не оглядывайся

Готовься, красавица, встретить гостей на пороге.

Судьба неизбежна — нет смысла в слезах и тревоге.

Виною тому не обман и не чёрта проделка —

Страшнее огня и потопа небрежная сделка.

      В Белополье случались месяцы, когда холод становился менее кусачим, а канавы заполнялись водой от сходившего снега. В это время земля всё равно не прогревалась — дороги тонули в чавкающей под ногами слякоти лишь для того, чтобы ночные заморозки вновь обратили расплывшуюся грязь в твёрдую, холодную почву. Эти месяцы, наступавшие обычно через несколько седмиц после Белотенника, местные именовали весной — неприветливой, неласковой, хмурой и не более приятной, чем предшествующая ей стужа, но всё же весной.       На поле снег никогда не таял.       Ярослава сидела у чёрного камня перед идолом, понуро вглядываясь вдаль. Одним небесам известно, сколько времени она провела здесь. Ей не следовало являться сюда так часто, однако чем сильнее тяготила её деревенская жизнь, тем сильнее тянуло её на поле. Белый туман, бесконечно ползущий над безжизненной землёй, покрытой тонким слоем снега, дарил ей странное чувство умиротворения и отрыва от действительности. Пустые глазницы чёрного идола более не пугали её.       — Моей выдержки едва хватает, — тихо говорила она.       С приходом того, что местные называли весной, бьющей то паводками, то заморозками, пришли и новые заботы. Крыша, просевшая и отсыревшая, начала протекать. Дорога от дома до колодца превратилась в непроходимое болото — то хлюпала под ногами, скользкая и мерзкая, то замерзала, вынуждая лавировать между окоченевшими, застывшими комьями земли, силясь не споткнуться. У избы пахло сыростью, и Ярослава подозревала, что её вот-вот начнёт косить.       Дрова отсырели.       Ярослава подняла глаза на небо. Почти белое.       С утра ей кусок в горло не лез, потому ломоть хлеба, предназначенный ей на завтрак, присоединился к остальным небогатым подношениям на тёмном камне у столба. Она до сих пор не чувствовала ни холода, ни голода — лишь устало помышляла о том, как бы ей починить крышу, и рассуждала, что делать, если дом начнет-таки косить.       Едва ли деревенские ей с этим помогут. Кто-то да согласится, конечно — не совсем окаянными их почитали — но большинство наверняка отмахнутся, поглощённые собственными хлопотами и всё так же опасающиеся тесных отношений с девками, что могли бы стать источником всех бед. Переселиться поближе им тоже вряд ли дадут. Ярослава всё ещё собиралась попытать удачи и обратиться с этой просьбой к старейшине, но на успех не слишком надеялась.       Нашёлся бы и умник, что сказал бы, что сгнившая крыша да покошенная хата — их проделки, лишь бы к люду ближе подобраться. Либо проверка им. Либо наказание за какие-то прегрешения.       Она медленно поднялась.       — Дары мои скудны, но и в обмен прошу немного. Пусть нам удастся протянуть этот месяц если не безбедно, то хотя бы сносно.       С первого посещения Ярославой этого места и до этого момента прошло уже несколько месяцев — ни разу не забыла она здесь появиться и не пришла с пустыми руками. Вечер гадания, омрачённый опасным предзнаменованием, заставил её приостановиться да переосмыслить, но в итоге, несмотря ни на что, она всё равно возвращалась.       Знала, что опасную игру затеяла. Подношения её были малы, но постоянны — и даже так это было куда больше, чем получал отвергнутый дух за несколько десятков лет, когда его имя отовсюду стиралось, а на поле запрещено было ступать хоть шаг. Где-то на задворках сознания вертелась мысль, что она добровольно напитывает его силой, но Ярослава отгоняла их.       Как бы то ни было, то было не поклонение, а честный обмен — а договоры всегда управляемы да ограничены. Она не кликала беды. Лишь заключала маленькие сделки.       Ей почти хотелось остаться в объятиях тумана подольше, не возвращаясь к суете, но усилием воли заставила она себя отправиться обратно.       Шагнула и застыла. Обернулась.       Никого.       Привиделось.

***

      Юнец с зелёными глазами и нахальной ухмылкой стоял у их избы, по-свойски опираясь на забор. Словно ждал кого.       Ярослава, подходившая к дому, нахмурилась.       Лесничий сын зачастил к ним захаживать. Соня каждый раз встречала его с такой радостью, с которой лета не встречают — Ярослава прикусывала язык, но сама себе не лгала: не нравился он ей.       Улыбался по-лисьи, широко и хитро, словно насмехался над нею; глаза щурил так, словно знал что-то, остальным неведомое, а общался бодро — как со старыми друзьями. В деревне говорили, что сын лесничий — странный, почти что блаженный; взашей не гнали, однако мнения делились — кто-то дел с ним иметь не хотел, а кто-то твердил, что бред все эти разговоры и славный он на самом деле малый — душевен, приветлив и в общем очарователен. В помощи не откажет, в беде не оставит. Порой он притаскивал Соне что-то, и тогда их обеды становились сытнее. Временами показывал ей тайные места в лесу, богатые ягодами, и тропы одному ему известные. Однажды даже помог им забор подправить. Младшая могла отнекиваться, сколько душе угодно, однако Ярослава не была наивным дитя — видела, как глаза Сонины загорались, когда он в лес её звал.       И вроде ничего плохого он им не сделал — напротив, хорошее только. Однако Ярослава не могла отделаться от ощущения, что не к добру это.       — Доброго вам дня! — бодро махнул ей рукой Данила, стоило ему её завидеть.       — Сони дома нет, — сухо и без расшаркиваний ответила Ярослава. — Брысь отсюда.       — Гостеприимство — добродетель, знаете? За радушие воздаётся, — не стушевался он, усмехаясь. — Не понимаю, чем я вам так неугоден — только добра вам желаю, в отличие от ваших соседей. Или лучше вам будет, коли и я вас шугаться буду, м?       Ярослава нахмурилась.       — Однако ж, — продолжил он, — будь по-вашему. Передайте только Соне, что я её буду ждать на нашем обычном месте, как луна взойдёт, ладно?       Что-то ядовитое и колкое зашевелилось в ней.       Ярослава изо всех сил душила в себе голос, кричавший ей оградить сестру от него и запереть за семью замками — не должна была она этого делать, не имела права. Соня взрослая уже, не место Яры решать, с кем ей общаться и куда ходить вечерами — юность для того и дана, чтобы жизнью наслаждаться.       Она прикусила язык, не стала огрызаться, но не сдержала едкого замечания:       — Надеюсь, обычное место — не поляна в глухом лесу, в который ты постоянно её тащишь.       Данила лишь рассмеялся в ответ.       — А даже если и так, что с того? Я лес знаю, сестру вашу в обиду не дам и заплутать не позволю. К тому же…       Он сделал несколько шагов в её сторону, намереваясь, по-видимому, уходить, но поравнявшись с ней, задержался и добавил тише, с лукавою улыбкой:       — Вы ведь и сама любительница понад лесом прогуляться, не так ли?       И как ни в чём не бывало, отправился восвояси.

***

      Ветер трепал смоляные волосы и бил в глаза, заставляя жмуриться. Чёрная коса почти уже распустилась. Ярослава не пыталась её поправлять.       Луна в ту ночь не выходила.       Дела их пошли в гору — равноценный обмен вновь доказал себя честным. Месяц прошёл в заботах, но не в невзгодах. Сумела и крышу подлатать, и запасы восстановить, и даже Соне новые сапожки сообразить — крепкие, добротные.       Но чем чаще пропадала она из деревни и не мог никто её отыскать, тем больше к ней присматривались. Чем больше выпадало неудач на долю жителей Белополья, в то время как Ярославе дышать становилось лишь легче, тем больше шептались за спиной.       Жить было и проще, и тяжелее.       А станет ещё тяжелее. Она была неосторожна давеча.       Не уследила, лишний раз не оглянулась — не заметила за собою хвоста, не углядела в полумраке огненно-рыжих волос и прожигающего серого взгляда. Опустив на камень узелок и попросив немного удачи, в ответ услышала не завывание ветра, привычное ей, а гневное восклицание.       — Так вот куда ты, подлая, вечерами исчезаешь!       Ярослава тогда вздрогнула, застыла — сразу голос узнала, и своему попыталась придать спокойствия.       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Кому ты зубы заговариваешь, ясно, как белый день, чем ты занимаешься!       Ана недолюбливала её сильнее остальных. Характером Ярославе чем-то напоминала её сестру, только куда более всклочную да грубоватую. На деле девица она была неплохая, просто хлебнула горя, научившего её с подозрением ко всякому относиться и ревностно оберегать всё, что её сердцу близко — включая родную деревню. Оно и закономерно, что гордая чужачка, живущая в последней избе перед полем, вызывала у неё недоверие.       Однако Ярослава не предполагала, что этого недоверия хватит на то, чтобы Ана решила в чём-то убедиться сама. Не подумала о том, что косые взгляды исподлобья и едкие вопросы о том, куда она так часто пропадает и отчего так редко в самой деревне появляется, были знаком опасаться.       Теперь же опасаться было поздно.       Пререкательства не дали плодов: Ярослава бессильно смотрела, как Ана, яркая, что всполох тёмной ночью, удалялась с поля, и чувствовала, как страх мешается с беспомощностью.       Неосторожна. Она была неосторожна. И без того была в положении не лучшем — а ныне, дура, дала почву для обвинений, невовремя расслабившись.       Все в Белополье знали, что Ане Ярослава была не по сердцу — быть может, удалось бы и скинуть её утверждения на личную неприязнь да уклониться от беды. Но ежели продолжила бы она ходить сюда после этого, сухой из воды не вышла бы.       Весь вечер, воротившись в их с Соней избу, изводила она себя мыслями тёмными и гадала, как лучше будет поступить. Порешила на том, что на следующий день ещё вернётся, а после перестанет звать лиха.       Потому это был последний раз.       Когда Ярослава подходила к столбу, там кто-то был.       На секунду приостановившись, она порешила, что терять ей нечего, а отворачиваться да пугаться — себе дороже, потому упорно шагала вперёд, не отводя глаз. Почему-то она была уверена, что знала, кто это был. Тень, мелькавшая у неё за спиной каждый раз, как она покидала поле, голос, звеневший в её ушах ночью гадания, незнакомец, явившийся ей в зеркале.       — Набрался силы, — не спросила, а сказала она вполголоса, стараясь звучать безучастно и всё же будучи уверенной, что от него не укрылась пробившая её дрожь.       — Твоими стараниями, — усмехнулся он.       Он смотрел на неё спокойно, с насмешкой в прищуренных глазах. Тёмные одежды его были богато расшиты, на узком кожаном поясе висел небольшой кошель; края подбитой мехом долгополой шубы едва не касались земли. Перстни на тонких пальцах отливали серебром, и всё в его образе казалось неестественно новым, нетронутым — словно прямо на нём только что всё и сшили.       Черты лица — правильные, изящные. Кожа — словно из лунного света сотканная. Его облик был чарующим в своей противоестественности. Он смотрел спокойно — так, словно насквозь её видел, с полуулыбкой человека, знающего то, что другим никогда не постигнуть.       Только вот и не человек он был вовсе.       — И вновь ты явилась, как любишь говорить, не за милостью, а за сделкой, не так ли?       Ярослава, нахмурившись, повела плечом. Невероятным усилием заставила себя заговорить — язык отказывался двигаться.       — Так и есть.       — Признаться, твоё появление здесь стало приятным удивлением, — небрежно сменил он тему, — а когда ты начала приходить постоянно — так и вовсе. До того это место было достаточно… — он окинул взглядом поле с тихим смешком. — Тоскливым. Сколько зим прошло, пятьдесят? Шестьдесят? Легко сбиться после первого десятка.       Ярослава слушала его, не перебивая. Отчего-то ей казалось, что несмотря на эти слова, он совершенно точно знал, сколько времени минуло со дня, когда в Белополье решили, что более не нуждаются в его покровительстве.       — Я бы расспросил, что заставило тебя решиться прийти сюда с дарами, однако ты и так уже достаточно рассказала за прошедшие месяцы.       Он лёгкой поступью прошёл до камня, на котором Ярослава каждую неделю оставляла подношения, провёл рукой по холодному камню. Улыбка так и не сошла с его уст.       — Досадно будет лишаться проводника, помогшего мне впервые за долгие годы вновь укрепить связь с миром людским, — сказал он, — но коли уж ты не поклоняешься, а лишь занимаешься честным обменом, то ничего не попишешь. Какой же будет последняя просьба, Ярослава?       Она молчала, застывшая. После наконец нашла в себе слова.       — Я прошу счастья… для сестры своей.       — Какая трогательная и совершенно бестолковая самоотверженность. Точнее?       Ярослава нахмурилась.       — Со своими бедами я справлюсь и сама, однако не хочу, чтобы на сестру мою они влияли. Хочу я, чтобы жила она в сытости и достатке, провела век свой в здравии и спокойствии, с милым ей человеком подле, и чтобы никакие невзгоды не разрушили её счастья.       — А цена, Ярослава? — улыбнулся он шире. — У всего есть цена, ты и сама знаешь. До того просьбы были малые, и подношения соответствующие. Сколько же ты готова заплатить в обмен на такой дар?       — Сколько угодно, — хрипло ответила она.       И не солгала. Она думала над этим долго, но на том и порешила. Ничего не получишь, коли сам готов отдать лишь бесценок.       — Однако при том лишь условии, — поторопилась добавить твёрдо, — что цену эту плачу я. Подруги мои добрые и сестра моя, родня их кровная, семьи их — существующие и те, которым суждено еще быть созданными — не должны быть несчастливы. Я обращаюсь к тебе, как к равному, мне и расплачиваться за свои просьбы.       На секунду повисло молчание. Затем мужчина тихо рассмеялся.       — Хитрая.       Он подошёл к ней ближе — кошель на поясе покачнулся, и монеты зазвенели в нём неестественно громко, как не должны были при таком незначительном движении.       — Итак, просишь ты, чтобы сестра прожила долгую, счастливую жизнь и не знала невзгод.       — Да. И была при этом здорова и душой, и телом.       — Хочешь ты, чтобы жила она в благополучии.       — Верно. И чтобы сама была вольна свой путь выбирать.              — Хочешь, чтобы партия у неё была удачная и милая сердцу её.       — Всё так.       — И чтобы в доме вашем сыграли свадьбу богатую.       Ярослава выдохнула, прикрывая глаза.       — …да.       И тогда он усмехнулся довольно, что меры нет, и кивнул.       — Да будет так.       Он вновь прошествовал к идолу — столб окутан был чёрным туманом.       — Воротись домой и более ни о чём не беспокойся. Всё будет, как попросила ты, и цену названную заплатишь ты одна. И запомни: имя мне — Делец.       Лишь когда сказал он это, растворяясь в воздухе, словно и не было его здесь никогда, Ярослава поняла, что и впрямь сама до этого имени его так и не спросила.       Смутная тревога не покидала её, но усилием воли заставила она себя угомониться. Дело было сделано. Отныне сюда она не вернётся, а Соня… счастлива будет. А коли сестра будет довольна, то и Ярославе жалеть не о чём.       Она окинула поле взглядом в последний раз и отправилась прочь.       Возвращалась через лес, дабы никто не мог застать её на пролегающей вдоль него тропе. Предусмотрительно оборвала немного клюквы и шиповника, чтобы выглядело всё так, будто заплутала она в чаще, ходя по ягоды, и к вечеру дорогу домой нашла.       Шла она быстро, оглядывалась осторожно, и замерла, хруст позади услышав.       — Говорил же, что любите вы по лесам ходить.       Данила, лесничий сын, опирался на чёрный ствол дерева, скрестив руки, и смотрел на неё с усмешкой. Ярослава, вмиг похолодевшая, выдавила из себя улыбку.       — Прав был.       — Ещё бы. Вас провести?       — Незачем. Я и сама дорогу знаю.       — Как знаете, моё дело — предложить, — пожал он плечами, усмехаясь. — Соне привет передавайте.       И когда шла Ярослава остаток пути, казалось ей, до сих пор зелёные глаза его знающе смотрели на неё.       Ну и к чёрту его. Хоть знает, хоть не знает, а всё равно к чёрту.       Она всё равно на поле больше не вернётся.

***

      Утро в Белополье наступало медленно, словно неохотно, тусклым светом растекаясь по холодным улицам. Веки слипались под весом вчерашней усталости, но ноги сами несли Ярославу вперёд по грязной дороге. С вечера договорилась она купить яиц да молока — поутру, как и было обещано, поднялась, направляясь к нужному дому.       Дым клубился над белым полем, сливаясь с небом; Ярослава не ходила туда уже несколько седмиц и даже не глядела туда более, заботами поглощённая. Слухи ходили в деревне, что не к добру это, что более зловещим то поле стало и странно погода себя ведёт, что чаще настигают их несчастья да неудачи. Но сплетни и есть сплетни — что с них взять?       Данила молчал и ничем не выдавал того, что было ему известно или неизвестно — приходя к их дому, неизменно учтиво здоровался с Ярославой, а в глазах черти плясали; утаскивал Соню куда-то с собой, и она возвращалась счастливая — Яра молчала.       После слов Аны, очевидно, языка за зубами держать не ставшей, начали некоторые Ярославы остерегаться сильнее, однако ни в чём предосудительном её не уличили, потому списали предположения эти на выдумку или недопонимание; пусть и странная, и молчаливая, однако ж только и делает, что дома управляется, на благо деревни трудится да о сестре заботится — так чего ей портить кровь?       — Ярослава!       На одной из улиц остановил её звонкий голос, знакомый до боли — Калина, румяная и весёлая, как всегда, встретила её лучезарной улыбкой.       — Куда путь держишь?       — Яиц да молока купить, — сухо ответила Ярослава, кивая на тряпицу, что взяла с собой, дабы завернуть покупку. Калина фыркнула.       — Всё ты по делам да по делам. Айда со мной на площадь, там купец приехал!       — Купец и купец, — Ярослава изогнула бровь, — мало ли мы их видели? У меня забот хватает, не до того мне.       — Вечно ты такая. Неужто совсем не интересно посмотреть? Прибыл, говорят, из краёв, где зима даже нашей суровее, а всё же богатый — страсть!       — Мне есть дела поважнее, чем глазеть на товары, которые всё равно не куплю.       — Ну будет тебе, Ясенька! Не сбегут от тебя молоко и яйца, ну! Мы мигом туда и обратно. Не купишь ничего, так хоть на него полюбуешься. Молодой, говорят, и красивый настолько, что у нас таких и не видывали.       Ярослава обречённо вздохнула, но после долгих пререканий позволила подруге утащить её за рукав на центральную улицу — когда Калина бывала в таком настроении, спорить с ней было бесполезно.       Прибыли они на площадь. Толпился народ у богатых саней — женщины с интересом разглядывали товары, мужики громко торговались. Ярослава смотрела на них отрешённо, пока Калина, казалось, светилась.       — Ну Ярослава, — дёрнула она её за рукав, — пойдём поближе, посмотрим хоть, что там!       Очередной тяжёлый вздох. Ярослава позволила Калине протащить её через толпу недовольных её бесцеремонностью людей и провести к саням, полным ярких тканей да разнообразной утвари. Калина что-то увлечённо щебетала. Ярослава разглядывала разложенное добро без особого интереса, краем уха улавливая обрывки разговоров и прерывающий их громкий смех.       — Смотри, Яра! К твоим глазам очень подходит…       Ярослава слушала вполуха, думая лишь о том, как бы побыстрее уйти отсюда да подругу не обидеть.       — Кстати, гляди, гляди! А вон и он сам!       Она послушно повернула голову да так и застыла.       Высокий, стройный, он стоял ровно и излучал уверенность; тёмные волосы отливали синевой, богатые одежды сидели, как влитые, и выглядел он здесь так чужеродно, что и гадать не нужно было, чтобы понять — не местный.       Словно почувствовав её взгляд, он повернул голову — поймал взгляд золотых очей да улыбнулся одними уголками губ.       — Яра? Ты чего застыла?       Голос Калины доносился до неё словно бы из-под воды — Ярослава слышала, но не отвечала, знала, что зовут, но головы не поворачивала — не могла оторвать взгляда от невозмутимого лица, неестественно бледного, и проницательной усмешки.       Когда его наконец отвлекли разговором, купец, кажется, потерял к ней интерес и обернулся, возвращаясь к беседе — до ушей Ярославы донеслось лишь обрывочное «вы, как ни погляди, делец умелый» — однако видимое безразличие не обмануло её. Зашевелилась смутная тревога.       — Яра, да ты чего? Будто призрака увидела.       Наконец тряхнув головой, Ярослава взглянула на подругу и натянула на лицо напряжённую улыбку.       — Я насмотрелась на товары. Красивые, спору нет. Пойдём отсюда?       — Пф! Ну ты и кислая, подруженька, — закатила глаза Калина, но более держать её не стала — вывела из толпы да махнула рукой на прощание, пожелав доброго дня и пригласив забежать к ней на чай, как время будет. Ярослава пообещала прийти.       Более она не оборачивалась.