не сожалей
5 января 2025, 04:22Белее январского снега сидела невеста,
С утра и до ночи найти не могла себе места.
Надеясь, что каждое слово своё рассчитала,
К нечистому духу навеки себя привязала.
Всё шло слишком быстро. Быстрее положенного, быстрее, чем того требовали обычаи, на которые в этой ситуации наплевал, казалось, каждый; будь это кто другой, бабы деревенские сетовали бы и возмущались, да вот только от Ярославы и рады были поскорее избавиться. Калина и Валерия что-то пели вечером, расплетая ей косу, которую теперь следовало сменить на две. Ярослава едва разбирала слова — ей полагалось бы причитать, однако она не находила в себе сил даже слушать. Сидела да глядела в стену. До этого они ходили в баню — она не помнила, как это было. Он появился у них на пороге недавно — купец, что прибыл в Белополье внезапно и тут же щедростью и красноречием очаровал всю деревню. Раздавал ребятне медяки на улицах, охотно беседовал с мужиками местными, рассказывая про странствия заморские. Коли мог чем подсобить — так помогал. Кто-то косился на него подозрительно, однако расположение большинства сыскал с лёгкостью и изяществом. Ну и что, что туманна история его и пугающи очи, что с того, что прибыл он нежданно-негаданно и с намерениями неясными — зато щедр был и выразителен, а всё остальное — так у каждого причуды свои. Ярослава в день его прибытия, как только домой вернулась, строго-настрого наказала Соне к нему не приближаться и ничего из рук его не брать. «И помни, ты всегда имеешь право сказать «нет», и никто не смеет тебя за это осудить», говорила младшей, пока та недоумённо хлопала глазами, силясь взять в толк, о чём вообще речь шла. Когда пришёл он к ним, дверь, как и полагалось, открыла Ярослава — взвинченная до ужаса, однако неустанно твердящая себе, что Соне обещано было счастье и право на выбор, а значит, ничего непоправимого не происходило. Когда он улыбнулся и сказал «Доброго здравия дому сему», Ярослава нахмурилась и кратко ответила традиционным «Что ж, слово держи», готовая, казалось, к чему угодно. Когда же он и словом о Соне не обмолвился, она застыла, как вкопанная. — Слово простое. Странствовал я много, люду всякого повидал, и привёл меня путь наконец в деревню вашу славную. Несколько дней да ночей здесь провёл, успел заприметить — умна ты, трудолюбива и красива: кожа бела, как снег, волосы — ночь сама. Купец я скромный, но дом мой богатый, а сердце верное. Краснобай, краснобай, краснобай, било в голове набатом, пока слушала она речи его сладкие — о жизни, в которой не будет знать ни нужды, ни горя, о том, что могла бы она быть хозяйкой дома его, как сейчас была хозяйкой жизни своей. Плёл красиво, спору нет — однако глаза нечеловеческие и улыбка знающая выдавали, что верить словам этим — себе дороже. Пока он заливался соловьём, устраивая правдоподобное представление для каждого, кто мог это услышать, Ярослава отчаянно пыталась взять в толк, что вообще происходило. Зачем-то нужна была она ему — не для того ли, чтобы и того более связь с миром людским укрепить? В поле говорил он об этом; никто иной ему не поклонялся, она единственная, пусть обменом это и звала, собственными руками помогла ему силы набраться. Как бы то ни было, а поклялась она, что цену любую уплатить готова — так следовало слово держать. Могла бы пойти на попятную, да риск был велик, потому не решилась; кивнула да протянула руку. По приезде был щедр, а по решении жениться — ещё щедрее: и старосту местного дарами не обидел, и дому их подарки преподнёс; Соня встрепенулась, не веря их удаче и глядя на Ярославу по-совиному широко распахнутыми глазами, пока сестра стояла, что призрак. — Я просила за Соню, — бледными губами шептала она, когда уверена была, что никто не услышит, а он лишь улыбался. — И будет Соня твоя счастлива. С милым подле, с достатком в доме — я слово своё держу. Свадьба же, как и обещано было, богатая. Ты ведь никогда не уточняла, кто будет невестой. И Ярослава, вспоминая свои слова в тот злополучный вечер, ни в чём не могла его упрекнуть: всё было так. Сватовство без сватов, женитьба без свадьбы, согласие без выбора — вот она, цена, Ярославе выставленная. Не саму душу её взамен на Сонино счастье забрал — и за то благодарной быть следовало. Ярослава откупилась, можно сказать, легко, но на душе тревожно было. Коли от одних людских подношений сил он набрался столько, что в деревне, отрёкшейся от него годы назад, так легко появился… Не накликала ли беду? Он ведь наверняка не из собственной прихоти и не забавы ради именно такую цену ей назначил. У Валерии была, помнилось, сказка, где два хитреца договориться решили, и каждый был уверен, что обманул второго. Только в сказке той в итоге впросак оба попали, а в жизни — лишь девица, что переоценила собственную смекалку.***
Утром косы её были уложены, одежды — нарядны. Расшитая рубаха да красный сарафан, изящная поступь да отсутствующий взгляд; странная девица и замуж выходила странно, но если кого это и волновало, то они помалкивали. Имя жениха стало известно ей намедни, знали ли его остальные — она понятия не имела. Её провожали с размахом, с радостью. Одни шептались о том, что повезло ей — кто с завистью, кто с удивлением; другие сомневались — говорили, мол, и купец не так-то прост, и дела с ним иметь не следует, трижды не подумав; как бы то ни было, последний день её в Белополье, проведённый наперекор всем устоям, которые существовали для таких случаев, прошёл в шуме да галдеже. Соня смотрела на неё так, словно не здесь была вовсе — когда Ярослава её обнимала, сестра стояла, как в воду опущенная. — Ты… чего, так быстро, что ли? Яра… — Всё хорошо, — шептала Ярослава скорее себе, чем ей, — всё хорошо. И Соня, не помня себя, обхватывала её руками в ответ. Смотрела в одну точку и тихо спрашивала: — Ты же приедешь ещё? И Ярослава лгала, кивая. Бросала, бросала, бросала сестру одну без предупреждения; бросала на растерзание тем, кто никогда им не рад был, бросала со странным юнцом, что лесные тропы знал, как свои пять пальцев; бросала и утешалась тем, что счастье Сонино было ей прежде всего остального обещано. Расплачиваясь за него, Ярослава хотя бы знала, что младшая не пропадёт. Без неё останется, но не пропадёт. Подруги, несколько ошарашенные, всё же рады были за неё, Калина — особенно. Когда Ярослава, не дойдя до саней, рванула обнять её, та, смеясь, прижалась к ней в ответ, но застыла, когда она зашептала ей: — Если предложат вам однажды покинуть деревню — поезжайте. — Ты о чём это? — Просто слушай меня. И тогда Ярослава отстранилась с мягкой улыбкой, помахав рукой на прощание. Всё шло слишком быстро, как идти было не должно; но коли боялась этого, так не следовало бы идти на поле с самого начала. Теперь же сама заигралась — сетовать было поздно. Когда сани уносили её от всего, что она когда-либо знала, Ярослава, бледная, как полотно, готовилась к неизвестности. А Панталоне улыбался.***
Данила стал появляться у Сониного дома всё чаще с того дня, как богатые сани унесли сестру её куда-то за тысячу вёрст. Улыбался то сочувственно, то озорно, улавливая её настроение — знал, что время ей понадобится, чтобы переварить всё да осознать. Не торопил. Лишь помогал то тут, то сям, отвлекал, приносил из леса добро, что сам с трудом большим добывал. Ныне никто его отсюда не гнал. Ярослава-то на деле во многом права была — хитёр он, что чёрт, а проворен, что лис. Вот только в пуху его рыльце не застать, и нельзя было сказать, что равнодушен он к Соне. Нравилась она ему, правда — и бойкий нрав её, и язык без костей, и меткость, которой матёрый охотник позавидовал бы, и то, какими глазами она на него смотрела… и, разумеется, счастье, которое ей суждено было. А счастье ей суждено было непременно — иначе зачем сестрица старшая, любившая её больше жизни, на поле едва не еженощно шастала? Данила наблюдателен, да не болтлив — всё примечает, но ничем не выдаёт; всё запоминает, однако ж за ухмылкой понимание прячет. Пусть кличет его кто-то блаженным в деревне — не беда; с блаженных и спросу нет. — Думаешь, и правда приедет она ещё?.. — спрашивала Соня, ставшая до непривычного тихой и в два раза более угрюмой, когда стояли они вечером подле леса. — Может, и приедет, а может, и нет, — беззаботно жал плечами Данила, — тут и от мужа её зависит, да? Соня вздыхала тяжко, смотрела сурово, но всё проходит, и это пройдёт — а Данила останется. Он поднял взгляд на луну — та сияла над Белопольем почти покровительственно; ухмыльнулся, склоняя голову. Соня отчего-то встрепенулась, дёргая его за рукав и бесцеремонно тыча в поле пальцем. — Данила, гляди-ка! — М-м, чего там? Поле — белое-пребелое. Пустое. — Нет его, — выдохнула Соня ошарашенно, а Данила лишь посмеялся, приобнимая её да отворачиваясь, ведя обратно — к хижине в самой глубине чащи, где ни луна, ни ветер им не свидетели. — Как знать, почему. Не наше место раздумывать — нет и нет его, вот и всё. Может, и к лучшему оно. Осторожно потрепал ей волосы, видя, что она сомневается. — Слышишь? — сказал тихо, почти вкрадчиво, и улыбнулся той улыбкой, от которой все стены ледяные, что она вокруг себя воздвигла, сестре подражая, плавились вмиг. — К лучшему. Что ни делается, всё к лучшему. И она поверила, как верила ему всегда; прижалась к нему поближе, позволила вести её, куда глаза глядят, и спокойно стало у него на душе. Соня будет счастлива — не имеет права не быть: цена за это уже уплачена. А коли будет она жить безбедно, так подле неё и он бедствовать не будет.***
Терем, куда прибыла она, был холоден, что зима и в то же время приветлив, что ласковое солнце. Одно большое противоречие, как и всё в этом месте — странном, нечеловеческом месте. Слуги тенями рыскали по углам, незаметные, молчаливые; первое время она смотрела на них то ли с сочувствием, то ли с настороженностью — но минул день, за ним иной, и она привыкла. Волей-неволей думала о том, как оказались они здесь, о том, не были ли они людьми, что когда-то решились просить слишком многого, не сумев взамен ничего, кроме души предложить. Но не спрашивала. Молчание — золото, любопытство — порок. Пусть и была она чужой здесь, всё же заставляла себя спину выпрямлять да подбородок поднимать. Окна здесь были высокие, красивые, богатые — каких не было у Ярославы самой никогда. Порой открывала она их и садилась поближе, вглядываясь вдаль. Однако ж не было больше ни белого поля, ни шумной деревни — теперь за стенами лежал мир ей неведомый, странный и незнакомый; на самой границе мира людского был терем построен. Ярослава тосковала по сестре и тосковала о подругах, однако отгоняла мысли мрачные: сделанного не воротишь — радоваться надо было, коли Соня и впрямь жизнь проживёт долгую и счастливую. Это всех лишений стоило. Что же касается самой Ярославы, одета она была богато, душу свою при себе удержала — так и чего сетовать? Порою, правда, вспоминала она, как до этого жила — бедную избу, косые взгляды, улыбки подруг да сестры, походы на белое поле, просьбы свои — и печалилась. А однажды сказала тому, кого ныне мужем звала: — Помнишь ли ты, что я сказала, в последний раз к идолу явившись? — Стало быть, помню. — «Ни подруги мои, ни сестра моя, ни родня их кровная, ни семьи… не должны быть несчастливы». Пусть согласилась я стать твоею женою, — блеснуло золото в глазах, — с сестрой своей я кровью так и осталась связана, не так ли? На мгновение повисла тишина. Затем её нарушил тихий смех. — Хитрая. И Ярослава, улыбнувшись едва заметно, не стала отвечать: лишь выглянула в окно, где даже в столь странном месте, как междумирье, шёл снег. У Валерии была, помнилось, сказка, где два хитреца договориться решили, и каждый был уверен, что обманул второго. Что ж, каким бы ни был конец у сказки той, а всё же явь — не сказ; что судьбой Ярославе назначено, лишь время покажет. А пока и того хватит.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!