После темноты

      Утренний свет мягко разливается по белоснежному песку, окрашивая его в теплые персиковые тона, пока прохладный бриз играет с легкими песчаными вихрями, оставляя на идеальной поверхности причудливые узоры. Воздух свеж и прозрачен, наполнен солоноватым ароматом моря и едва уловимой сыростью бетонных развалин, создавая странный контраст между красотой природы и уродством разрушенного города. От городских руин к самой кромке воды тянется вереница четких следов — туфли на широком каблуке, оставили в песке глубокие, почти отчаянные вмятины. Они обрываются у аккуратно разложенной одежды: белая рубашка, синяя куртка, галстук и длинная черная юбка с высоким прорезом, на которой висел широкий пояс — все вещи были аккуратно сложены в стопку, словно подготовлены для какого-то ритуала. Рядом лежали колготки, сложенные в идеальный прямоугольник, и сами туфли, поставленные рядом, будто ожидающие возвращения хозяйки. От этого места к воде ведет цепочка босых следов — легких, почти невесомых, будто оставленных кем-то, кто уже почти не касался земли. В каждом отпечатке — тень сомнения, неуверенности, словно владелец этих следов колебался, прежде чем сделать шаги к воде.       Волны лениво лижут берег, их мерный шепот смешивается с легким гулом ветра, который рождается где-то в глубине пустых высотных зданий, выстроившихся вдоль береговой линии как безмолвные стражи. Ветер гуляет по их пустым этажам и шахтам лифтов, создавая странные, почти мелодичные звуки, напоминающие затихающие аккорды забытой песни. Вода у берега переливается в лучах восходящего солнца тысячами бликов, но дальше, за песчаной косой, она темнеет, становясь насыщенно-синей, почти черной у горизонта, где стирается грань между морем и небом. Где-то вдали, на одном из верхних этажей полуразрушенного небоскреба, хлопает оторванная ставня, этот звук эхом разносится вдоль берега, словно последний метроном забытого времени, отсчитывающий часы надежды.       Утро здесь — единственный момент, когда кажется, что мир все еще может быть чистым, когда солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы обнажить все трещины этого места, включая ту последнюю цепочку следов, уходящую в темную воду и не возвращающуюся обратно. Это утро лжет, обещая новую жизнь, но за горизонтом по-прежнему скрывается тьма, готовая поглотить все живое.       В хрустальной тишине утра, где воздух дрожал между морской гладью и размытым горизонтом, Мияби стояла по пояс в воде, словно последняя чистая нота в симфонии разрушенного мира. Её тело, бледное и хрупкое, казалось высеченным из лунного света — каждый изгиб ребер, каждая впадина ключиц были явлены рассвету без стыда и страха. Вода, тёмная у берега, здесь обретала странную прозрачность, обнимая её бёдра мерцающим стеклянным кольцом, скрывая то, что находилось ниже, создавая иллюзию исчезновения. Мелкая дрожь, словно рой мурашек, пробегала по коже, то ли от холода, то ли от предчувствия, то ли от принятия неизбежного.       Длинные волосы, обычно непокорные, теперь лежали на воде абсолютно неподвижно, растекаясь чёрным шёлковым нимбом, не подвластным ветру, который всё ещё трепал на берегу брошенную одежду. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь руины города, золотили её спину — вырисовывали каждую деталь: острые лопатки, похожие на сложенные крылья, изгиб позвоночника, будто нить жемчуга под тонкой кожей. Даже её талия, слегка напряжённая от холода, была освещена так, будто утро решило слепить из неё свою последнюю святыню.       Руки её медленно двигались под водой, пальцы рассекали толщу, и сквозь искажающую призму воды угадывались бледные линии бёдер, мимолётные блики на внутренней стороне коленей. Вода не хотела отпускать её — каждое движение рождало медленные волны, целовавшие её живот, огибавшие грудь, будто пытаясь стянуть обратно в глубину, словно пытаясь удержать ее в этом мире. На берегу, среди аккуратно сложенной одежды, лежали ножны «Бесхвоста» — единственный свидетель того, что это не ритуал, не безумие, а осознанный выбор, прощание с прежней жизнью. Ножны слегка подрагивали от ветра, словно пытаясь позвать ее обратно, напоминая о долге и ответственности.       Горизонт перед ней был пустым и безжалостным, как чистый лист бумаги перед приговором. Вода, холодная и равнодушная, обнимала её бёдра, а солнце, такое яркое и живое, казалось насмешкой над тем, что творилось у неё внутри, над той пустотой, что разрасталась внутри нее. Воспоминания о прошлой ночи врезались в сознание острыми осколками — лица, десятки лиц, искажённые эфирным безумием, с горящими нечеловеческим светом глазами. Родные, близкие, просто незнакомцы — все они стали жертвами, и все они пали от её руки, все они остались в ее памяти как лица, которые она предала.       Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки груди, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым, словно она задыхалась не от воздуха, а от вины. Выдох через приоткрытый рот. Вздох сквозь остекленевший взгляд уставившийся в горизонт. Каждая деталь тех ужасных мгновений проступала перед глазами с пугающей чёткостью — скривлённые болью рты, пальцы, цепляющиеся за последние секунды жизни, кровь, такая яркая на фоне серого мира, крики и мольбы о пощаде. Капля пота, холодная, как слеза, которой она не позволила себе пролить, медленно скатилась по щеке, оставляя за собой мокрый след, словно отпечаток ее грехов.       Море, ещё минуту назад казавшееся символом покоя, теперь стало отражением её кошмаров. Волны шептали голосами погибших, а вода, касающаяся её кожи, напоминала прикосновения тех, кого больше нет, тех, кого она отправила в небытие. Где-то глубоко внутри поднималась волна отчаяния, но Мияби сжала зубы, не позволяя себе ни крика, ни слёз. Она не заслуживала утешения. Может она сама находилась в небытие в которое всех отправляла?       Она стояла на границе двух миров — прошлого, полного боли и смерти, и будущего, такого пугающе неопределённого, возможно даже несуществующего. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось в душе, с тем грузом ответственности, который она несла на себе.       Город за её спиной молчал, как молчала и брошенная на берегу одежда, разрушенная боевая машина, что стояла у дороги, рассыпанные гильзы перекатывающиеся по ветру, песок волнами расходящийся по пляжу — немые свидетели её выбора, ее прощания с этим миром. А впереди… Впереди, перед её алыми глазами, было только море, бескрайнее и безразличное, готовое принять её в свои объятия, как приняло уже столько других.       Но Мияби не шевельнулась. Она просто стояла, чувствуя, как холод проникает всё глубже, как тяжесть воспоминаний давит на плечи, и понимала одно — назад пути нет. Вперёд… А может и впереди нет пути?       Остаётся только стоять? На границе света и тьмы, вины и искупления, жизни и смерти, и ждать, когда море, наконец, решит, что с ней делать.       Сжав скулы до боли, она опустила взгляд и впервые за долгое время встретилась глазами с собственным отражением в дрожащей водной глади. Вода искажала черты, делая лицо чужим, почти призрачным, но глаза… Глаза оставались прежними — двумя бездонными колодцами, в которых осела вся боль этого мира, отражением той тьмы, что поселилась внутри нее. Они больше не блестели слезами, не искали спасения — лишь смотрели на нее с тихим, почти что священным ужасом осознания. Это были глаза солдата, прошедшего сквозь горнило войны, убийцы, познавшего вкус греха, и жертвы, слишком поздно понявшей цену своей слепоты. Уставшие, но закаленные болью, они смотрели на нее, словно вынося приговор. Это были глаза человека, пережившего ад, и ад этот был создан ее же руками.       Отражение дышало вместе с волнами, то приближаясь, то отдаляясь, будто пытаясь что-то сказать, упрекнуть, напомнить о содеянном. Но Мияби уже знала все, что оно могло бы поведать. Каждая морщинка, каждый след усталости на этом лице были ей знакомы — они появились не за одну ночь, а копились годами, как песок в песочных часах, отмеряющих время до неминуемого конца. Каждая отметина — это цена за каждый сделанный выбор, каждое отнятое сердце.       Она сжала кулаки, наблюдая, как дрожат пальцы в воде — то ли от холода, то ли от сдерживаемых эмоций, то ли от страха. Отражение повторило ее движение, и на миг ей показалось, что это не она смотрит в воду, а все те, кого она потеряла, все те, чьи жизни она забрала, смотрят на нее снизу, сквозь толщу времени и покаяния.       Но когда волна успокоилась, в воде осталась только она одна. Одна со своей болью, своим выбором и этой странной, почти кощунственной решимостью идти дальше, даже зная, что дорога ведет только вниз, к неминуемому забвению.       Море молчало, храня ее тайны и грехи. Город молчал, наблюдая за ее муками. Даже ветер затаил дыхание, наблюдая, как женщина с глазами старше времени медленно поднимает голову от воды, чтобы в последний раз взглянуть на горизонт — туда, где море целовало небо, где не было ни боли, ни прошлого, ни будущего. Там, где, возможно, ждет искупление. Или просто пустота.       Набрав воды в руки, она плеснула ее себе на плечи, омывая себя, словно совершая традиционный ритуал очищения. Холодная вода обожгла кожу, выбивая остатки страха и воспоминаний, возвращая в настоящее. Слегка успокоившись от чувства холода, она перестала дрожать, медленно проводя мокрыми руками по своему телу, чувствуя каждый изгиб, каждую косточку, словно убеждаясь, что она еще жива. Это был жест прощания с прошлым, с той Мияби, что стояла на пороге отчаяния. Отныне она была другой, закаленной болью и готовой встретить то, что ждет ее впереди.       В этот момент, словно ответ на её молчаливую благодарность, пробираясь сквозь руины, из тени зданий, на освещённую первыми лучами солнца дорогу перед пляжем вышел рыжеволосый Рихтер, чьи волосы, обычно аккуратно зачесанные, дергаясь на ветру, в моменте стали непослушными. Закрывая рукой свой зеленоглазый взгляд от яркого света, он осматривал округу пляжа. Держа в руках сверток ткани, он без оружия и ранца с вещами, вышел на очередную вылазку, словно преследуемый каким-то неотложным делом. Увидев Мияби, он ненадолго задержал на ней взгляд, словно пытаясь понять, видит ли она его.       Его ботинки медленно вязли в белоснежном песке, оставляя четкие отпечатки, которые шли параллельно следам Мияби, но так и не решались пересечь эту невидимую границу. Рука непроизвольно сжала полотенце, которое он принес — ткань стала влажной от его потных ладоней.       «Нужно ли мне сейчас появляться?..» — пронеслось в голове, пока он наблюдал, как солнечные блики играют на ее мокрых плечах, как ветер шевелит пряди волос, прилипшие к спине.       Губы Рихтера дрогнули, готовые произнести имя, но звук застрял в горле. Вместо этого он резко развернулся, ощущая, как жар разливается по щекам. Его пальцы нервно теребили край полотенца, размышляя — оставить его у сложенной одежды или просто уйти, не нарушая этот хрупкий момент.       Со стороны это выглядело бы почти комично — высокий мужчина в потертой военной форме, застывший на пляже с полотенцем в руках, то делающий шаг вперед, то отступающий, словно боясь спугнуть дикую лису.       Ветер донес до него запах моря — соленый, с горьковатым привкусом. Рихтер глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Его тень на песке казалась такой же неуверенной, как и он сам — колеблющейся, готовой в любой момент исчезнуть. «Черт возьми», — мысленно выругался он, чувствуя, как капли пота скатываются по вискам.       Аккуратно, почти на цыпочках, он подошел к аккуратно сложенной одежде Мияби и положил полотенце рядом, стараясь не нарушить этот странный порядок — белую рубашку сверху, синюю куртку под ней, аккуратно сложенные колготки.       Его пальцы на мгновение задержались на ткани, будто пытаясь передать то, что он не мог сказать вслух. Затем так же тихо он отошел, оставляя за собой лишь новые следы на песке — такие же одинокие, как и те, что вели к воде.       Рихтер отошел на несколько шагов, остановившись спиной к Мияби. Он чувствовал, как жар разливается по щекам — предательский, неконтролируемый, словно он снова стал тем нелепым мальчишкой, а не опытным бойцом. Глубокий вдох. Еще один. Готовые сорваться с губ слова — выверенные, холодные, профессиональные — вдруг застряли комом в горле.       Он повернул голову, бросив последний взгляд этой сцены через плечо… и снова увидел ее. Не «госпожу Хосими», а просто Мияби — с растрепанными ветром волосами, с тенью усталости в уголках глаз, с тем самым упрямым подбородком, который ввел его с самого первого дня знакомства.       Вместо тщательно подготовленной речи — резкий разворот. Вместо слов — яростное топтание собственных следов, будто он мог таким образом уничтожить и свои мысли, и это странное щемящее чувство. Шаги. Пыль. Абсолютный шум вместо того, что так и осталось невысказанным. Он был в ярости. Не на неё — никогда на неё. Не на этот проклятый город, что давно перестал быть просто точкой в разуме.       Ярость горела в нём узким, точным пламенем, направленным исключительно внутрь себя. На собственные слабости. На эту предательскую дрожь в руках, на свои поступки. На то, как язык вдруг становился ватным и непослушным, стоило ей взглянуть своими все понимающими глазами.       Он ненавидел себя за эту слабость больше, чем за все убийства, вместе взятые. Потому что убийцей можно быть по необходимости. А дураком — только по собственной глупости.       Словно последние ноты композиции, Рихтер уходит в глубь города, затерявшись среди развалин, унося с собой груз невысказанного, давящий на плечи, словно тонны камней.       — Жалкий трус, — мысленно ругал он себя, — не сумел вымолвить и слова. Но я не мог… Не сейчас. Не ей.       В спину ему смотрела сосредоточенная Мияби, которая увидела его лишь в самый последний миг, держа полотенце в руках.

***

      День пролетал незаметно. Вернувшись обратно в убежище, Мияби не увидела Рихтера. Он сидел в своей комнате за закрытыми дверьми. За все время ее пребывания здесь она ни разу не была там, и Рихтер не особо желал, чтобы кто-то оказался в его комнате. Посмотрев на закрытую дверь, Мияби почувствовала легкий холодок. «Что там такое? " Подавив любопытство, она обернулась и увидела, как у телевизора крутится Бэн, держа в руке макет какого-то здания, слепленного из бумаги. Он не обращал внимания на девушку и был сосредоточен на своей работе, его маленькие механические лапки проворно склеивали детали. Мияби тихонько подойдя ближе, увидела, что Бэн делает макет города, точную копию их убежища, и даже башни бизнес-центра вдалеке. Пытаясь не нарушить его настрой, она решила поинтересоваться:       — Бэн, что ты мастеришь? — наклонившись и сложив руки на коленях, Мияби спокойным голосом, пытаясь не спровоцировать этого безбашенного банбу.       — Тебя еб#т? Я тут такое мастерю, офигеешь! Рихтер мне поставил задачу, еще сегодня ночью, когда он тебя притащил сюда. Сказал, чтобы все было точь-в-точь, каждую трещину! — не поворачиваясь к Мияби, Бэн в своей привычной манере, язвя, ответил девушке, продолжая своими крохотными механическими лапками мастерить изделие. — Это наш план, ушастая. И тебе в нем отведена особая роль.       Вновь узнав в лице милого банбу язвительного Бэна, Мияби фыркнула и сложила руки на груди. Слова о макете и о том, что появился какой-то план, заинтересовали Мияби, и она решила по крупицам начать все вытаскивать из этого проказника.       — Что за план?       — Мы съ#бываем отсюда! Это же твой был план, ушастая! «Я, охотница каверн, знаю, что мой меч путь к спасению, бла-бла-бла, слыш, ты железяка по имени Бэн, п#здуй работай. А ты рыжий чОрт, неси мне похавать, ” — внезапно Бэн начал парадировать голос Мияби, как будто цитировать её.       Услышав, что Бэн парадирует её саму, Мияби слегка офигела от его наглости. Мало того, что она с благими убеждениями подошла к нему, так еще он начал выпендриваться и цитировать фразы, которых вовсе не существовало.       — Да ты офигел! Я не говорила такого!       — А кто поверит? Ха-ха-ха, просто представь: «Охотница каверн, попав в злобную ловушку каверн, эксплуатирует двух выживших этого города ради своего собственного спасения против их же воли!» Какая шумиха в Эриду начнется!       — У тебя прошивка слетела, судя по всему. Я могу помочь тебе её откатить. Иди сюды, железотряс! — Разозлившись не на шутку, глаза Мияби вспыхнули алым пламенем.       Сделав резкий рывок в сторону Бэна, она схватила его за талию и подняла перед собой. Бэн, не успев среагировать, начал барахтаться в руках девушки, словно котенок, показывая на своих сенсорах испуганный смайлик.       — Отвянь от меня, отвали!       — Просто представь заголовок: «Охотница каверн избавляет Нью-Эриду от сошедшего с ума банбу, который помогает желтой прессе!»       — Не хайпово, моя тема лучше! — завопил Бэн.       — То-то же! О твоей теме никто не узнает, железяка! — стиснув зубы, Мияби подхватила мусорное ведро и, не церемонясь, засунула туда Бэна вниз головой.       В этот момент дверь в комнату Рихтера открылась, и на пороге появился он сам, удивленно приподняв бровь. — Что здесь происходит? — его голос звучал как сталь.       Рихтер, появившись в дверях своей комнаты, замер, словно споткнувшись о невидимую преграду. Перед ним предстала картина полного хаоса, абсурдная и совершенно не вяжущаяся с его представлением о порядке. Посреди комнаты, словно трофей после охоты, Мияби держала мусорное ведро, из которого торчали барахтающиеся механические ноги Бэна. Из ведра доносились приглушенные вопли и ругательства, перемежающиеся писками и скрежетом металла. Сама Мияби, обычно спокойная и собранная, сейчас пылала праведным гневом, в глазах плясали отблески алого пламени, а губы были плотно сжаты в тонкую линию. Бумажный макет города, над которым так усердно трудился Бэн, был разбросан по полу, словно поле боя, усеянное обломками домов и искореженными улицами. В воздухе висела смесь запахов: машинного масла, пота и… мусора. Общий вид был настолько сюрреалистичным, что на мгновение Рихтеру показалось, будто он попал в кошмарный сон, а не оказался в своем убежище. — Просто небольшая дискуссия о методах эвакуации. Бэн был не согласен с моими предложениями и решил выразить свой протест весьма… оригинальным способом. Правильно, Бэн? — …пошла на… ой-ой-ёй, — не успев договорить очередное ругательство, Мияби начала трясти корзину.       Рихтер облокотился о дверной косяк, его осанка наконец-то расслабилась после долгого дня. В уголках глаз собрались лучики морщинок, а губы дрогнули в едва сдерживаемой улыбке — той самой, теплой и искренней, которая появлялась только здесь, среди своих.       Глаза его, обычно холодные как сталь, сейчас светились мягким изумрудным оттенком, отражая свет от белой стены. В них читалось скорее забавное недоумение, чем привычная настороженность. Пальцы свободно свисали вдоль тела, один лишь указательный слегка постукивал по бедру в такт невесомой мелодии, звучавшей у него в голове.       Даже его традиционная поза «рука у кобуры» смягчилась — теперь он просто опирался ладонью о бедро, больше по привычке, чем из реальной необходимости. В этом моменте он наконец выглядел не как боец, а как обычный человек, позволивший себе на мгновение расслабиться в кругу тех, кому можно доверять.       Весь остаток дня Мияби провела в своей комнате, уткнувшись лицом в потрепанную, пахнущую пылью и одиночеством подушку. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в пустых ставнях, медленно ползли по выбеленной стене, отмечая неумолимый ход времени, которое она провела в странном оцепенении, словно зачарованная. За стенами царила тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами и отдаленным воем ветра, гуляющего по руинам.       Воспоминания накатывали волнами, словно шторм, выплескивая на берег сознания обрывки кошмарных картин: Ночь, город, поглощенный первобытной тьмой, искаженные ужасом лица погибших, бессмысленные крики, мольбы о помощи… проблеск света сигнальной ракеты, пронзающий мрак, и последовавший, полный отчаяния крик: «Госпожа Хосими, пригнитесь!» Ее пальцы непроизвольно сжали край грубого одеяла, когда в памяти отчетливо всплыл образ Рихтера — его напряженное, ровное лицо в тусклом, пляшущем свете сигнальной ракеты, капли пота, блестевшие на висках, дрожь в руках, которую он так отчаянно старался скрыть, когда пытался защитить ее, спасти от того, чего боялся сам. Она помнила этот взгляд, в котором читались боль и решимость одновременно.       Она перевернулась на бок, прислушиваясь. Вдалеке доносились приглушенные шаги. Он сегодня был другим — менее закрытым, более… человечным. В его взгляде промелькивало что-то, что она прежде не замечала — уязвимость, может быть, или даже… надежда. Возможно, именно это и вызывало у нее это странное, необъяснимое чувство тепла внутри, разливающееся по всему телу, словно горячий чай в холодный день. За окном, пробиваясь сквозь пыль и копоть, одни из последних лучей заходящего солнца окрашивали израненные руины города в теплые, золотистые тона, создавая иллюзию мира и покоя. Мияби потянулась, сладко зевнув, вдруг с удивлением осознав, что чувствует себя здесь, в этом странном, мрачном убежище, удивительно спокойно. Будто оказалась в тихой гавани, в месте, где можно наконец-то перевести дух, залечить раны и набраться сил перед новой бурей.       Где-то в глубине убежища раздался хриплый, режущий слух смех Бэна и сдержанный, успокаивающий голос Рихтера, прерывающий его поток бессвязных фраз. Обычные звуки. Почти домашние. И в этом не было ничего странного — только тихое, мирное ощущение, что все идет так, как должно быть, как бы странно это ни звучало. Мияби закрыла глаза, позволяя воспоминаниям течь плавной, успокаивающей рекой, унося с собой тревоги и страхи. Всего несколько дней назад этот город был для нее чужим и враждебным, полным опасностей и угроз, а теперь… Теперь он казался ей почти родным. Она вспомнила тот момент, когда впервые по-настоящему увидела Рихтера не как угрюмого, настороженного выживальщика, а как человека, сломленного и уставшего, но не потерявшего надежду. Когда он перестал бояться ее, смог довериться и рассказать о том, что наболело, позволяя девушке увидеть в нем родственную душу, понять его боль и его мотивы.       Момент, когда он неожиданно повел ее в старый, заброшенный городской парк, в место, где когда-то кипела жизнь, звучал смех и играла музыка. Он молча провел ее по заросшим тропинкам, пробираясь сквозь хрупкие белоснежные ветки рассыпающиеся, как пыль и обвалившиеся деревья, к полуразрушенной площадке, где деревья неестественно скрипели на ветру, словно оплакивая ушедшее время. «Здесь…», — он запнулся, глядя на выщербленные временем надгробные памятники, установленные в память о погибших товарищах. В этот момент она поняла, почему он так яростно, отчаянно защищает этот проклятый, Богом забытый город — потому что для него он был не просто руинами, не просто грудой камней и металла, а последним местом, где еще теплилась память, где еще можно было ощутить связь с прошлым.       Теперь, когда они шли через разрушенные кварталы, он иногда показывал ей едва заметные детали, которые она прежде не замечала — трещину в стене, повторяющую контуры старой карты, остатки фрески под слоем белой копоти, обрывок детского рисунка, приклеенный к стене дома. И с каждым таким моментом город в ее глазах становился менее чужим, менее враждебным. Он рассказывал историю города, как свою собственную жизнь, ведь это место стало частью его мира, его души. Если не самим миром. В один момент, внезапно и отчетливо, как удар молнии, Мияби осознала, почему Рихтер так долго задерживал их отъезд, почему он не спешил со спасением, несмотря на ее просьбы и уверения. Дело было вовсе не в ее травмах, про которые они уже давно забыли. Дело было в том, что он не хотел прощаться с этим местом, он не мог себе этого позволить. Он, возможно, бессознательно, пытался держать дистанцию, не позволял себе сближаться с Мияби, пытался вовремя отстраняться, но в то же время не мог позволить, чтобы что-то причинило ей вред.       Она поняла, что он боялся потерять и ее, как потерял всех остальных. И это трогало ее до глубины души.       Сжав кулаки, Мияби ощутила под пальцами шершавую ткань одеяла. В груди что-то дрогнуло — не тревога, не привычная настороженность, а что-то новое, тёплое и хрупкое. Она медленно поднялась с кровати, и скрип пружин прозвучал как последний аккорд её одиночества.       Дверь открылась беззвучно, словно само убежище не хотело нарушать эту картину. Придерживаясь за проем, взгляд Мияби пал в комнату.       Рихтер сидел, откинувшись на спинку дивана поедая печенье из сухпайков, его обычно напряжённые плечи наконец расслабились. Одна рука лежала на колене, другая же тянулась к печенью. На экране мелькали размытые кадры старого боевика — взрывы, погони, героические монологи, — но они смотрели на это как на что-то родное, почти ритуальное.       Бэн, устроившись на полу среди разбросанных подушек, восторженно подпрыгивал на месте: — Вот! Вот сейчас он скажет: «Я вернулся, как и обещал!» — его сенсоры светились голубоватым светом, отражая мерцание экрана. — М-м, — кивнул Рихтер, и уголок его губ дрогнул в полуулыбке.       На столе перед ними стояли две кружки. Одна — потертая металлическая, Рихтера. Другая — керамическая, с отколотой ручкой, явно подобранная Бэном где-то в руинах «для атмосферы». Из них поднимался лёгкий пар.       Мияби замерла на пороге, вдруг осознав, что видит то, чего не должно быть в этом мире: обычный вечер. Простой. Без оружия у дверей, без планов побега, без страха. Просто… жизнь.       Бэн вдруг обернулся, словно почувствовал её взгляд:       — О! Ушастая вылезла из норы! — крикнул он, но в его голосе не было привычной ехидцы, только радость.       Рихтер повернул голову. Его глаза, обычно холодные, теперь отражали тёплый свет экрана, слегка подверчиваясь зеленым оттенком. Он ничего не сказал, лишь слегка подвинулся, освобождая место рядом. Приглашение.       И Мияби, забыв про осторожность, про все мысли, про весь этот безумный мир за стенами, шагнула вперёд — к ним, к этому хрупкому островку света среди тьмы.       Они снова погрузились в просмотр, и в комнате воцарилось комфортное молчание, нарушаемое лишь треском старой кинопленки и шумом дождя за окном. Однако Бэн, верный своей природе, не мог долго оставаться в тишине.       — О-о-о, сейчас главный герой… — начал он, возбужденно подпрыгивая на месте, но не успел закончить. Тык!       Легкий, но меткий подзатыльник Рихтера прервал его на полуслове. Бэн замер на секунду, его сенсоры мигнули желтым светом возмущения, но он тут же сник, потирая затылок механической лапкой.       — Ладно, ладно… — проворчал он, но уже через минуту не выдержал: — Но вы только посмотрите, как он держит пистолет! Совсем не так, как надо! Ведь при такой стойке…       Тык!       — Ай! Ну Рихтер а-а! — заныл Бэн, но в его голосе не было настоящей обиды, только игривое недовольство.       Мияби невольно фыркнула, наблюдая за этой немой сценой. Рихтер, не отрывая глаз от экрана, лишь слегка поднял уголок губ в полуулыбке и незаметно подвинулся ближе к банбу, создавая Бэну своеобразную «ловушку» — теперь, чтобы спойлерить, тому пришлось бы вылезать из-под его руки.       Бэн покосился на эту импровизированную преграду, его сенсоры сменились на задумчивое выражение, но вскоре он смирился и просто устроился поудобнее, уткнувшись в ногу Рихтера. Фильм продолжался, и теперь его сопровождало только довольное бормотание банбу да редкие, одобрительные кивки Рихтера в особенно эпичных моментах.       Мияби сидела, завороженно глядя на мелькающие кадры. Эти образы будто пришли из другого времени — из её детства, когда постеры с героями этого фильма украшали каждый переулок в её родном квартале. Она помнила, как ребенком бегала пальцами по выцветшим рекламным плакатам у кинотеатра, представляя себе захватывающие приключения, которые тогда были ей недоступны.       На экране герой произносил культовую фразу, и губы Мияби невольно шевельнулись, повторяя слова синхронно с актёром. Она даже не осознавала, что знает их наизусть — видимо, столько раз слышала из уличных динамиков.       «Так вот каким он был…» — подумала она, наблюдая, как на экране разворачивались знакомые по рассказам, но никогда не виденные сцены. В этом было что-то волшебное — будто спустя годы она наконец получила доступ в тот яркий мир, который когда-то существовал лишь на рекламных щитах и в её детских мечтах.       Бэн, заметив её заинтересованность, радостно дёрнул Рихтера за рукав, указывая на Мияби, но тот лишь кивнул, словно говорил: «Вижу. Пусть смотрит». И продолжил наблюдать за фильмом, украдкой следя за тем, как в глазах Мияби отражаются экранные вспышки, а на лице появляется редкое для неё выражение — чистая, детская увлечённость.       В напряженных сценах, когда на экране разворачивались головокружительные погони или неожиданные повороты сюжета, уши Мияби непроизвольно подрагивали, выдавая её волнение. Левое ушко резко вздрагивало при каждом выстреле, а правое замирало в ожидании, когда герой выкрутится из очередной переделки.       Во время особенно драматичного момента, когда главный герой оказался в ловушке, оба уха Мияби напряглись и развернулись вперед, словно пытались уловить каждое слово из хрипящего динамика. А в кульминационной сцене, когда злодей неожиданно появился за спиной протагониста, её уши резко прижались к голове — чисто рефлекторная реакция, заставившая Бэна прыснуть от смеха.       Рихтер, заметив это, лишь покачал головой, но в уголках его глаз собрались смешинки. Он незаметно подвинул вазу с печеньем ближе к Мияби, которая, увлекшись, машинально тянулась к угощению, даже не отрывая взгляда от экрана, её уши продолжая жить своей собственной, волнующей жизнью.       Последние кадры фильма с счастливым концом растворились в титрах под торжественную музыку. Мияби наконец расслабила плечи, не осознавая, насколько напряглась во время просмотра. Её уши, до этого момента подрагивавшие от волнения, теперь мягко опустились, приняв спокойное положение.       Рихтер потянулся, его суставы хрустнули после долгого сидения. Он взял пустую вазу — лишь крошки да пара песчинок сахара остались на дне — и поставил её на подоконник, где она заиграли в лучах закатного солнца.       Когда Мияби повернула голову, она застала Рихтера вполоборота к ней, его профиль чётко вырисовывался на фоне освещённой белой стены. Их взгляды встретились, и в его глазах она прочитала немой вопрос ещё до того, как открыла рот.       Несколько секунд тишины. Только тиканье старых часов на стене да лёгкое потрескивание перегретой электроники телевизора заполняли паузу.       Мияби перевела взгляд на окно. Запылённый оконный проем обрамлял идеально сложившуюся картину — городские руины, окрашенные в золотисто-розовые тона, и огромное солнце, почти коснувшееся горизонта, растянувшееся в овал атмосферной дымкой.       — Можно я… — её голос прозвучал тише, чем она ожидала. Она сглотнула и начала снова: — Можно я поднимусь на крышу? Посмотреть на закат. — Мияби перевела свой освещенный солнцем взгляд на Рихтера.       Рихтер замер на мгновение, его взгляд скользнул к окну, затем обратно к ней. В его глазах что-то промелькнуло — может, воспоминание? — но он лишь кивнул, делая шаг в сторону двери.       — Я… — он слегка охрип за время просмотра, — я провожу. Там дверь тяжёлая.       Бэн, до этого момента тихо копошившийся с пультом, вдруг оживился:       — О-о-о! Романтический закат! — но тут же получил лёгкий шлепок по затылку от Рихтера.       — Ай! Ладно, ладно, я уже молчу… — заворчал он, но его сенсоры светились озорными розовыми огоньками.       Рихтер уже держал дверь, пропуская Мияби вперед. В коридоре было прохладно, и слабый ветерок шевелил её волосы, когда они направлялись к лестнице на верхние этажи. Последние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в стенах, рисовали на полу их удлинённые тени — две фигуры, движущиеся навстречу закату поднимающиеся по лестнице.       Мияби внезапно остановилась, её лисьи уши настороженно поднялись. Она обернулась к Рихтеру, который шёл следом, его тень наклонялась на стене от закатного света, пробивавшегося через щели. — Рихтер… — её голос дрогнул, — что ты первым делом сделаешь, когда вернёшься в Нью-Эриду?       Вопрос повис в воздухе, смешавшись с пылью, кружащей в луче заходящего солнца. Рихтер замер на ступеньке ниже, его руки в перчатках непроизвольно сжали перила так, что костяшки побелели.       Он долго молчал, глядя куда-то сквозь Мияби, будто видел не белые ступени перед собой, а что-то далёкое. Когда он наконец заговорил, его голос звучал глухо, как эхо из прошлого, в момент он повернулся лицом к стене посмотрев на свою тень:       Пойду к старому дубу на Площади освобождения… Тому, что у фонтана. — Он сделал паузу, его глаза странно блестели в полумраке лестницы. — Там… там мы с женой впервые встретились, когда я возвращался с вахты. Под этим деревом.       Мияби увидела, как его горло сжалось от сдержанной эмоции. Он резко кашлянул и добавил уже более твёрдо: Нужно проверить, выстоял ли он после всех этих лет. Дуб, я имею в виду.       В его голосе слышалась неподдельная, почти детская надежда, которую он явно старался скрыть за практичным тоном. Мияби кивнула, не решаясь ничего добавить, и они продолжили подъём, теперь оба погружённые в свои мысли, пока стук белоснежных ступеней под ногами отсчитывал последние шаги к крыше и закату.       Они вышли на крышу, и холодный вечерний воздух обнял их, наполненный запахом далёкого дыма и предчувствием ночи. Мияби остановилась у парапета, её пальцы сжали белую ограду, когда она повернулась к Рихтеру.       — А вы, госпожа Хосими? — его вопрос повис между ними, неожиданно формальный после всего пережитого.       Её уши дрогнули, а губы сложились в лёгкую улыбку.       — Рихтер, ты можешь называть меня просто Мияби. После всего этого времени… после той ужасной ночи… — Она посмотрела прямо на него, и в её глазах отражались последние лучи солнца. — Ты ведь уже назвал меня по имени тогда.       Рихтер откашлялся, его пальцы нервно постукивали по металлическому поручню.       — Хорошо, госпо… Мияби. — Он поправился, и в его голосе слышалось непривычное смущение.       — Ночью… тогда каждая секунда имела значение. Формальности могли стоить нам обоим жизни.       Они замолчали, глядя на город, постепенно погружающийся в сумерки. Мияби глубоко вздохнула:       — Я бы… сначала встретилась со своими товарищами. — Её голос дрогнул. — Старалась не думать, как они там без меня. Харумаса… — Она слабо улыбнулась. — Он, наверное, уже не на больничном на трое суток, а прошёл военно-врачебную комиссию на все тридцать суток. Бедная Янаги… на неё свалилась вся моя работа.       В её голосе появились тёплые нотки, когда она добавила: — А Соукаку… эта маленькая обжора наверняка съедает мои бобовые булочки в столовой.       Последние слова она произнесла с такой нежностью, что Рихтер невольно взглянул на неё. В этот момент, освещённая закатом, с ветром, играющим в её волосах, она выглядела не как охотница каверн, а просто как девушка, тоскующая по дому.       Где-то внизу Бэн что-то громко ронял, и звук металла, ударяющегося о бетон, эхом разнёсся по пустым улицам. Но здесь, на крыше, в этом хрупком моменте между днём и ночью, время будто остановилось для них двоих.       Мияби повернулась к Рихтеру, её лисьи уши настороженно поднялись, готовясь улавливать каждый оттенок в его голосе. Последние лучи заката окрашивали его лицо в медные тона, подчёркивая скулы и глаза.       — Рихтер, ты правда решил помочь мне вернуть бесхвост?» — её голос звучал тише шелеста вечернего ветра в разбитых антеннах на крыше.       Рихтер медленно покачал головой, его тень удлинилась на белоснежной поверхности крыши, будто пытаясь убежать от этого вопроса.       — Вы… ты сказала, что это может стать одним из способов для спасения. — Он произнёс это странно, как будто пробуя слова на вкус. — Я долго размышлял на эту тему. Но не мог решиться. — Его пальцы сжали перила, когда он бросил взгляд на город. — Хотя… как вообще можно говорить о 'реальности' в таком месте? — его голос сорвался на хриплый шёпот.       В его глазах отражался весь абсурд их положения — они стояли на крыше разрушенного мира, обсуждая невозможное, как будто это было обычным делом. Где-то внизу Бэн вновь что-то громко ронял, и эхо металлического звона разнеслось по пустым улицам, словно подчёркивая всю сюрреалистичность момента.       Мияби почувствовала, как её собственные уши непроизвольно дёрнулись. Она смотрела на Рихтера, на его сжатые челюсти, на то, как его кадык дрогнул, когда он сглотнул. В этом человеке, обычно таком непоколебимом, вдруг открылась какая-то новая глубина — нерешительность, почти человеческая слабость.       Мияби прикоснулась к своему плечу, где еще вчера была перевязка — сейчас под тканью рубашки ощущалась лишь гладкая кожа.       — Странно… — её голос звучал задумчиво, — ты говорил, что мы отправимся, когда я выздоровею. Но… — Она развела руками, оглядывая себя. — У меня ведь ничего не болело все это время. Я даже забыла про раны.       Рихтер стоял, освещённый последними алыми лучами, его лицо было непроницаемо, но пальцы слегка дрожали. Он знал. Конечно знал.       — Обезболивающее, — наконец произнёс он, — было… особенным. — Его глаза избегали её взгляда, вместо этого наблюдая, как ветер играет её волосами. — Не просто заглушало боль. Ускоряло заживление.       Тень промелькнула в его взгляде — что-то между виной и облегчением. Он сделал шаг назад, его сапог скрипнул по бетонному покрытию крыши.       — Я должен был быть уверен, что ты… — он запнулся, — что сможешь пройти этот путь.       В его голосе звучало нечто большее — признание, что он боялся не её физической слабости, а чего-то другого. Возможно, того, что она передумает. Или что он сам не выдержит, увидев её страдания.       Где-то внизу Бэн запел что-то неразборчивое, и этот нелепый звук странно контрастировал с напряжением между ними. Мияби почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — не боль, а что-то теплое и тревожное одновременно.       Мияби оперлась на парапет, глядя вдаль.       — Эта боль в груди и в руке была мне знакомой. — Ее голос стал тише, задумчивее. — Когда я впервые очнулась в убежище, мне казалось, что я вернулась на десятилетия назад. Вернулась в свое детство. Я ощущала такую же боль… Это не просто физическая боль, Рихтер. Мне тогда казалось, это болью потери, боль утраты надежды, боль от осознания того, что ты больше никогда не сможешь вернуться к прежней жизни.       Рихтер замолчал, его взгляд растворился в багряных отсветах заката. Ветер шевелил пряди его волос, когда он наконец повернулся к Мияби. В его обычно холодных глазах теперь плескалось что-то глубокое и тёплое — как отблеск костра в зимнюю ночь.       — Шрамы… — его голос звучал тише шепота, но каждое слово отчётливо било в самое сердце. Он медленно протянул руку, будто хотел прикоснуться к её плечу, но остановился в сантиметре. — Они как страницы книги, которую только ты можешь прочитать.       Где-то внизу Бэн уронил очередную деталь, и металлический звон эхом разнёсся по пустым улицам. Но здесь, на крыше, время будто застыло.       Рихтер глубоко вдохнул, его грудь заметно поднялась под потрёпанной боевой рубашкой.       — Физические заживают первыми. Душевные… — он коснулся пальцами своего виска, где пряталась едва заметная бледная полоска, — им нужно время. Но когда они затянутся — ты поймёшь. Каждый шрам делает нас… цельнее.       В его словах не было пафоса — только горькая правда человека, который сам носил на теле и в душе немало таких «историй». Мияби почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а в глазах неожиданно защекотало. В один миг она вспомнила все рассказы Рихтера о произошедших здесь событиях.       Последний луч солнца, пробиваясь сквозь рваные облака, золотил белоснежные перила крыши между ними.       — Когда мы впервые говорили об уходе… — её голос дрогнул, — мне казалось, ты не хочешь покидать это место?       Рихтер замер. Его пальцы, лежащие на перилах, слегка сжали металл, оставляя едва заметные вмятины на белой поверхности. В его глазах отражался весь город — разбитый, но всё ещё живой.       — Я… — он начал и замолчал, будто слова застряли где-то глубоко внутри. Глотнул воздух, и его кадык резко дёрнулся. — Это не место, Мияби. Это… долг.       Ветер подхватил его слова, унося их над крышами. Где-то внизу звякнуло стекло — вероятно, Бэн снова что-то ронял.       — Долг перед теми, кто остался здесь навсегда. — Его голос стал твёрже, но в нём появилась странная хрипотца. — Если я уйду… кто будет помнить их имена? Кто будет…       Он резко оборвал себя, сжав челюсти так, что выступили жёсткие линии скул. Его взгляд упал на треснутый бетон под ногами.       Мияби увидела, как его горло снова сжалось. Она сделала шаг ближе, но не стала прикасаться, давая ему пространство.       — Иногда… чтобы по-настоящему чтить память, нужно жить дальше. — тихо добавила Мияби       Он повернулся к ней, и последний солнечный луч упал ему на лицо, высвечивая сеть мелких шрамов, о которых он никогда не рассказывал. — Твое появление здесь показало мне это.       — Ты вернёшься и начнёшь новую жизнь, — голос Мияби зазвучал твёрдо, почти настойчиво. — Снимешь с себя эту форму… — Её пальцы слегка сжали белые перила, когда она увидела, как его плечи напряглись при этих словах. — Наверняка за это время того Рихтера уже объявили пропавшим без вести. Или хуже — мёртвым.       Рихтер молча смотрел вдаль, где последний солнечный диск почти скрылся за горизонтом. Его пальцы непроизвольно потянулись к нашивке на рукаве — символу, который он носил так долго.       — Уедешь куда-нибудь далеко, — Мияби продолжила мягче. — На Вайфэй, например. И… — Она сделала паузу, наблюдая, как его дыхание стало чуть глубже. — Начнёшь всё сначала.       Тишина повисла между ними, наполненная только шёпотом вечернего ветра. Потом Рихтер медленно выдохнул, и вместе с этим выдохом, казалось, ушло какое-то давнее напряжение.       — Не буду упрямым, — его голос звучал непривычно светло. Он повернулся к ней, и в его изумрудных глазах появилось что-то новое — не надежда даже, а скорее готовность попробовать. — Мне действительно стоит попробовать.       Рихтер отвернулся от парапета, задумчиво глядя на руины города.       — Куплю себе дом или квартиру, — тихо сказал он, словно разговаривая сам с собой.       Глаза Мияби загорелись, и она повернулась к нему с улыбкой. — Обязательно с видом на море, — добавила она, достраивая его мечту.       — Заведу кошку, — продолжал Рихтер, и в его голосе появилась мечтательность.       — И большие окна, кошка будет счастлива, — подхватила Мияби, представляя себе уютный дом.       — Интересно, какого цвета будут шторы? — спросил Рихтер, словно заглядывая в будущее.       — Синие, — не задумываясь, ответила Мияби.       Рихтер нахмурился, на секунду задумавшись. — Что? Голубое море за синими шторами? Перебор, наверное.       Мияби рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Ты прав. Тогда зеленые, под цвет травы и деревьев.       — Да, было бы здорово, — мечтательно произнес Рихтер. — Мебель тоже должна сочетаться, что-нибудь простое и удобное.       Мияби вздохнула, глядя вдаль. — Я буду навещать тебя, — сказала она, и в ее голосе появилась грусть.       Рихтер повернулся к ней и мягко улыбнулся. — Тогда я буду готовить, — пообещал он.       — Кофе с тостами вполне хватит, — ответила Мияби, отводя взгляд.       Рихтер снова посмотрел на город, и его лицо помрачнело.        — Уверен, что там некуда уже будет торопиться, и не нужно будет бежать сломя голову. Я уже забыл, как жить в нормальном мире… Боюсь, я совсем разучился быть обычным человеком, Мияби.       Их взгляды встретились в последних лучах заката, создавая странную игру цветов — холодный изумруд его глаз и тёплый рубин её. В этом мгновении время будто замедлилось, и весь мир сузился до пространства между ними — белых перил крыши, на которых лежали их руки, почти соприкасаясь.       Глаза Рихтера, обычно такие твёрдые и непроницаемые, сейчас казались прозрачными — будто сквозь изумрудный лёд проглядывало что-то живое, уязвимое. В них отражалось небо, окрашенное в багрянец, и её лицо — такое близкое, такое неожиданно важное.       А её глаза… Они горели, как настоящие рубины в свете заходящего солнца. В них плескалось столько эмоций — вопросов, надежд, чего-то ещё, что не находило слов. Её зрачки слегка расширились, улавливая каждый микроскопический жест, каждую перемену в его выражении.       Между ними пробежала искра понимания — того, что никакие слова сейчас не нужны. Что в этом молчаливом диалоге взглядов они сказали друг другу больше, чем могли бы выразить за часа разговоров.       Где-то далеко за спиной у Мияби раздался грохот — Бэн явно устроил очередной беспорядок. Но ни она, ни Рихтер даже не дрогнули. Они продолжали смотреть друг на друга, словно боясь, что если кто-то первый отведёт взгляд, это мгновение рассыплется, как сон при пробуждении.       И в этом молчании, в этом взгляде, длившемся всего несколько секунд, но ощущавшемся как вечность, было что-то настолько интимное, что даже вечерний ветер, казалось, затихал вокруг них, не смея нарушить эту хрупкую, невысказанную правду. — Когда мне было пятнадцать… — начал говорить Рихтер

      — Мысли об апокалипсисе никогда не беспокоили меня — продолжила Мияби

— Единственное, от чего я не мог отказаться, даже перед лицом конца света,

— это от заката на том пляже.

— Наблюдая, как солнце мягко скользит в объятия воды,

— или как фейерверки танцуют на полотне ночного неба.

— Даже если завтра не будет лучше,

— я думаю, что хуже все равно не будет.

— Когда ты читаешь это письмо,

— я думаю, что многое изменилось

— как в тебе самой

— так и в мире

Продолжение следует...