2. Яркость целостных вещей

Америке пришлось спотыкаться сквозь высокие сухие стебли — ряд за рядом беспорядочного, запутанного пути — пока он не пробрался туда, где стебли были не с силой оттянуты в стороны, а небрежно отодвинуты и согнуты, словно не знали, что мимо них кто-то прошёл, а мощь, что заставила их принять такое положение, понятия не имела, что сделала это. — Знаешь, — обращается он к сгорбившейся фигуре (тропинка посреди поля, и где же этот путь был раньше? Должно быть, Тони поработал…), — когда приезжаешь на дипломатическую встречу, подразумевается, что ты на ней появишься. Сунув руки в карманы, Америка чуть не морщится от того, что только что сказал (Англия начал на него влиять...?), и отмахивается от этой мысли. Однако Россия лишь продолжает сидеть спиной к нему и не отвечает. Америка вздыхает, встав рядом и склоняя голову, чтобы посмотреть, куда садится, но замирает. Замирает на фоне коричневых, белых и зеленых красок стеблей, желтых лепестков, темнеющих к коричневым серединам, что обращены к палящему на них солнцу. Кому-то оно может показаться неприятным, но Америка видит, что Россия смотрит вверх так же счастливо и жизнерадостно, как и подсолнухи вокруг. Довольный тем, чтобы вытянув ноги сидеть, прислонившись к их стеблям, не зная, как глубоко уходят корни. Готовый рассматривать стебли снизу вверх и вертеть в опирающихся на землю руках то, что уже упало: помятые лепестки подсолнухов, что для него так же прекрасны, как и те, что остались целы. Америка замечает небрежно сложенное пальто России, только когда наклоняется и с небольшим подпрыгиванием грузно садится, привычный к грязи и с воспоминаниями о том, как будучи бодрым и юным, часто работал в ней. Мягче, как будто они в церкви, но в то же время совсем не так, спрашивает: - Ты здесь впервые, не так ли? Небо над ними синее. - Хмм? — наконец отвечает Россия, возможно, потому что раньше Америка стоял слишком высоко над ним, чтобы его услышали, или просто принял его голос за шелест подсолнухов друг с другом, телесный язык цветов, шепот растений. Его губы выглядят сухими, когда он отвечает, и он их смачивает. - Нет, я видел тебя раньше, Америка. Мимолетно улыбнувшись, Америка качает головой: - Я имею в виду Южную Дакоту. Америка не думает, что тишина между ними когда-либо была такой: мягкой, тёплой. Однако Россия тянется к ней, как его лицо тянется к солнцу. Вдох, наслаждение. - Нет. Я не видел тебя таким раньше. Америка приоткрывает рот, чтобы ответить, но задумывается. Обращает внимание на открытые белые руки России (он что, готовился к этому дню?), хотя тот всё ещё носит свой белый шарф; цветочную пыльцу в волосах; лёгкую красноту румянца на лице (от бега? Из-за того, что наклонялся среди цветов? Резвился среди них? Безграничная радость — Америка почти может представить себе Россию, танцующего среди высоких подсолнухов, хватающего всё, что может — прежде чем сесть так, как сейчас — бредящим, пьяным, довольным, счаст-). И словно заразившись тем восторгом, что должно быть охватил Россию, Америка хочет рвать, хватать и срывать часть этих высоких цветов, хочет сгрести их в свои объятия, охапками, если сможет, хочет поднять их из своей земли и высыпать их из своих объятий в объятия России, хочет сказать России: "Вот, ты тоже можешь взять немного. Вот, ты же их любишь, возьми их. Вот, они прекрасны, ты хочешь их, не так ли? Вот, мы можем насладиться ими вместе!" — но Америке кажется, что это потревожит улыбку на лице России, и в итоге он не двигается с места. Вместо этого, почти посмеиваясь (мысленно, мысленно), Америка говорит России: - И то же самое касается тебя. Я тоже не видел тебя таким раньше.