не зарекайся

Сидела она у окна да печально вздыхала.

Семь деревень обошла, семь невзгод повидала.

Девице красной уж стали привычны ненастья:

Семь деревень обошла — ни в одной нет ей счастья.

      Утренний туман белой дымкой укрывал промёрзшую землю. Стелился меж тёмных изб да чёрных деревьев, обволакивал молочной пеленой всё вокруг, да так, что захочешь — а дальше соседнего дома всё одно не разглядишь, как ни старайся.       Зима в Белополье была долгой. Не слишком суровая сама по себе, брала измором: когда казалось уже, что вот-вот она должна наконец отступить, настырно откусывала себе кусочек от следующего месяца, заставляя мириться с холодами ещё седмицу-другую. Казалось порой, что была она здесь такой же вечной, как и покровительственный свет алой луны над родной деревней Ярославы.       Однако она отучилась роптать: что есть, тому и радоваться. К тому же, колючий холод пусть и неприветлив, а всё же Ярославе был ближе — пламя луны, что судьбой им было предписано и в боги, и в покровители, не одарило их с сестрой своим благословением. Как знать, отчего — то ли из-за того, что их покойные мать с отцом, заблудшие вероотступники, не посчитали нужным просить за своих дочерей после их рождения, то ли из-за того, что сама Ярослава, к моменту безвременной кончины родителей уже выросшая в горделивую юную девицу, и сама чуралась и поклонений, и всего, что они с собой несли.       Алая луна не оставляла сирот неприкаянными, не бросала их на произвол судьбы — и Ярославу с Соней наверняка приласкала бы, стоило лишь пойти к идолу с нехитрым подношением да попроситься под крыло. Однако ж Ярослава не нашла в себе сил довериться ей: огонь роковой луны, что для всех окрестных селений казался очагом, обогревающим и спасительным, для неё был скорее вестником скорой погибели. Пламя сожрало их дом, забрало всё, что у них было, упокоило всю родню под слоем пепла и обгоревших балок — как могла Ярослава видеть в нём что-то, кроме проклятия?       А оттого она не решилась просить его милости, не стала шить на рубахах красных крестов — предпочла пойти по миру, прихватив с собою юную сестру.       Много селений они повидали, много люду разного увидели, и каждый своему божеству поклонялся — нигде не прижились, ни в одной деревне не задержались, покуда на двадцать пятую Ярославину осень не добрели до Белого Поля.       Двадцать шестую зиму она встретила уже там.       У колодца было пусто. Ярослава переступила через замёрзшую лужу и опустила вёдра на выстеленную рядом солому. Подняла взгляд на небо — звёзды только начинали тускнеть. До того, как ночь уступит место и без того короткому в этих краях дню, она наверняка успеет и вернуться, и сообразить что-то на завтрак, и покосившийся забор подправить.       Ярослава взяла за правило подниматься раньше, чем деревенские, что и так привыкли вставать ни свет ни заря, просто для того, чтобы не ловить косых взглядов у колодца.       Придерживая верёвку, Ярослава смотрела, как она разматывалась с бревна, покуда ведро, качнувшись, не исчезло в глубине колодца. Стоило ей услышать тихий плеск, она коснулась ворота, останавливая, и потом, ухватившись за ручку, стала крутить. Руки двигались сами, привыкшие к нехитрому делу; разливая воду по своим вёдрам, мыслями она была где-то далеко.       Из пространных рассуждений вырвал её тихий шёпот — в стороне кто-то что-то сказал, а второй цыкнул на него, призывая, видимо, молчать. Ярослава тихо вздохнула, даже не оборачиваясь.       — Матери-то ваши знают, что вы сюда так рано бегаете, али вы сами по себе?       Два мальчонки притихли и застыли, глядя, как Ярослава, уже набравшая воды, вела плечами, чтобы удобнее легло коромысло. Когда она уже сделала шаг в сторону, один из них набрался храбрости и заговорил.       — Мы тоже воду набирать пришли! — сказал, деловито подбоченившись; стоявший рядом мальчик помладше робко кивнул, поддакивая.       — Так набирайте.       — И наберём! Только ты волком не смотри. Мама говорит, ты всегда волком смотришь.              Не было смысла ни разубеждать, ни спорить; Ярослава сказала бы им «брысь», однако если потом ребёнок поскользнётся, пока будет воду нести, на её недобрый взгляд да резкие слова неудачу и скинут, а потому она лишь неслышно вздохнула.       — Под ноги себе глядите да воды не пролейте. И без того скользко здесь.       Старший мальчонка лишь фыркнул, уверенно направившись к колодцу. Младший засеменил за ним, то и дело оглядываясь, а потом замялся и махнул рукой — побежал за Ярославой, не замечая возмущённого восклицания товарища.       — А у тебя правда глаза золотые? — спросил он, поравнявшись с ней и силясь заглянуть ей в лицо. Ярослава смерила его взглядом бесстрастным, но не злобным: очи блестели, что две монеты, и мальчонка выдохнул — то ли восторженно, то ли напуганно.       — Как видишь.       — А почему они такие?       — Солнце подарило.       Ребёнок с сомнением нахмурился.       — Да быть того не может.       — Ещё как может, — легко сказала Ярослава, более не глядя на него. — И мне, и сестре моей.       Он казался озадаченным. Ему потребовалось поразмыслить, прежде чем прийти к решению и недоверчиво заявить:       — Да ну, врёшь ты всё. У вас же в деревне луна красная правит, с чего бы вам солнце глаза дарило? Откуда ему там взяться?       Она лишь холодно усмехнулась себе под нос и вновь повела плечами. Морозный воздух инеем оседал на шерстяном платке. Мальчонка же продолжил:       — Мои вот батюшка с матушкой говорят, что не к добру эти глаза твои. А ты ещё и бледная, как смерть сама.       Ярослава ничем не выдала никаких чувств и самообладания не потеряла.       Привыкла уже.       За минувший год поутихли пересуды — не так подозрительно теперь косились на них с Соней местные, не так неохотно разговаривали. Однако детское любопытство, в отличие от кривотолков, не утихало никогда. Пророчество об идоле на белом поле было им милее матушкиных сказок — хлебом не корми, дай послушать о том, какие беды деревне сулит его исполнение, и поглазеть на девок, которые эти беды принесут.       Ярославе с Соней просто не свезло. Не свезло, что глаза у них — плавленое золото, а коса Ярославы чёрною змеёю тянется до пояса, не свезло, что до Белополья деревень они обошли, что не счесть. Не свезло, что осиротели они в огне, что Ярослава привыкла держаться особняком, а Соня была хмурой и ворчливой, что явились они без копейки за душой.       Не свезло, что с известным всей деревне давним предсказанием связать их после этого было слишком легко.       «И да настигнут нас несчастья, коли явятся к нам золото и уголь без гроша да сложим мы их в карманы».       И всё же они захотели остаться.       И всё же им это позволили.       — За вашей избой вот…       — Митька, а ну помогай! — раздался откуда-то позади недовольный оклик, и Ярослава, не давая навязчивому ребёнку продолжить, приостановилась, кивая в сторону.       — Твой приятель зовёт тебя. Беги.       Посомневавшись с пару секунд, он наконец развернулся и рванул обратно к колодцу, не оглядываясь более.       Выдохнув облако пара, Ярослава качнула головой и отправилась к дому.

***

      — Ты бы хоть лучину зажгла, коли читать садишься, — донеслось ворчливое замечание откуда-то с полатей. — Тут же хоть глаз выколи.       — Так я выйду сейчас. Спи, — невозмутимо ответила Ярослава, не отвлёкшись ни на секунду.       Старую книгу, пожелтевшую, с ветхими краями, раздобыла для неё Калина — одна из немногих, кто с самого начала смотрел на неё без доли враждебности.       Первые месяцы в Белополье были для Ярославы с Соней сложнее прочих — чужаков и так принимали неохотно, в зимнее время — вдвойне, а их связь с небезызвестной местной байкой лишь подкидывала дров в огонь всеобщего недоверия. Тем удивительнее для Ярославы было неожиданно отыскать себе подруг, посвятивших её в местные обычаи и традиции, подсобивших с работой и защитивших перед лицом предрассудков.       Калине, кажется, искренне льстило, что сказания и история Белополья у Ярославы вызывали любопытство — стоило той впервые проявить интерес, как она самостоятельно пустилась рассказывать ей обо всём, что самой было известно, да показывать. Даже раздобыла где-то старую резную поделку с то ли божком, то ли нечистым, который раньше, по сказаниям, в этих краях господствовал. Теперь вот и книжку отыскала.       — Сама говоришь, что встаёшь ни свет ни заря, а потом сидишь в потёмках да разобрать что-то пытаешься, — буркнула Соня. — И надо оно тебе?       — Спи, — с нажимом повторила Ярослава. Сестра в ответ фыркнула, но умолкла.       Ярослава же надела поношенный тулуп, набросила сверху шерстяную шаль и тихо вышла из дома, услышав краем уха летевшее ей вслед «не засиживайся».       Морозный воздух тут же ледяным покалыванием прошёлся по коже, пощипывая щёки, но Ярослава упрямо закрыла за собой дверь, оставаясь на улице, и осторожно опустилась на крыльцо. Лик луны смотрел на неё равнодушно, бездушный свет белым сиянием отражался от снега.       — Смотришь взглядом тяжёлым, будто задолжала я тебе что, — прошептала Ярослава себе под нос, глядя на небо.       И после опустила голову, обращая своё внимание на книгу у себя в руках.       Одна из причин, по которым Ярослава, невзирая на пересуды да суеверия, решила остаться в Белополье — в этой деревне не было бога.       Вернее, не бога — едва ли каждый, кому поклонялись в предыдущих семи увиденных ими деревнях, мог называться таковым — но покровителя, которого бы боялись и на которого полагались бы в минуту отчаяния.       Ярослава видела селения, где водяные мельницы неустанно перемалывали зерно, а деревянные куклы, словно по указке кудесника-умельца, сами пускались в пляс; видела края, где не существовало хвори, которую не смогли бы излечить, пусть и ценою первого слёгшего. Но нигде не смотрели на них с сестрой, прихожих погорельцев, со снисхождением. И не стали бы, пока отрекалась она от защитников их. Пока не несла на камень мёду да хлеба, крови да плоти, и не опускала перед изваяниями головы, обещая верность свою.       Так никому и не решилась она поклясться в преданности — бежала, ухватив сестру за руку, не привязываясь ни к людям, ни к вере людской.       Раньше она говорила: «на бога надейся, а сам не плошай». Увидев в одной из пройденных ими деревень, как сверкает молния, словно сами небеса разверзлись, а идол, расколотый ею пополам, рассыпается в чёрный прах да летит по ветру, пока дома объяты огнём, Ярослава решительно вычеркнула первую половину фразы и поклялась не вверять свою и сестры судьбу в чужие руки.       В Белополье в богов не верили.       Раньше богатая, процветающая деревня, где по преданиям люди были столь же состоятельны, сколько и алчны, ныне была скромна и жила трудно, лишённая покровительства отвергнутого бога. Торговые связи — единственное им от него наследство; земля здесь была холодна, ночь — длинна, а зима неприветлива, и если бы не отношения с окрестными селениями, возившими зерно и прочие блага в обмен на те немногочисленные товары, которых здесь было в избытке — едва ли Белополье до сих пор существовало бы на карте.       Жить здесь не было легко, но ты полагался на себя, а не на таинственную сущность, в чьих руках была власть решать, жить тебе или умереть, быть в здравии или болеть. Это Ярославе было важнее прочего. Давно забытый идол чернел где-то в поле, у которого они с Соней жили, и отвергнутое божество десятилетиями не получало подношений, а деревня отдалялась от него каждый год.       И это было чудесно — не получать подозрений и высокомерных замечаний лишь из-за того, что не ходишь к резному столбу каждые пару дней, не ловить враждебных взглядов из-за того, что так и не признала власти местного покровителя.       Было бы — вот только всё это они получали по сей день. Просто по иным причинам.       Они с сестрой наверняка жили бы в сытости и тепле, не будь местные так суеверны. Старейшины твердили, что Ярослава с Соней несут за собой беду — и деревенские спешили верить, наказывая детям не заговаривать с ними лишний раз да не просить помощи. Добрых людей хватало, чтобы житьё не стало невыносимым; не хватало, чтобы выбраться из пропасти бедности и усмирить осуждение.       Ярослава задумчиво перелистнула страницу.       Поговаривали, что в Белополье перестали поклоняться идолу из-за того, что милость его несла за собой больше несчастий, чем благ: богатство, мигом приплывавшее в руки, утекало быстрее, чем появлялось; выстроенные дома сгорали, многочисленная скотина хворала, а люди становились завистливыми и злыми, без жалости переступая через обиженных и обделённых. Когда обрушившиеся несчастья стали невыносимыми, было решено покинуть близлежащие к полю дома и передвинуть селение дальше, а имени того, кому раньше носили золото да хлеб, не поминать.       Первое, что сказали Ярославе с Соней по прибытии в деревню — что они наверняка с этим нечистым связаны и принесут им беду.       Второе, что было сказано — уже после того, как добрые люди пожалели их и уговорили соседей позволить им остаться, коли согласятся упорно трудиться да не вредить — никогда не ходить на поле.       Ярослава повернула голову.       Идол чернел вдалеке.       Им дали самый ветхий дом. Самый дальний, самый старый дом. Приняли, но не приласкали; позволили остаться, но всё же опасались. Селить близко к себе не рискнули — что от нечистого пришло, то к нечистому и отправили.       Белое поле, куда им строго-настрого запретили ступать, Ярослава видела каждое утро, стоило ей выйти за водой, и каждый вечер, когда она заканчивала с делами.       Ярослава вдохнула. Морозный воздух обжёг лёгкие. Она откинулась на крыльце, прислоняясь затылком к деревянной двери, и устало задумалась.       Чем больше она изучала историю Белополья, тем сильнее уверялась в том, что настигшие его более полувека назад несчастья — последствия не происков их покровителя, а обыкновенного человеческого порока. Люди не травят чужих скотин и не жгут чужих изб лишь потому, что дух им приказал, не воруют чужих тканей по указке невидимых голосов — в подобную ересь Ярослава не верила. Просто в не сумевших противостоять соблазну жителях зажиточность дала начало зложелательству, только и всего. Сумеют ли смертные противостоять тяге к вседозволенности или воспротивятся и продолжат процветать — это уже совсем не забота бога, не так ли?       Подул морозный ветер, Ярослава покрепче натянула тулуп. Старый, он почти не грел — даже её, более терпимую к холоду, чем любой иной из её знакомых, мороз начинал пробирать до костей, однако возможности купить новый сейчас не было — ей бы Соне валенки сообразить.       Мысли о бытовых проблемах отдались головной болью.       Валенки, тулуп, покосившийся забор. Соль, мука да новая посуда. Всё нужно, однако и на половину не хватит тех денег, что были у них сейчас.       И молоко с утра им снова продали порченое.       Ярослава умела работать и труда не чуралась — вышивала и пряла ловко, со скотиной знала, как обращаться, с детьми управлялась пусть холодно, но умело, а заботясь о сестре с малолетства, даже выучила пару отваров. И Соня была не хуже — пусть сварливее и несговорчивее, всё же готова была не капризничать и браться, за что дадут, когда дело касалось работы.       Вот только не давали. За золотые глаза да бледную, что снег, кожу, не давали; за странную историю их не давали; странным чужачкам не давали.       Добрых людей хватало, чтобы стол не был пуст, а ноги были в тепле; не хватало, чтобы было хоть что-то кроме этого.       Первое, что сказала Ярослава, едва их согласились принять в деревне — это тысяча благодарностей и обещание трудиться на общее благо.       Второе — с вниманием слушать наставления и стараться их соблюдать.       Но она никогда в этом не клялась — уверяла, что будет лишь стараться. Обещать не значит жениться.       Взгляд вновь упал на поле по левую сторону от неё. Над гладкой белой поверхностью стелился почти неестественный туман.       Ярослава не верила в милость богов и не хотела на них полагаться. Тем более не верила, что мольбы людские — о жалком, о мирском — хоть когда-то будут действительно услышаны в таком месте, как это.       Тем безобиднее ей казалась её затея.       Посидев так ещё с минуту-другую, Ярослава с тяжёлым вздохом поднялась с крыльца.              Её ведь здесь и так не любили.

***

      Хлеба у неё была лишь корка, ткани — лишь небольшой лоскут, ягод — лишь горсть.       Оставленные на холодном тёмном камне, они выглядели жалко. Ярослава холодно оглядела скудный набор и подняла глаза.       Чёрный деревянный столб — резной, но затёртый временем и забвением, да так, что черты ранее вырезанного там лика уже почти не узнавались — смотрел на неё пустыми глазницами, камни из которых давным-давно то ли выклевали птицы, то ли украли охотники за наживой. Она не отвела взгляда.       — Могу я сказать, что глупости это, — тихо начала, — однако сама сюда явилась — не силой привели. Лгать не буду: надеяться — ни на что не надеюсь, однако было бы двулично петь соловьём о собственном неверии, стоя здесь.       Умолкла. Прищурилась.       — Я не полагаюсь на снисходительность высших сил и не уверена, здесь ли ты, однако же…       Глубокий вдох, и взгляд её стал острее.       — Прошу я не милости, а честного договора, — наконец твёрдо сказала Ярослава, и тон её был холоден и ровен. — Я не опущусь на колени и не попрошу большего, чем сама смогу отдать. Не попрошу неземных богатств и удачи. Дары мои скудны, но и просьба невелика. Коли есть ты…       Она горько усмехнулась, и в этот раз смотрела на безразличное к происходящему изваяние почти с вызовом.       — Пусть хотя бы молоко и хлеб мне завтра продадут свежие.       Ответом ей послужила тишина — лишь ветер гулял. Но большего она и не ждала.       Разворачиваясь, побрела, как и сюда шла, в обход — вдоль границы леса, дабы не заметил какой зевака, где она ночами бродит, — и ни разу не оглянулась.       Чёрное облако закрыло луну.