А чего ты так реагируешь-то? Рано или поздно это должно было произойти, ты же это понимал с самого первого дня. Никто из нас не мог представить, что она могла увидеть. Такой человек, как Хосими Мияби, «Охотница каверн», ты представь, сколько жертв на её счету. Ты хоть можешь представить, что она видела? — с сочувствием произнес Бэн, опуская плечи.       — Она не должна была этого всего увидеть, — глухо проговорил Рихтер, не поднимая глаз. — Она же теперь сломлена. Твердила о том, что она никого не хотела убивать. Прямо как я, когда остался абсолютно один в этом городе. Вспомнил все те моменты, когда был сломлен.       Рихтер посмотрел на темный экран телевизора, словно видя в нем отражение своей собственной души.       — После того момента я пообещал, что не позволю Лидии пережить весь ужас, происходящий здесь. Каждый раз, когда я её вижу, мне хочется лишить её всех этих мучений, избавить её от этого кошмара.       — Заслуживает ли Мияби этих мучений? — тихо спросил Бэн, нарушая тягостное молчание. Его вопрос прозвучал как выстрел, поразивший Рихтера в самое сердце.       Лицо Рихтера помрачнело, держа взгляд опущенным. В один момент он настолько сильно задумался, что казалось, будто он повис в воздухе, словно его воля покинула тело. Резко дернувшись с места, Рихтер стремительно подошел к шкафу и, распахнув дверцы, выхватил с полки заряженный пистолет. В его лице была глухая решимость, холодная и пугающая. Казалось, что он оглох на мгновение и ничего не слышал, кроме одной фразы, эхом отзывающейся в его голове:

«Заслуживает ли?»

      Выбив плечом дверь в комнату Мияби, он врывается в неё с наставленным на неё пистолетом. Он видит спящую на боку девушку, которая переживает один из самых трудных периодов жизни. Она встретилась сама с собой в виде её же поступков, и теперь, сломленная, она беззащитно лежит перед ним. Наведя пистолет прямо в голову Мияби, Рихтер без колебаний взводит затвор и уже держит палец на курке.       В один миг вся его жизнь вернется к той точке, когда Мияби не было в этом городе. Все вернется в ту стабильную пустоту, в вечное ожидание чего-либо. Во время смирения. Все эти мысли помогали Рихтеру продолжать держать его товарища на прицеле…

«Держать товарища на прицеле…»

      Владимир. Маркус. Лидия — Рихтер дернулся, вспоминая лица погибших товарищей. Вспышки воспоминаний, танк у комплекса, собор, пляж. Сплошное насилие преследовало его. Даже оказавшись абсолютно одним в этом городе, считая, что он больше не встретится с насилием, избегая тьмы, дабы не встретиться со своими страхами, город вновь привел его в момент, когда он вновь может совершить очередное убийство, которого он так давно не совершал.       Повернув взгляд к окну, он увидел то высотное здание с алым грозовым туманом на вершине. Он помнил, что Мияби считала, что там находится выход отсюда, что это может быть портал в другой мир, где нет боли и страданий. И в этот момент он осознал, что есть еще выход, что можно еще решить её проблему, что можно спасти хотя бы её. Спасти Мияби. Последовать по её плану. Рихтер начал опускать пистолет.       — Живите, госпожа Хосими. Вы должны жить, — прошептал Рихтер, словно обращаясь к самому себе, пытаясь убедить себя в правильности принятого решения.       Медленно опустив пистолет, Рихтер развернулся к двери и, растерянно пошатываясь, вышел из комнаты, тихонько закрывая за собой дверь. Оставляя девушку одну. Продолжение следует…