не гадай

Что же глядишь так сурово, о чём помышляешь? С чем порешила, того ты уже не исправишь. Счастлива будь, когда смотришь в зеркальную гладь: Что попросила, то вскоре готовься принять.

      — Выглядишь так, словно глаз не смыкала, — лениво буркнула Соня, всё ещё вялая и расслабленная после сна, на что Ярослава лишь устало улыбнулась.       — Не говори ерунды, лучше ешь.       Соня закатила глаза, но указанию последовала, взявшись за ложку и всё ещё подозрительно глядя на сестру. После затянувшегося молчания она сказала:       — Ты сама не своя будто.       — Да? — отстранённо ответила Ярослава. — Устала, должно быть. Не бери в голову.       Затем задумчиво добавила.       — Ветер сегодня сильный.       — Оно и ведомо, — Соня пожала плечами, — Белотенник же сегодня.       По словам местных, перед праздником лунного оброка, как его называли до отречения, всегда крепли холода, а ветер разгуливался настолько, что едва не деревья гнул. Минувшей зимой Ярослава в этом утвердилась. Не праздновала, на гуляния не ходила, к далёкому костру, который даже с их окраины было видно, и шагу не сделала — лишь вышла на крылечко, и дверь едва не сорвало порывом, когда она её открывала. Луна огромным оком глядела с чистого неба, заливая всё вокруг бледным светом. Мороз стоял невыносимый — не солгали.       Стало быть, и в этот раз того же ждать следовало.       — Может, не следует тебе идти сегодня за ягодами, Соня?       — Будет тебе, ничего со мной не станется. Все ходят, а мне чего сидеть?       Самоубийственная традиция бродить по лесу в такую погоду Ярославе казалась странной, однако возражать она не бралась. Лишь выдохнула и сказала ей:       — Осторожнее.       Соня бодро кивнула.       — Буду. А ты к Калине что, пойдешь-то в итоге?       Ярослава устало потёрла переносицу.       Подруга, хитрая лисица, всеми правдами и неправдами убеждала её присоединиться к ним с Валерией на традиционном гадании. Уверяла, что коли обычаи местные Ярославу так интересуют, то если она и во второй раз их проигнорирует — непростительно будет. Божилась, что впредь ничего любопытного ей не расскажет, если в гостях у себя её в этот вечер не примет.       Ярослава отнекивалась, как только могла. Забавы с высшими силами казались ей делом пустым и недобрым — к тому же, раз уж сказала, что в богов да идолов не веришь и ничего общего с ними иметь не хочешь, так следуй словам своим. Забот у неё и так был полон рот. Более того, пока с пустой, безжизненной окраины — никто рядом с ними не селился — дошла бы она до богатого дома подруги, ей трижды бы успели приписать злой умысел.       Чего же ещё ей, девке из пророчества, пригодилось бы на улице в ночь, когда нечисть всего к людям ближе, если не вредительствовать?       Но Калина упорствовала, и со временем сопротивляться казалось бесполезным. Потому в ответ на вопрос младшей сестры уже сдавшаяся Ярослава лишь обречённо выдохнула.       — Пойду, видимо.       — И славно. Нечего в праздник в потёмках чахнуть.       Соня, окончательно взбодрившаяся, поднялась на ноги и принялась убирать посуду. Ярослава посмотрела на неё, и странная тоска читалась в этом взгляде. Заметив это, младшая нахмурилась.       — Ну чего?       — Ничего, — ответила Ярослава, помедлив. — Красивая ты.       Соня лишь фыркнула и отвернулась, мол, «будет тебе», но Ярослава знала — зарделась.       В отличие от Ярославы, бледной, что снег, да холодной, что зимние ночи, со смоляною косою и зловещими глазами, Соня была кровь с молоком. Румяная и крепкая, волосы цветом пшеницы, очи — что мёд разлитый. Сварливая и пылкая, но решительная и живая. Пока Ярослава боялась пламени, как смерти, сестра её сама была как огонь, готовый переброситься на каждого неугодного. Не потушили его ни годы, полные несчастий, ни злые языки.       Это Соне следовало в лунную ночь гадать, не Ярославе. Пусть и была она язвительной, что меры нет и гордостью обладала, какой не всякая княжна могла похвастаться, но всё ещё, как и любая девушка, восемнадцать зим прожившая на этом свете, мечтала о счастье и хотела развлечений. Огрызалась, языка за зубами не держала, и даже так больше милости в деревне сыскала, чем Ярослава, ледяной стеной ото всех отгородившаяся.       Это Соне следовало размышлять, что будущее для неё готовит, не Ярославе. Для Яры зима наступила рано да так и воцарилась навек, окутывая холодом и под слоем снега хороня забытые надежды и мечты. Ей не хотелось ждать весны — тепла ей и не было надобно.       А Соня ждала.       — Я же могу сходить посмотреть на костёр вечером?       Ярославе хотелось сказать, что не следует, хотелось ответить, что Соня лишь настроение себе попортит да сплетен наслушается. Привычка опекать младшую и душить её заботой, смутное беспокойство — всё в ней кричало, что делать там сестре нечего.       Но заткнув этот голос и отбросив дурные мысли, Ярослава лишь кивнула. Пора привыкать.       Не маленькая уже — сама разберётся, что для неё лучше.

***

      Стоя у чёрного столба, Ярослава отрешённо глядела в сторону — на деревню, черневшую где-то за бескрайним белым полем, на которое она, вопреки наставлениям, ходила ныне дважды за седмицу, а порой и того чаще.       Даже издалека ей казалось, что она могла уловить отблески огромного костра, разведённого на главной площади. Каждый Белотенник освещал он деревню, каждый год неизменно плясали у него местные — от мала до велика — отгоняя нечисть да неудачу.       Ей не было там места — пусть твёрдый отказ приближаться к огню хоть на шаг и присоединяться к празднествам приковывал к ней всё больше взглядов и порождал всё больше слухов, она бы в жизни на это не решилась. Даже согласие отпустить туда Соню потребовало от неё недюжинной смелости.       Она казалась себе дурой.       Идол смотрел на неё пустыми глазницами. Оторвав взгляд от селения, она посмотрела в ответ.       — Что ж, — судорожно выдохнула.       Как ни ненавидела Ярослава пламя, а всё же отречься от него не могла — никуда от него не деться; закусывала губу, зажигая лучину, то и дело оглядывалась, чувствуя жар от печи, вздрагивала, улавливая запах дыма. Насколько это было возможно, она пыталась держаться от огня подальше и без особой надобности с ним дела не иметь.       Однако же коли просьбы становятся серьёзнее, так и взамен отдавать нужно что-то весомое.       Ярославе стало боязно, но отступить она себе не позволила — кремень ударился о кресало, вспыхнул трут. Можжевельник, чабрец да хвойные ветви загорелись вслед за ним.       Она наконец отшатнулась, глядя на огонёк издалека и приводя в порядок дыхание. Воспоминания о поглотившем их родной дом пожаре вновь образами заполнили её голову; она отмахнулась, стараясь сфокусироваться на том, как густой, пряный дым медленно наполнял воздух и смешивался с морозной свежестью.       Ярослава помалкивала, хмуро поглядывая то на снег, то на огонь, то на деревню вдалеке.       — Взгляды всё суровее, однако с работой проще и еда всегда на столе, — глухо сказала она в пустоту. — Не знаю, твоими ли усилиями, однако каждый раз, когда приходила я сюда, надеясь на равноценный обмен, я получала его.       Она вновь задумчиво взглянула на тлеющие травы.       — Сегодня… я ни о чём не прошу. С праздником лунного оброка, полагаю.       Постояв молча ещё с минуту-другую, она наконец вздохнула, натянула шаль на плечи и сделала шаг, но так и застыла, глядя перед собой.       Медленно, осторожно, не показывая страха, обернулась.       Никого.              Почудилось.       Привидится же.       Не следовало воображать себе глупостей — Калина наверняка её уже ждала.       Чёрное облако заслонило луну.

***

      — Ты чего, и эту недобрую ведёшь к себе? — нахальничала девка с противоположного двора, бежавшая на площадь.       Калина лишь смеялась — заливисто, но ядовито.       — А ты мели языком побольше — глядишь, и проклянёт тебя наконец! Яра, беги сюда.       Ярослава не повернула головы в ответ на колкое замечание — позволила подруге втащить её в избу, ничем не выдавая никакого смятения.       — От тебя какими-то травами, что ли, несёт, — заметила Калина. Ярослава лишь усмехнулась и пожала плечами.       У Соловьёвых было просторно — жили они недурно, на бедность не жаловались и гостей принимать любили. В который раз оглядывая добротно сложенный дом, Ярослава всеми силами душила в себе отчаяние, накатывавшее каждый раз, как она замечала пропасть между их положением, которую не могла сократить, как ни старалась.       Валерия уже ждала их за столом.       — Здравствуй, Яра.       — И тебе доброго вечера, — Ярослава сумела слабо улыбнуться. Подруги были добры к ней и никогда её не избегали, за что она была им благодарна и в ответ старалась проявлять больше теплоты, чем привыкла.       Вечер шёл мирно. Калина решила перепробовать всё, что могла, Валерия поддержала, а Яра не сопротивлялась — смотрела, как они лили воск в холодную воду да кидали за забор сапоги, считали зёрна в миске да разглядывали тени от лучины.       — Недавно я написала новую сказку, — делилась с Ярославой между делом Валерия, покуда они ждали Калину, отправившуюся выставлять на улицу блюдце с водой, чтобы поутру посмотреть, как она замёрзнет и что ей напророчит. — Про волчицу и трёх волчат. Первого звали Сила, второго — Ловкость, и были они оба гордостью матери своей, но от охотников их спасти сумел лишь третий. Угадаешь, как звали его?       — Хитрость? — слабо усмехнулась Ярослава.       Валерия улыбнулась в ответ, покачав головой.       — Осторожность… хотя Смекалка тоже подошла бы.       — Тебе лучше знать.       Так и сидели бы дальше мирно, кабы не Калина, в один момент недовольно упёршая руки в бока и смерившая Ярославу озорным взглядом.       Для Яры гадания, будь они хоть веселы, хоть опасны, всё так же оставались скорее детской забавой, нежели серьёзным делом — полюбоваться не прочь, участвовать неохота. Однако Калина наседала, убеждая её попробовать — как знать, вдруг суженый привидится?       — Какой мне суженый? Мне двадцать шестая зима скоро минёт.       Но все её возражения влетали подругам в одно ухо да вылетали в другое, и в итоге Ярослава, обречённо покачав головой, смирилась и неохотно согласилась проследовать в тёмную комнату, где стояли привезённые папенькой Калины после поездки в одну из дальних, известных хитрым промыслом деревень зеркала. В Белополье едва ли нашлись бы хотя бы два дома, где такие были бы — а у Соловьёвых было аж несколько.       В комнате было темно и холодно — Ярослава невольно поёжилась, хоть и привыкла считать, что стужа ей нипочём. Половица скрипнула, когда она на неё ступила; она медленно выдохнула, убеждая себя не давать волю воображению, и прошла вглубь помещения.       Два зеркала, две свечи. Ярославе было строго-настрого наказано осторожничать и тут же прервать гадание, стоит ей увидеть что-то устрашающее — потушить пламя и накрыть зеркало покрывалом, дабы нечистый в доме не удержался.       Она стояла, вглядываясь в зеркальный коридор, искренне сомневаясь, что увидит что-то страшнее пляшущих по бокам огней от зажжённых свечей. Держалась напряжённо, но правилам следовала: не смеялась, ничего не говорила, взгляда не отрывала, однако слишком долго не всматривалась.       Пусто.       — Глупости какие-то… — пробормотала Ярослава, покачав головой, и собиралась было выйти уже, однако что-то ей… почудилось.       Тёмный силуэт, окутанный туманом, держался статно, но расслабленно. Ярославе внезапно послышался тихий смех — то ли довольный, то ли издевающийся. Она застыла, поминая указания подруги тут же потушить свечи.       И ничего не сделала.       Продолжила смотреть.       Незнакомец, казалось, приблизился — тень стала приобретать черты, едва различимые в полумраке. Тёмные волосы, хитрый прищур да усмешка, не сулившая ничего доброго. Ярослава пыталась разглядеть что-то ещё. Как заворожённая, не помня себя, сделала шаг к зеркалу, но едва не задела свечу: пламя дёрнулось, тени заплясали на стенах, и она вздрогнула, наконец смахивая наваждение; тут же поспешила потушить свечи и накрыть зеркало белым покрывалом. Лишь тогда почувствовала она, как колотилось её сердце.       Ярослава провела ладонью по лицу, невидящим взглядом уставившись в пустоту.       Внезапно стало немного дурно.       В комнате, и без того непрогретой, словно стало ещё холоднее. Она оказалась в кромешной тьме между двух зеркал да потушенных свечей.       Глубокий вдох и следом выдох. Следовало просто перевести дух. Только и всего.       Успокоившись, она вскоре покинула комнату; стоило двери за ней закрыться, как к ней тут же подлетела Калина.       — Ну что? — нетерпеливо дёрнула за рукав. — Долго же ты там торчала! Колись, суженый, небось, явился? Видела кого?       Ярослава, до странного долго молчавшая, наконец взглянула на подругу, и улыбка, в которой растянулись бледные губы, не достигла её глаз.       — Ничего не видела.       Калина разочарованно фыркнула, пожимая плечами — «что же поделать, коли так».       Ярослава вернулась за стол с отрешённой полуулыбкой, в которой было больше тревоги, чем веселья, и заслужила обеспокоенный взгляд Валерии.       Ей не нужно было видеть своего отражения, чтобы знать, что была она бледнее смерти.

***

      Ярослава вернулась поздно — подходя к дому, сразу заприметила Соню… и кого-то ещё.       Сестра её — румяная, счастливая — увлечённо беседовала о чём-то с пареньком на две головы её выше, расслабленно опёршимся на забор и ухмыляющимся, что сытый кот.       — О! — встрепенулся он, завидев Ярославу; заблестели зелёные глаза. — Доброго вам вечера, с Белотенником вас!       Ярослава смерила его холодным взглядом — с головы до ног; он, словно не замечая, махнул Соне на прощание и сказал:       — Что ж, бывай. Свидимся ещё!       И отвесив ей шутливый поклон, чем заслужил тихий смешок, бодро отправился восвояси.       Куда-то в сторону леса.       — Кто это? — спросила Ярослава, поворачиваясь наконец к сестре.       — Друг мой, Данила его зовут, — не задумываясь, ответила она, — сын лесника.       — И давно он друг тебе?       — Можно и так сказать, — кивнула младшая. — Вывел меня когда-то с тропы, когда заплутала, с тех пор и видимся.       Ярослава поджала губы, силясь не возмутиться, что до этого она о Даниле этом ни слухом, ни духом. Чай, не маленькая уже — нечего лезть в её дела да совать свой нос, куда не просят; разберётся.       Однако что-то в хитром прищуре юнца её бесконечно тревожило.       — Он такой умелец, Яра, — увлечённо щебетала Соня, и про себя Ярослава отметила, что редко видела её в таком хорошем расположении духа, — представляешь, куропатку нам раздобыл! Надо будет, должно быть, в ответ ему подарить чего…       — Как замечательно, — глухо ответила Ярослава; она едва ли услышала и осмыслила, что сказала сестра — беспокойство холодною хваткой сжимало ей сердце.       Впервые она задумалась о том, что ощущение чужого взгляда за спиной, пока брела она вдоль границы леса к идолу, могло оказаться не игрой воображения.