Часть 1

      

***

      Он чувствовал темноту, абсолютную мглу. Ощущение настолько неприятное, что затмевало собой все остальное. Она окутывала его медленно, затягивала в свою сердцевину, настолько плотная, что не получалось сделать и вздоха.       Она тягучая и необъятная, настолько, что он мог ее услышать.       Ему казалось, что он здесь уже несколько дней — месяцев, лет, монотонность окружающей обстановки подавляет его. Попытки выбраться ощущались абсолютно нерациональными. Чтобы выбраться, нужно что-то почувствовать. Все, чувствовал он, — это темнота. Он не идентифицировал свое тело, нисколечко.       Рядом с ним звучали чьи-то голоса и смех, и он вынырнул из мглы, отчаянно пытаясь сфокусировать зрение. Картинка рябила, цвета слишком монотонные под скупым освещением старой желтой лампы.        Это то, чего он хотел? Это то, чего хотел бы Итачи?       Саске устало повел головой в сторону и отбросил эти вопросы на задворки сознания. Насущные проблемы накрыли его целиком и полностью, и он включился в разговор, признавая в смеющемся рядом с ним парне Суйгецу. Воспоминания последних двух недель с безумной скоростью вернулись, где-то внутри появилось неприятное ноющее ощущение, определению которому он дать не мог. — Ты обыскал все существующее отсеки и площадки, где держат пленников?       Суйгецу резко напрягся, улыбка слетела с его лица. Новая эмоция — что-то слишком похожее на сочувствие, отчего кулаки Саске непреднамеренно сжались — заполнила все затхлое подвальное помещение. — Саске, — Суйгецу отвел взгляд в сторону. — Я обыскал все известные, ее нигде нет.       Саске нахмурился, потому что это попросту невозможно. Когда это закончилось, он ясно видел своими глазами хрупкую фигуру, измученную, изнуренную, но абсолютно точно живую. Ее дурацкие розовые волосы от грязи, пыли, крови и всей остальной атрибутики окружающей обстановки потускнели, но перепутать их было невозможно. Она была слишком ценным военнопленным, чтобы ее попросту прихлопнули после того, как все это закончилось, а это значило, что Сакура Харуно должна была быть в каком-то из отсеков для заложников.       Он не смог почувствовать сигнатуру ее чакры, даже если бы помнил ее несколько лучше, хотя бы потому что вокруг было слишком много посторонней. — Она должна где-то быть.       Саске не изменился в лице — продолжал хмуриться и всматриваться в осыпающуюся побелку стены напротив. Он знал, что делали с военнопленными — особенно с женщинами. Но самым раздражающим аспектом была ее бесценность, отчего вероятность выйти с наименьшими потерями из данной ситуации для нее попросту не существовала. Саске не до конца осознавал, почему именно его это тревожит, но сам факт того, что он был несколько взволнован этим, был крайне опасным.        Он почувствовал его сигнатуру слишком неожиданно; она была тяжелой, подавляющей, вязкой и абсолютно ледяной, пронизывающей как зимний ветер, забирающийся под совсем неподходящую на сезон рубашку. Лицо Мадары украшала язвительная усмешка, шаг был медленным, грациозным, припечатывающим. Саске знал, как ощущалось это другими, видел своими глазами, как сильнейшие из шиноби пытались скрыться, сделать хотя бы шаг назад в попытках сохранить мнимую дистанцию. Суйгецу рядом с ним поежился, но продолжал стоять неподвижно. — Мой юный наследник, — Мадара остановился в метре от него. — Кажется, твоя неоценимая помощь понадобится уже сейчас.

***

      Ее держали в абсолютной угнетающей тишине и беспробудной тьме, руки были прижаты к груди смирительной рубашкой, отчего плечи неприятно затекли, но это мало ее беспокоило. Удручающее отсутствие звука, света сводило с ума и не давала никакого представления о том, сколько она уже здесь находится. Кажется, это называлось сенсорной депривацией. Она облизывала губы, считала свои вдохи и выдохи, про себя проговаривала составы известных ей противоядий, стучала голой ногой по бетонному полу, чтобы окончательно не свихнуться; что ж, Сакура была вынуждена признать, такой способ ее ослабить действительно был намного гениальнее, чем физическое насилие в любом его исполнении.       Воспоминания накатывали яркими картинками, каждое следующее омерзительнее предыдущего. Легкий флер тошноты не покидал ее все то бесконечное время, что она прибывала в данной местности в качестве военнопленной. Они проиграли войну, она потеряла своего сенсея, своих друзей, товарищей, а в скором времени от нее самой ничего не останется. Сакура понимала, что медленно, но очень целенаправленно она теряет рассудок от всепоглощающего чувства вины перед ними всеми, отвратительно въедающегося в ее подкорку. Погибнуть вместе с ними там — вот чего хотелось больше всего, потому что судьба выжившего была гораздо сложнее. Сакура никогда не была сильной — ее природная ментальная хрупкость никуда не делась с годами, война не смогла ее закалить. Она оставалась абсолютно бесполезным эмоциональным разочарованием. Слезы перестали течь спустя какое-то время — не осталось физических ресурсов для этого. Сакура никогда не была глупой и осознавала, что никто не подарит ей спокойную смерть, ведь несмотря на свою тотальную никчемность, она была крайне важным ресурсом для противника.       И от этого было еще страшнее. Сакура никогда не мечтала о смерти до этого, но в те бесконечные часы, что она провела здесь, она молилась подохнуть как можно скорее.       От голода и жажды перед глазами проносились картинки, не трудно было догадаться, что она начинала бредить, а значит ее конец был не за горами. Эта мысль вызвала легкую улыбку; что ж, ей всего на всего нужно было успеть умереть раньше, чем эти ублюдки додумаются как-то поддержать ее жизненно-важные функции.       На подкорках ускользающего сознания она понимала, что ей не могло так повезти. К сожалению, судьба не была к ней благосклонна — она выжила, на нее были какие-то планы.       Когда спустя бесконечность часов она разлепила глаза от резкого — почти оглушающего шума — мерзлый страх пробежался по ее позвоночнику. Скрип от открывания двери в ее клетку ударил по барабанным перепонкам настолько сильно, что от боли она практически застонала. А дальше последовал свет — слепящий, яркий — в этот момент Сакура поняла, что та боль, которую она почувствовала секунду назад, была абсолютно детской и несущественной. В голове било набатом и пульсировало, второй стон, который вырвался из ее рта, был настолько пугающим — будто этот звук физически не могла издать она, что ее передернуло. Она зажмурилась, пытаясь как-то снизить интенсивность воздействия на ее органы чувств, вжалась в стенку и пальцами вцепилась в свои ребра. — Ну что, девчонка, готова серьезно поговорить?        Сакура узнала это голос сразу же, дрожь прошлась по всему ее позвоночнику, и она ощутила ни с чем не сравнимую панику. Страх облизал ее с головы до ног.       Мадара Учиха смотрел на нее испепеляюще.       Следующее, что Сакура запомнила, была агония — боль была такая пронзительная, оглушающая и бесконечная, что она была готова поклясться, что человеческое тело неспособно ощутить такой спектр. Мадаре незачем было наносить ей физическое увечье, ведь он мог затянуть ее в гендзюцу и нанести там столько, сколько вряд ли бы смогла вынести ее истинная оболочка.       Куноичи, которая когда-то была известна только тем, что была крайне невосприимчива к гендзюцу, пала настолько низко, что осознала — ей никогда от этого не отмыться. Он ломал ей фаланги, дробил трубчатые кости, вскрывал крупные сосуды, позволяя медленно и чертовски беспощадно истекать кровью, гореть в агонии.       Сакура не сказала ему ни слова, не выдала ни единого секрета, но как оказалось — ему это было и не нужно. — Девчонка, неужели ты не осознаешь, что я могу делать это вечно? — Мадара хмыкнул и положило свою руку на ее подбородок. — Я ведь не требую многого, мне нужна твоя лояльность и твои способности. Просто представь, что все это закончится, стоит тебе просто согласиться.       Сакура сжала зубы и не произнесла и звука, а потом она почувствовала удар по лицу, от которого ее дуга нижней челюсти оглушительно хрустнула. Боль затопила ее сознание, всепоглощающая, ошеломительная. Она сомневалась, что вынесет еще и не лишиться рассудка, но для нее это было лучшим исходом. К сожалению, Мадара тоже это понимал, поэтому выбросил ее из гендзюцу.       Сакура тяжело дышала, слезы ручьями текли из ее глаз: все ее кости были на месте, на коже не было ни единого пореза, но фантомной болью болела каждая ее частицы. Она не смотрела на Мадару, она дрожала как осиновый лист и молила только о том, чтобы умереть быстро и безболезненно. — Что ж, видимо, придется попробовать иначе.

***

       Саске двинулся за ним без лишних вопросов, внешне крайне безразличный, но чертовски напряженный внутри. Он не любил недосказанности, но больше всего не любил сюрпризов. За свои 17 лет жизни, единственное, что он знал наверняка — всю сюрпризы всегда были крайне неприятными, и этот явно не был исключение. Суйгецу ступал следом за ними, он не был уверен, что Саске понадобится его — хоть чья-либо — помощь, но интуиция вела его за ними. Они шли недолго, может быть, около четверти часа, периодически пересекая обрушенные части убежища — Саске предполагал, что за ними, вероятно, должны были сохраниться функционирующие области, но отсутствие даже небольшого намека на охрану данных территорий запутало его, заставив думать, что дальше ничего нет.       Мадара остановился около большой тяжелой двери, с язвительной ухмылкой развернулся в сторону, следующих за ним союзников, и безразлично произнес. — Надеюсь ты будешь рад встретить старых друзей.        Саске нахмурился и толкнул дверь, прислушиваясь к внутренним ощущениям, он не ощущал никакой сигнатуры чакры за ней — ничегошеньки, за ней мог находится обычный гражданский, но точно не шиноби. Свет из коридора проник в комнату, и перед его взором предстала измученная маленькая фигура, завернутая в смирительную рубашку.        Это была она. Ее огромный зеленые глаза — настолько потускневшие, будто кто-то нещадно разбавил изумруд чем-то серым и невзрачным — испуганно уставились на него, масштабный шок отразился на всем ее лице. Саске никогда не видел ее такой, будто прозрачной, настолько изнеможденной. Он не чувствовал ее сигнатуры чакры даже сейчас. Саске предполагал, что на ней будут подавители, но даже сквозь них легкий след, уникальный для каждого шиноби, можно было ощутить. Картинка складывалась в голове крайне неоднозначная: он не забыл ее сигнатуру, он просто не мог ее почувствовать. Сакура Харуно была абсолютно и бесповоротно пуста. Саске не знал, как именно Мадаре удалось подавить ее чакру, но это в любом случае не оправдывало того, что младший Учиха заставил перерыть Суйгецу почти все убежища и потенциальные места скрытия военнопленных, но так и не удосужился искать лучше прямо у себя перед носом. — Занятно, не правда ли? — Мадара хмыкнул и сделал шаг навстречу. — После скоропостижной смерти внучки Сенджу от моих рук единственный достойный ирьенин ни в какую не соглашается сотрудничать и возглавлять больницу в новой Конохе, которую ты создашь своими руками, Саске.       Саске неопределенно повел плечом, всматриваясь в тусклые глаза напротив. Она дрожала, кусала губы, но продолжала смотреть на него, не отрываясь. — Никакие уговоры на нее не действуют, — Мадара чуть сместился левее, шире приоткрывая дверь. — И я подумал, что у меня есть достойный аргумент, чтобы изменить ее позицию.       Мадара возник прямо перед ней в считаные доли секунды, прерывая их игру в гляделки, и моментально погрузил ее в новую гендзюцу. — Воспользуйся ее чувствами к тебе или… — Мадара прервался, отступая от Сакуры и приближаясь к младшему Учихе. — Мне все равно чем. Но добейся ее полного повиновения, Саске.       Рука Мадары опустилась на его плечо, чуть сжав. Саске не был уверен, что это стоило трактовать как жест поддержки. Человек, чье могущество нельзя было описать какими-то реальными словами, был каким угодно, но только не поддерживающим.        Это был приказ, скрытая угроза, аргумент, против которого нечем было крыть.        Саске посмотрел на лицо девушки: она смотрела куда-то вдаль, из глаз текли слезы, а ее ноги дрожали до такой степени, что он ощущал вибрацию, которая распространялась к нему по полу. Младший Учиха не хотел знать, что именно делал с ней в гендзюцу его родственник.       Ненависть.       Саске чувствовал плотную и безграничную ненависть. Он ненавидел Коноху и каждого жителя в ней, которые позволили случиться геноциду, ненавидел старейшин, которые лишили его детства, семьи, брата, ненавидел Итачи за его чертовское самопожертвование, ненавидел Мадару и всех его долбанных последователей за их сломанное представление об идеальном мире, ненавидел себя за ведомость и ошибки, которые он совершил и продолжает совершать, ненавидел Наруто за непрошибаемую упертость и попытки найти в нем что-то хорошее — оно сгнило, сгорело, было уничтожено в ту самую роковую ночь. И он ненавидел Сакуру Харуно, но ее он ненавидел чуточку меньше. — Аа, — Саске тихо произнес в знак согласия.

***

      В следующий раз, когда она открыла глаза, первым было ощущение свободы. Сакура почувствовала, что может шевелить руками — очевидно, что с нее снята смирительная рубашка. Она неловко вытянула руки вперед, похрустела суставами и стремительно осознала, что отголоски ее чакры циркулировали в ней.       Получалось, одни из сдерживающих ее каналы наручников сняты. Ощущение практически окрылило, настолько приятно ощущалось хоть и частичное освобождение от оков. Сакура неловко ерзала и осознавала, что находилась на чем-то гораздо мягче бетонного пола тюремной камеры — старый футон или простое пуховое одеяло. Она мгновенно открыла глаза и с недоверием всмотрелась в окружающую обстановку.       Она действительно не в тюремной камере, мягкий желтый свет от старой лампы скудно освещал небольшую комнату, лишенную окон, отчего запоздалое чувство клаустрофобии резво наваливалось на нее.        Что удивительно — рядом не было никого, дверь — не решетка, а обычная деревянная дверь — выглядела абсолютно невнушительно, отчего маленькая надежда закралась в ее сознание. Сакура осмотрела себя на предмет повреждений и ничего не нашла за исключением того факта, что она чистая: волосы не свисали грязными сосульками, аромат пыли и пота на коже отсутствовали.        Ее помыли?        Сакура сомневалась, что она была способна сделать это самостоятельно. Воспоминания резко наплыли на нее, и она дернулась, нервно оглядевшись по сторонам и с громким выдохом подтянув к себе колени. Последнее, что она помнила, — черный безразличные глаза Саске Учихи. Того самого Саске Учихи, который выглядел до чертиков красивым и до безобразия неуместным для всей этой обстановки. Слишком привлекательный для чего-то настолько омерзительного как война, невероятно аристократичный для чего-то такого низменного как камера военнопленного. Он смотрел спокойно, с какой-то еле заметной ленцой, будто его оторвали от какого-то более интересного дела.       Сакура ощутила жгучую злобу, она ядом растекалась по ее сосудам, с каждой секундой приближалась все ближе и ближе к сердцу.       Деревянная дверь со скрипом открылась: в проходе стоял он, безразлично всматриваясь в ее ярко вспыхнувшие глаза. Саске сделал шаг вперед, переступая порог, и двинулся в ее сторону, по пути смещая фокус своего зрения на ее торчащие из-под одеяла худые коленки.        Сакуру охватила такая лютая ярость, что она резко подорвалась с кровати, но на фоне абсолютной тотальной астении не смогла полностью даже выпрямиться. Ее глаза горели, затопляя радужку, уничтожая тусклость, навязанную войной. — Как ты мог? — она схватилась руками за одеяло, подтягивая его к себе ближе. — Ты мог пытаться убить меня, пытаться избавиться от Наруто, Какаши — кого угодно, черт возьми, — Сакура дернула одну руку вверх, вцепляясь в свои волосы. — Но встать на сторону этого ублюдка и окончательно предать всех тех, кто любил тебя все то время несмотря ни на что, это невозможно простить!        Несколько розовых волос упали на одеяло — она слишком сильно дернула пальцами, вытаскивая руки.        Саске смотрел на нее равнодушно, его спина слегка оперлась на стену напротив ее футона. Взгляд вновь скользнул по худым коленкам, что заставило его губы исказиться в чем-то среднем между усмешкой и недовольством. — Ты такой же ублюдок, такой же… — Сакура забыла, что имеет дело с одним из самых быстрых шиноби, и осознала это, когда почувствовала его руку на своем лице, грубо сжимающую ее подбородок. — Давай проясним одну вещь, Са-ку-ра, — Саске надавил чуть сильнее, поворачивая ее лицо так, чтобы она смотрела на него своими изумрудными глазами. — Я не собираюсь выслушивать твои комментарии и недовольства, все, что мне нужно, — это твое согласие возглавить больницу в Конохе и полное подчинение своему новому Хокаге.        Она дернулась, резко вцепилась в руку, грубо сжимающую ее подбородок. Сакура впервые за всю свою недлинную жизнь, большую часть из которой она абсолютно безнадежно и искренне любила Саске Учиху, ощутила к нему совсем иной спектр.       Темная вязкая ненависть. Чернющую как мгла.        Она чувствовала, как она пропитывает каждую ее клеточку, покрывая ее тело панцирем, — ее подсознание гораздо раньше осознало тот факт, что в новом мире Сакуре Харуно придется приобрести броню. — Я никогда не соглашусь на это, — она сильнее сдавила его предплечье. — Никогда не буду помогать этому ублюдку или его приспешникам.        Саске напрягся, резким движением отстраняя ее руку от себя. — Твои родители мертвы, — его голос был ледяным. — Уверен, ты не хочешь, чтобы такая судьба ждала твоих друзей или хоть кого-то из жителей твоей любимой деревни. Сомневаюсь, что твоя благородность позволит тебе отказаться от данного предложения, ведь иначе все эти смерти будут на твоей совести.       Сакура раскрыла глаза в ужасе.       Ее родители погибли? Ее мама и папа мертвы…?       Жгучие слезы хлынули из ее глаз, но ни единого звука не сорвалось с ее уст. В новом мире Сакура Харуно поклялась себе обрести панцирь. Безразличием закалялась сталь, словами затачивалось лезвие