Чернилами рисованные волны

      Холодное утро опустилось на каменистое побережье. Небо, густо затянутое свинцовыми облаками, словно отражало безбрежность и суровость северной стихии, впрочем, не особо пугая немногих уже проснувшихся. Ветер, резкий и пронизывающий, разносил по сторонам комки пены, сбивая мелкие редкие снежинки в нервные вихри. Они кружились и рассыпались, как бы играя с покрытой инеем травой, оставаясь серебристыми блестками на ее стеблях.       Слышался глухой гул моря — бесконечное дыхание волн, разбивающихся о каменистый берег, медитативное, но несущее в себе что-то величественное и необратимое. Что-то такое, что заставляло однажды побывавшего возле моря возвращаться вновь и вновь.       На горизонте начинала полностью исчезать в рассвете ночная тьма, и линии между небом и водой становились почти неразличимыми, легко перетекая из одного в другое. Сами воды пока что казались чернильно-темными, с едва уловимым золотистым блеском, когда их гребни отражали первые проблески зимнего дня. Море, словно живое существо, дышало тяжело и угрожающе, иногда выбрасывая пенистые языки ледяных волн на влажный песок и гальку, где они с шипением исчезали, оставляя за собой разводы соли.       Вдоль берега тянулись редкие силуэты голых деревьев, чьи веточки, так же, как и озябшая трава, были покрыты хрупким инеем. Их ветви изгибались под напором ветра, а земля была густо усеяна упавшими маленькими веточками. Но сами стволы деревьев стояли неподвижно, как стражи этого холодного и одинокого пейзажа. Вдалеке, за заливом, сквозь туманную дымку виднелся маяк — его свет, пронзающий неровную серость утра, невольно привлекал взгляд.       По берегу бродил человек, укутанный в длинное пальто, с шарфом, который казался больше защитой от колючего ветра, чем элементом одежды. Его следы на песке недолговечны — уже через несколько минут они исчезали под напором стихии, будто само море не желало оставлять доказательств чьего-либо присутствия в своем владении. Он шел неторопливо, держа руки в карманах, словно ища в этой суровой, но удивительно красивой зимней пустоте ответы на свои невысказанные вопросы. Шел привычным, спокойным и размеренным шагом по самой кромке воды — вопреки логике, кажется, он не боялся того, что зимняя волна с лихвой забрызгает его ледяной водой.       Уверенный шаг легко выдавал, что подобная прогулка происходит не впервые. Даже издалека было заметно, как его высокая фигура со знанием обходит некоторые участки, наступает только на некоторые камни и совершенно не оглядывается, чтобы увериться, что он сможет вернуться назад, как делают туристы.       Его тяжелый взгляд был сосредоточен на неуемных тенях, что скользили по волнам. На этом мрачно-утреннем фоне — кайтеры, будто были вписанные в нелепую, по мнению наблюдающего, картину. Их яркие паруса вырвиглазными пятнами выделялись на фоне серого неба, ловя порывы ветра и устремляясь вперед. Несмотря на ранее утро, зимнее море и отнюдь не теплую погоду, эти люди всегда появлялись здесь, портя пейзаж.       Конечно, для местного населения зима не повод оставить любимое занятие. Наоборот, зимний ветер более силен и непреклонен, что делало каждое движение на доске испытанием для их мастерства, даже некоторые соревнования среди местных предпочитали проводить в холодное время года. Чем еще, в конце концов, заниматься сейчас? Остров жил за счет туризма, и если летом его небольшая территория просто кипела жизнью, буквально задыхаясь от приезжих, то сейчас, в конце декабря, он был пустым и безлюдным.       Бывший профессор наконец дошел до края пристани — и, присев на деревянную лавку, опять устремил взгляд на спортсменов. В эти дни у них была новая идея: больше половины прыгали по волнам, нацепив поверх пятимиллиметровой гидры костюмы Санты. Видимо, это казалось им забавным. Сегодня их было неожиданно много — наверное, к кому-то из местных домовладельцев заехали редкие туристы или же семья. А возможно, это очередное соревнование после пьяного заседания в местном кабаке — наблюдающему было все равно.       Была в кайтсерферах какая-то свобода. Что-то, чего зельевар сам никогда не знал, — чего, в общем-то, никогда бы и не признал вслух. Он никогда бы не опустился до подобного занятия — конечно же, он не представлял, что может заставить его натянуть на себя несколько миллиметров неопрена и пойти, как бегущий от погони заяц, летать по волнам с воздушным змеем, рискуя сломать себе шею в процессе.       Но в этой бесснежной серости взгляду не было за что еще цепляться — а поэтому оставалось только наблюдать за кайтерами. Один из них сегодня особенно решил отличиться — мало ли, может, поспорил с друзьями, или еще что, — но его движения были очень нервными, резкими, хотя даже отсюда читались очевидные навыки обращения с инвентарем — уже в который раз тот ходил по грани, ловя поток и поворачивая перед песчаным насыпом в последний момент. Судя по восторженным воплям, что доносил иногда сумасшедший ветер, оставшимся на берегу знакомым этого идиота все нравилось, и они поддерживали подобное.       Но играть с судьбой всегда можно лишь до какого-то момента, уж кому, как не профессору, это знать — так и сейчас, очередной раз взлетев на несколько метров над водой, спортсмен резко дернулся в воздухе, кайт наклонился, рвано падая в чернильное море и потянув за собой человека с доской. Тот пролетел лишние несколько метров и тяжело ушел под воду. Яркие брызги и пену через мгновение скрыла волна — и только рванувшие к месту падения сразу несколько спортсменов подсказали профессору, что случившиеся было более серьезным, чем то, что происходит обычно.       Он сам не заметил, как поднялся, вглядываясь в непонятную возню, — и даже сделал несколько шагов, чтобы через шум разобрать крики:       — Ебучие стропы запутались за доску, как я тебе без ножа ее достану?!       — А как ты стропы ножом пилить под водой будешь?!       — Дайверским же!       — Да завалитесь оба, ныряй давай и помогай! Ну что за идиоты…       Мужчина остановился у самой воды, наблюдая. Он видел, как тем же были заняты и бегуны, что замерли неподалеку, — было во всем этом что-то неприятное, но понятное — хоть и плохое, но событие. В это время года остров был на них не богат.       Наконец, спустя неожиданно долгое время, вместе с очередным ныряющим показался и недоутопленник — весьма энергично плывя к берегу. Как только их ноги коснулись земли, стало ясно, что пострадавший, или, похоже, что пострадавшая все-таки, на своих двоих держится неуверенно. К ней тут же побежали еще несколько сердобольных зевак, и Северус Снейп, закатив глаза, развернулся. Жива — и прекрасно. Меньше будет рисоваться впредь.       Мужчина пошел дальше вдоль берега, чеканя ровный шаг по тропе — его мысли вновь занимала навеянная погодой меланхолия. Сам остров, каждый клочок этой ровной, как зеркало, земли, выросшие под одинаковым углом из-за ветра деревья — все было пропитано ею. Он порой удивлялся, как здесь могут обитать семьи — чем вообще можно здесь жить молодежи? Население составляло смешную цифру, и каждого встречного даже такой отшельник, как Снейп, знал хотя бы в лицо, что уж говорить о людях компанейских?       Дойдя до набившей за годы оскомину развилки, Северус кивнул, отвечая на дежурное приветствие соседей, и даже не удивился, услышав, что разговор идет об отличившемся кайтере. Конечно, о чем еще судачить в этом забытом всеми месте? Но ничего, неделю поболтают и забудут. Так всегда бывало — еще в первых числах декабря новостью недели была драка возле рыбного ресторана дальше по улице, и судачили о ней так, будто то было дело государственной важности.       Впрочем, забыть об утреннем происшествии ему не дали, вопреки его уверенности в обратном — стоило мужчине подойти к своему дому, заканчивая несколькочасовую прогулку, как возле дверей обнаружился единственный, кроме него самого и еще миссис Фальк, маг на острове.       — Мистер Снейп, какое счастье, что я вас застал! Мне нужна помощь, — мигом выдал причину столь неожиданного визита тучный мужчина средних лет, с трудом пытаясь отдышаться.       — Да неужели?       Получалось очень язвительно — но мужчина даже не особо стушевался. Обоим было очевидно, что профессора тут специально ждали, а не застали случайно.       — Мистер Снейп, вы бы знали, что случилось! Сегодня с утра, на берегу, девушка…       — Я прогуливался и видел, спасибо, — оборвал его речь Снейп.       — О, прекрасно! Она волшебница, и ей нужна помощь, а я, вы сами понимаете…       То, что стоящий перед ним — маг весьма и весьма посредственный, тайной не являлось, конечно, но вот какое имеет отношение утренний инцидент к самому профессору — предстояло выяснить.       — У нас есть медпункт, если что-то серьезное — пускай везут на материк. Я-то тебе зачем?       — Да понимаете, она говорит на английском и сказала, что ей стропу подрезали! И там Генрих ее кое-как понял, мы проверили, и она-то права! Это и парни из серфинг-центра сказали, когда я их попросил.       Что же, помощь как переводчика не была для профессора чем-то новым — не первый раз здесь были англоговорящие волшебники. За последние годы он даже свыкся уже с подобными просьбами. А вот вторая часть звучала куда свежее — за все время, что Снейп прожил здесь, а это уже давно не год и даже не два, ни разу не было похожего саботажа. Да, были какие-то там попытки отравить несвежим бутербродом перед соревнованиям или будто бы случайно потерянные перчатки или карабин, но чтобы столь явное покушение на убийство… это определенно было странно. И хотя бы немного развевало тоску.       — Веди уж. Поговорю с нашей гостьей.

***

      36 часов назад       Гермиона, до боли закусывая губу, чтобы не сказать ничего лишнего, натянуто попрощалась и аккуратно прикрыла тяжелую резную дверь. Она не доставит никому удовольствия крича и плача. Нет, только не сегодня. Пройдя по длинному коридору, она спустилась вниз, кивком ответила на чье-то приветствие — и наконец покинула здание. Быстро завернув на подземную парковку, она нырнула в салон родной тойоты — и, наконец оказавшись в темноте и одиночестве, уронила голову на руль, давясь слезами. Да, обидно, да, больно. Но — не первый раз. Переживет. Очки детских надежд и мечтаний всегда ломаются стеклами внутрь. Но даже сейчас девушка была уверена: это к лучшему. Она наконец была свободна — свободна сама распоряжаться собой, свободна делать, что пожелает, и главное — свободна от тяжести держать все в себе.       Наверное, самое обидное — даже не сам факт, что их пути разошлись, а что больше не получится сидеть вчетвером, как раньше. Безусловно, что Гарри, что Джинни останутся ее друзьями — оба сами в этом ее заверили. Но для Рона они тоже близки — и естественно, что разорваться Поттеры не могли. Конечно, если бы сейчас начать выяснять отношения, то, скорее всего, Джинни бы стала на сторону брата, как человек, что вырос с такими же семейными ценностями, а Гарри наоборот — на сторону подруги. Стоит ли говорить, что вносить склоку в их отношения Гермиона не хотела? Рано или поздно, но Рон перебесится, сама Гермиона — успокоится и разложит все по полочкам, и вот тогда они поговорят. Возможно. Но будет это нескоро.       Пока что ей нужно было развеяться — хоть как-то, сбежать куда получится, желательно подальше от мокрого, сырого Лондона и его мороси. Кое-как проморгавшись от слез, девушка решительно вывела машину из паркинга, вливаясь в родной, осточертевший поток вечернего трафика. Даже хорошо, наверное, что город стоял в пробках; в таком состоянии ехать быстрее пяти миль в час было даже опасно.       Потеряв еще часа полтора жизни, она наконец добралась домой — ее собственная квартира встретила тишиной и пустотой. Да, Рон вывез свои вещи еще недели три назад — но сейчас впервые она почувствовала настоящее одиночество. Теперь, когда стояла четкая, заверенная точка в их документах о разводе, она окончательно понимала, что опять вернулась к тому, с чего начинала.       Гермиона медленно подошла к мини-бару и почти ласково провела пальцами по красному дереву. Второй рукой она взмахнула в сторону — и вдоль барной стойки и подоконников загорелись мягким светом гирлянды.       Девушка опять всхлипнула, понимая, что ей просто нужно выплакаться, — и легким движением достала из бара бутылку вина. Скептическим взглядом окинув стоящие на полке бокалы, она решила, что к черту приличия, — и пригубила бутылку, залпом выпивая несколько больших глотков. Терпкий привкус мягко, но ощутимо обжег глотку, и Грейнджер понимала, что ей хватит и трети бутылки, чтобы напиться, — она ничего не ела с самого утра. Но кого бы это волновало — уже аккуратнее отхлебнув, она широким шагом дошла до дивана, завалившись на него и обнимая подушку.       Пошло оно все к черту, в конце концов — у нее еще дней двадцать отпуска есть, так что имеет полное право отдохнуть. До жути хотелось позвать Гарри или Джинни — и девушка знала, что они точно придут поддержать. Но — нет, не сегодня. Да, на то и нужны друзья, но даже сейчас Гермиона не хотела становиться сволочью, заставляя их разрываться между ней и Роном. Ведь по факту-то — никто из них не был неправ, просто сейчас стало очевидным то, что было для того же Гарри понятным давным-давно. Он ведь даже говорил ей об этом — они с Роном слишком разные. Надо было послушать его раньше.       Кроме Поттеров, был еще, конечно же, Тео, но звать друга, у которого полгода назад умерла любимая девушка, чтобы обсудить свои проблемы в личной жизни, казалось жестоким даже на пьяную голову. Единственный оставшийся вариант, Джордж, тоже отпадал. Уизли вместе женой банально были вне зоны доступа — последний раз письмо от него приходило из Рио-де-Жанейро, а позапрошлое — из Киото.       С остальными же Гермиона общалась постольку поскольку. Она поддерживала связь со многими однокурсниками, знала имена супругов и детей половины людей, с которыми работала, как и продавцов и владельцев всех ближайших книжных — но все это не то. Они не были друзьями, а скорее приятелями для разговора за праздничным столом или на корпоративе, да и все.       Окидывая нетрезвым взглядом свежую почту, она заметила сверху выпуклое письмо и, еще не разорвав конверт, уже знала, от кого оно, — и, конечно же, угадала. Читать сквозь слезы и пелену в глазах ей не особо хотелось, но вот приложенные мелкие сувениры можно было и поразглядывать.       Как обычно, Невилл присылал ей всякие интересные вещи из своих поездок — работая на высокой должности в отделе контроля и защиты магических растений в министерстве, по долгу службы он часто бывал в неожиданных местах. И всегда что-то присылал ей — как, собственно, и Гермиона ему. В этот раз там были интересной формы ракушки, чье-то перо, явно магическое зелье в колбочке и монета.       Взяв ее в руки и покрутив в пальцах, она пришла к выводу, что это были обычные магловские два евро — и вынуждена была признать, что друг ее таки заинтересовал — она начала, с трудом продираясь сквозь танцующие строчки, читать его письмо.       Вскоре она добралась до нужного абзаца — парень писал, что монета ему попалась случайно в волнах Лазурного Берега — при этом сам двухевровик был немецким, еще и нерегулярной чеканки — на обороте был изображено скалистое побережье Рюгена.       Признав, что знание немецкой географии у нее хромает на все четыре ноги, Гермиона еще отхлебнула вина и пошла в комнату искать атлас. Спустя еще треть бутылки и добрый час нужное место было найдено — то был остров на севере Германии.       Сбоку, соседним островом был куда меньший кусок земли, который, по иронии, вызывал куда больше ассоциаций — Фемарн. Когда-то, впервые попав в Германию во время медового месяца с Роном, девушка очень хотела съездить туда, поскольку любила кайтсерфинг и знала это место по рассказу не одного знакомого из клуба — но новоиспеченный муж был категорически против. И тогда Гермиона была даже согласна: спорт-то опасный, да и по-английски там не очень хорошо говорят, и чем в принципе там заниматься Рону — весь остров живет на рыбной ловле и водных развлечениях, что там делать человеку, ненавидящему плавать, — хороший вопрос. Сейчас в голове противным набатом стучала мысль, что ведь уже тогда надо было подумать головой — если собственный муж не способен потерпеть всего неделю на отдыхе, который нравится ей, то это явный признак того, что он ее абсолютно не ценит. Вот и где была ее голова в то время?       Сейчас же, глядя на маленькую надпись на карте, девушка поняла, что ей больше не надо учитывать чужие интересы. Ей лично ведь есть, чем там заняться. И плевать, что сейчас декабрь и скоро Рождество. Плевать, что она поедет одна. Зато туда, куда хочет, туда, в кои-то веки интересно будет ей, а не кому-то еще. И в конце концов — она теперь абсолютно свободная птица, пошло оно все к черту. На этой ноте она приговорила наконец бутылку вина и, откинувшись на подушки, впервые за вечер улыбнулась.       Под послеобеденным тусклым солнцем следующего дня она уже шагала по аэропорту Гамбурга, неся за спиной единственный рюкзак. Удобно быть волшебником — вещей она взяла отнюдь не меньше остальных туристов, но при этом магически увеличенный рюкзак вместил даже четырехметровый парус, что уж говорить о спальнике, серфе или нескольких упаковках крупы. Ну так, на всякий случай. Как показывал опыт ее жизни — лишним не бывает. Выйдя в зал ожидания, Гермиона наконец заметила нужную ей вывеску — скрытую от маглов не самыми тривиальными чарами. Подойдя к двери, она оглянулась и быстро нырнула внутрь небольшого помещения — стоящий за стойкой волшебник даже не сразу ее заметил, отвлеченный раскладыванием пасьянса в воздухе.       — Добрый день, мистер. Говорите по-английски? — обратилась к нему.       — Да, мисс, чего вам угодно? — с довольно сильным акцентом, но все же внятно ответил ей тот, не отвлекаясь от карт.       — Порт-ключ до Фемарна.       — Пару минут. — кивнул тот и крикнул куда-то вглубь помещения несколько слов на немецком.       Гермиона тем временем оглядывала помещение — кроме прилавка и шкафа с кучей книг, атласов и путеводителей, взгляд мог выцепить разве что две странные колдографии неизвестного ей города. К ее счастью, ожидание действительно не было долгим — вскоре откуда-то из-за скрытого вазонами угла появился бледный и худощавый мужчина с рыжеватыми усами, протягивающий второму, сидящему за прилавком, евровую монету. Гермиона никак не могла привыкнуть к тому, что в Европе, в отличие от Англии, было совершенно иное представление о создании порт-ключей. Если в родной стране нарочно выбирали что-то оригинальное, чтобы не перепутать, то тут всегда использовали что-то тривиальное — магловские деньги, листовки или брелки.       Мужчины тем временем о чем-то быстро переговорили, и продавец положил полученное на прилавок, обращаясь к девушке уже на английском:       — Сработает через пятнадцать минут.       — Спасибо.       Расплатившись, она подхватила порт-ключ и вышла обратно в зал аэропорта. Найдя взглядом сверху на табло указатель туалета, пошагала в ту сторону, мысленно прикидывая, что, возможно, стоило-таки хоть кого-то уведомить о своем отъезде. Но, с другой стороны, скорее всего, друзья и так понимают, что ей нужно побыть одной — а если что, всегда могут прислать патронуса, в конце концов, разве нет? Хотя расстояние она не проверяла — в голову даже закрадывалась мысль, что, возможно, и не могут. Но сова уж точно письмо донесет, если что, — успокоила себя девушка и тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли.       Очередной раз извинившись перед тем, кому наступила на ногу, Гермиона натянуто улыбнулась какой-то пожилой паре. Аэропорт был переполнен, и это еще мягко сказано — все хотели на праздник оказаться с семьей. На дворе было только двадцать второе декабря, но из динамиков, кроме оглашения посадок и вылетов, то и дело звучали колядки, а на табло, где писали время прибытия самолетов, снизу шла бегущая поздравительная строка. Что уж говорить о гирляндах, дождике, мишуре и светящихся звездах — аэропорт казался одним большим филиалом Санта Клауса, не меньше.       Увидев очередь в туалет, Гермионе пришлось признать, что порт-ключ надо было брать с зазором в часа полтора. Развернувшись на носках, она окинула взглядом зал, думая, где бы можно было скрыться. Признав, что это сейчас непозволительная роскошь, девушка отошла к стене и накинула на себя отводящие чары — и как раз вовремя.       Ее будто зацепили крюком под желудок, дернули, а затем в лицо резко ударил холодный пронизывающий ветер, и девушка аж пошатнулась от его напора. Поглубже зарывшись носом в баф, натягивая капюшон куртки, Гермиона быстро пожалела, что не надела сразу теплую зимнюю куртку, в которой каталась на лыжах до свадьбы с Роном, — она явно недооценила северную зиму на побережье моря, сравнивая с туманным, вечно тепло-мокрым Лондоном.       Кое-как разобравшись с направлением, постоянно рискуя потерять карту от порывов морского ветра, она пошагала вперед вдоль тропы, и вскоре абсолютно безлюдная и пустынная дорога мимо ухоженных одноэтажных домиков и ровных, гладких полей вывела ее к окраинам городка, а еще полчаса пути довели ее до вполне цивилизованной, застроенной домами площади. Завернув в первый же магазинчик, спустя пару минут она вышла оттуда с адресом чьего-то знакомого, кто сдает комнаты, да пакетом еды. Скептически переводя взгляд с часов на небо, она вынуждена была признать, что сумерки в полтретьего дня — что-то, к чему ей привыкнуть будет сложно.       Наконец, уже в полной темноте, она распрощалась с улыбчивым, хоть и плохо говорящим по-английски хозяином и зашла в комнату — небольшая кухня, ванная, спальня да балкон с видом на бесконечные картофельные поля, свинцовое море и большой загон для лошадей. Что еще надо для залечивания душевной раны?       Спала она на удивление хорошо — и еще до рассвета была на пляже, общаясь с местными кайтерами на какой-то дикой смеси немецкого, английского, французского и датского. Но что главное — всем все нравилось. Вообще это было очень удобно — насколько девушка поняла, они тоже были туристами, но бывали здесь много раз, соответственно, прекрасно ориентировались. А что еще лучше — остановились в том же доме, этажом ниже, так что даже путь к морю искать самой не пришлось. В переодевальне они встретили и местных — и все оказались на редкость приятными людьми.       Вскоре Гермиона уже ощутила, казалось, забытый восторг, скользя по волнам. Да, скорее всего, она была слишком самоуверенна, но кайт легко ловил сильный ветер, а тело уверенно держалось на доске, прыгая по гребням волн. Это как с велосипедом — однажды научившись, забыть не выйдет. Где-то в глубине души она понимала, что слишком уж дерзко себя ведет, но пьянящая свобода и взлеты над морем капля за каплей выжигали из души обиду и злость.       Ей давно не было так хорошо. Когда ты почти паришь над бездонными волнами холодного моря, а ветер обжигает щеки ледяными поцелуями, так легко забывалось о всем, что тревожило и тяготило. Каждый взлет становился все сильнее, рискованней, а с ними и бушующий в крови адреналин поднимал градус восторга.       В очередной прыжок она вдруг поняла, что ее слишком повело в сторону, — и, с трудом удержавшись, попыталась развернуться — но не тут-то было. Кайт еще сильнее набрал ветра, поднимая Гермиону вверх на несколько лишних метров, и затем огромным полотном полетел в воду, уже не имея и шанса удержаться в воздухе — одна стропа оказалась сорвана. Девушка же, по инерции оказавшись под холодной водой, по всем законам жанра, запуталась в оторванной стропе, и даже небольшая глубина в метра четыре вдруг стала проблемой. Уши ожидаемо заложило от давления, и пришлось тратить драгоценный воздух еще и на продувку. Видимость была отвратительная — все делать приходилось на ощупь, и увы, запасными легкими она не обладала. К ее счастью, вскоре показалось сразу двое ее утренних собеседников, и с их помощью, из последних сил держась за сознание, она смогла вынырнуть на поверхность, жадно хватая ртом обжигающе холодный воздух.       — Kannst du stehen? Geht es dir gut? — спросил поддерживающий ее парень.       — Tout va bien? Pouvez-vous respirer? — добавил второй, и это, хоть и смутно, Грейнджер хотя бы поняла.       — Je vais bien. Merci, — ответила она, внутренне кривясь от своего ужасного произношения.       С их помощью Гермиона доплыла до берега и, выйдя, содрогаясь от поистине недружелюбной к подобным купаниям температуры, подошла к невысокому зданию — внутри она смогла переодеться и под шумок накинуть на себя согревающие чары, пока никто не видит. Несколько схлынувший адреналин подсказывал ей, что само по себе случившееся не было чем-то из ряда вон выходящим, но вот интуиция не давала покоя. Отогревшись, переговариваясь с единственным хоть как-то говорящим по-английски человеком, она вышла обратно на пляж, разглядывая заботливо вытянутый на берег инвентарь. К своему огромному сожалению, она таки нашла, что искала — стропа явно была надрезана специально и порвалась из-за нагрузки. В результате, указав на это своему собеседнику и потратив минут двадцать на пантомиму, девушка поняла, что языковой барьер не даст им толком ни о чем поговорить, тем более что большинство здесь были маглами, а значит, черта с два она хотя бы что-то скастует. Заметив ее замешательство, собеседник, зачем-то перейдя с английского и безбожно путая спряжения в несчастном французском, спросил:       — Может, я попросить Ральф приводить еще один англичанина? Он тоже быть колдовать волшебник, а не как я быть эээ… знать не колдовать…сквиб?       — Было бы замечательно, Генрих, спасибо, — ответила она. — Только давай все же на английском, он у тебя весьма неплохо выходит, да и я его знаю куда лучше.       — Ох, да, спасибо, — кивнул ей собеседник, и пока обрадованный, что может помочь, парень погнал куда-то, Гермиона с чистой совестью скрылась обратно в пристройке.       Устроившись на каких-то ящиках у окна, с которого было видно только бесконечное зимнее море, она погрузилась в свои мысли, внутренне ругая себя — это ж надо было додуматься, сходу так лихачить. Даже будь инвентарь в порядке — а если бы она просто вылетела на песчаный насып или влетела в пирс? Глупость да и только, будто бы ей пять лет! Что это за выходки вообще, она будто сорвалась с цепи, дорвавшись до свободы, — такое чувство, что вместе с документами о разводе она подписала заодно и отказ от мозга. И это ж надо было додуматься еще, в конце концов, она не практиковалась уже несколько лет, хорошо, что навыки не подвели и парни оказались проворные, — так и утопиться можно было или закончить свой только начавшийся отпуск размазанной тонким слоем по ближайшему причалу.       Почувствовав, что щеки физически покраснели от столь самобичевальных мыслей, Гермиона прикрыла глаза, чтобы успокоиться. Напрасно — перед ее внутренним взором так же плескалось море цвета стали, а сердце разрывали противоречивые чувства. Если абстрагироваться от общей ситуации, то девушка ожидаемо приходила к очевидным мыслям. Как ни крути, а она старалась перебивать переживания новыми и сильными эмоциями. Сказать, что ей не было одиноко, — соврать. Да, она сбежала за тысячу километров от дома, от Рона, от всего, что составляло сейчас ее рутину, — но от самой себя сбежать, увы, не вышло. Она винила себя, винила бывшего мужа, винила где-то даже и друзей — но больше всего винила жизнь. Второй раз она оказалась в такой ситуации, и, как и до этого, ей все так же больно и сложно. Обидно. Страшно. Местами даже мерзко. А вопросы «почему и за что» задавать некому — разве что постоять покричать в лесу в небо, вдруг поможет.       Гермиона грустно улыбнулась, открывая глаза и вновь видя те же волны. Они усилились — как и ветер. Причем, судя по скорости, с которой по воде скользили ее коллеги по хобби, весьма сильно. Но ее внимание привлекли голоса — кто-то подходил к двери, переговариваясь на немецком, и если первый голос точно был незнаком, второй принадлежал Генриху, то вот третий… Третий резанул забытыми нотками бархатной вкрадчивости, интонацией абсолютного спокойствия и легкой насмешки, — и только спустя столько лет она наконец смогла подобрать эпитет — этот голос был глубок, как море, что она созерцала, и так же холоден.       — Быть того не может… — прошептала Гермиона, неверяще поднимаясь навстречу вошедшим — и ее взгляд мигом нашел бывшего профессора. В неизменно черном, без единого седого волоса, он выглядел намного лучше, чем в тот день, когда она видела его последний раз: бледная кожа сейчас казалась просто светлой, а не болезненно-зеленой, резкие черты лица казались куда мягче, а тяжелые складки на переносице, что она помнила, и вовсе были почти незаметны.       Его глаза, хоть и не столь явно, но тоже расширились от узнавания. Мужчина остановился, приглядываясь к стоящей перед ним девушке, что была будто тенью прошлой жизни — ощутимо повзрослевшей, но все с такой же живой мимикой, невероятным и абсолютно вредоносным умением отображать на лице всю гамму своих чувств. Вот как сейчас.       — Профессор Снейп? — разглядывая его почти что как экспонат, сказала Грейнджер.       — Мисс Грейнджер?.. — кивнул он и, не дождавшись исправления в обращении или фамилии, продолжил: — Что вы здесь делаете?       — Разве первым делом не спрашивают, как дела? — переспросила она, наблюдая за комичными выражениями лиц двух местных — оба очевидно поняли, что Снейп с Гермионой знакомы, но по-английски говорили плохо, а уж влезать в чужой разговор тем более не хотели.       — Не думаю, что у нас встреча друзей, чтобы спрашивать, как дела, — ответил Снейп так же спокойно, как и всегда. Сейчас даже предположение, что внезапный привет из прошлого выбил его из колеи, казалось нелепым. — Поэтому повторюсь, что вы здесь делаете?       — Приехала развеяться, — лаконично ответила ему Гермиона.       — В одиночестве?       — Да.       — Развеяться… В морской городок, в декабре?       — Это что, допрос?       Ответа она не удостоилась — хотя его взгляд весьма выразительно подсказывал, что она, в общем-то, права. Снейп выдержал паузу, и его глаза скользнули по ее лицу, как будто пытались найти подтверждение его мыслям или, наоборот, уличить во лжи. Гермиона же смотрела прямо на него, не отводя взгляда, и ее губы сжались в тонкую линию, что, как она надеялась, выдавалось скорее вызовом, чем неловкостью.       — Допрос? — переспросил он, поднимая бровь. — Что вы, мисс Грейнджер. Разве есть причины?       Она хмыкнула, не удержавшись.       — А вы все такой же, как и раньше, — с легкой усмешкой отметила она, — умеете всего за пару фраз повернуть все так, чтобы собеседнику казалось, будто он уже виноват.       — Мне почти приятно осознавать, что вы так хорошо помните мою манеру общения, — холодно отозвался он, но уголок его рта дернулся, будто на короткий миг его даже позабавил этот разговор.       Наблюдая за их перепалкой, Генрих и второй мужчина переглядывались, явно не понимая, о чем речь, но не решаясь вмешаться. Гермиона это заметила, и ей вдруг стало еще более неуютно — в конце концов, Генрих понимал английский не очень хорошо, второй неизвестный же вообще, кажется, молча дожидался конца диалога.       — Господа, простите, — обратилась она к новым знакомым. — Мистер Снейп — мой бывший профессор, и спасибо, что помогли мне.       Генрих кивнул, но в его взгляде читалась изрядная доля удивления — а еще замешательства. Скорее всего, что-то из сказанного он даже не понял.       Снейп достаточно спокойно что-то объяснил им обоим на немецком — теперь их лица прояснились, а второй что-то даже произнес и обратился к Гермионе. Она его, вполне очевидно, не поняла, и тогда он, хлопнув себя по лбу, повторил вопрос на французском.       — Да, по-французски я говорю, хоть и с трудом, — ответила Гермиона, опять кривясь от резкости своего произношения. Девушка заметила, каким удивленным взглядом проводил ее профессор, кажется, он не ожидал подобных познаний.       — Меня зовут Ральф, и, если вы не против, я бы хотел оставить временно ваш инвентарь у нас в центре — мы бы осмотрели его детально.       — Буду благодарна, — улыбнулась ему Гермиона.       Дверь внезапно вновь отворилась — и зашел один из ее утренних помощников, округлив глаза от столь интересной компании. Что-то весело крикнув на немецком, он был встречен искренней улыбкой Генриха и гримасой от Снейпа.       — Что же, мисс Грейнджер, поскольку вопрос решился без моего участия, я бы предпочел удалиться, — обратился он к девушке.       — Не хотите ни о чем поговорить? Это ведь такое удивительное совпадение!       — Совпадение? Неужели вы думаете, что я наслаждаюсь праздными встречами с бывшими учениками?       — Тогда почему вы здесь? — быстро парировала она, даже не поняв, что сказала.       — Это вы здесь, мисс Грейнджер, — насмешливо отозвался он, — А я живу здесь уже не первый год, знаете ли.       Девушка ощутимо стушевалась, но затем кивнула, признавая свою ошибку. Неловкость в воздухе, кажется, можно было резать ножом — этот поистине гамлетовский диалог вызывал желание спрятаться куда-то поглубже и не вылезать вообще. Есть в мире, однако, совершенно не меняющиеся вещи, и кажется, ощущения от общения со Снейпом — одна из них. На несколько секунд повисла тишина, только шум далеких волн и немецкая речь между Генрихом и новоприбывшим парнем, имя которого девушка даже не спросила, напоминали, что они не одни.       — Вы, как всегда, закрыты и невозмутимы, — наконец произнесла она, скрестив руки на груди и улыбнувшись. — Но, знаете, это уже не пугает. Удивительное, однако, чувство.       Это даже не было ложью — бояться своего профессора девушка перестала давно, но вот эту тяжелую неловкость и непонимание, куда деть глаза, никто, похоже, не отменял.       — Пугать вас, мисс Грейнджер, никогда не входило в мой список жизненных целей, — ответил ей Снейп, закатив глаза. Он собирался еще что-то сказать, но Генрих, который до этого наблюдал за их обменом репликами, все-таки решился вмешаться.       — Простите, что перебиваю, — заговорил он, немного запинаясь, но с явным интересом. — Мисс Грейнджер, вы ведь из Англии, верно?       Она кивнула, переводя взгляд на него.       — Да, из Лондона.       Генрих оживился и, взглянув на Снейпа, добавил:       — Тогда, может быть, вы расскажете нам, что нового у вас там? Знаю, герр… то есть мистер Снейп давно не был в Англии…       Гермиона вопросительно посмотрела на Снейпа, ожидая его реакции, но тот остался невозмутим, хотя его взгляд на миг стал тяжелее, словно он что-то вспоминал. Или четвертовал Генриха в уме.       — Это совершенно необязательно, — сухо отозвался он, бросив короткий взгляд на парня.       — Почему же? Это было бы интересно. Не каждый день же у нас гости из Лондона! — затем он повернулся к оставшемуся парню и что-то быстро заговорил. Тот в ответ кивнул и, улыбнувшись, с жутким акцентом добавил на английском:              — Я говорю плохо, но понимаю вас. Как собака.       Гермиона улыбнулась, чувствуя, что в воздухе повеяло неловкостью еще сильнее — кажется, зельевар только и мечтал, как бы побыстрее закончить эту встречу.       — Если профессор не против, — осторожно сказала она, снова обратившись к Снейпу.       Тот посмотрел на нее с заметным раздражением, но, похоже, он понимал, что отказываться было глупо, да и слишком уж много пришлось бы объяснять.       — Если мисс Грейнджер настаивает, то, полагаю, ничего страшного в этом не будет, — произнес он наконец.       Гермиона кивнула, соглашаясь, решив не комментировать выбор формулировки. Если она настаивает… надо же, какая наглость. Неунывающий Генрих мигом предложил местное кафе для столь интересной беседы — и повел их в нужном направлении. Стоило Гермионе покинуть уютное тепло пристройки, как в лицо опять стал дуть обжигающе холодный ветер, заползая под одежду, и лишь на некотором расстоянии от пляжа в ушах перестало гудеть от такой погоды.       — К слову, хочу предупредить, в Англии все по-прежнему… скучно, — сказала она, стоило им подойти к старой резной двери каменного здания ресторанчика.       — Судя по вашему тону, вы считаете это минусом.       — В некотором роде да. А вы нет?       — Нет. Иногда именно этого и не хватает, — возразил ей зельевар, последним заходя внутрь заведения.       Здесь, как и повсюду, пахло морепродуктами — особенно жареной рыбой, но еще сильнее Гермиону манил горячий чай. Заказав что-то у миловидной официантки, все обратили свой взор к девушке. Прокашлявшись, она начала рассказ о последних новостях: о новых законах, научных открытиях и переменах в Министерстве магии — особенно о кадровых изменениях после последних скандалов. Общих знакомых она старалась если и упоминать, то вскользь — во-первых, это было банально неприлично, ведь двое местных были с ними не знакомы, во-вторых, она даже не была уверена, что профессору было бы интересно слушать подробности о жизни бывших учеников или пожирателей.       Снейп слушал молча, лишь изредка позволяя себе краткий вопрос или саркастическое замечание, но Гермиона замечала, как он почти незаметно напрягался, услышав упоминание знакомых имен или событий. Ей вдруг стало интересно, что заставило его исчезнуть из Англии — и почему он, кажется, ни разу не был там за последние годы. Генрих и его спутник же в основном кивали по мере повествования, временами задавая уточняющие вопросы или прося перевод какого-то слова у Снейпа. Они давно успели выпить чаю и даже перекусить — но диалог все не стихал. Как оказалось, Генрих изначально абсолютно неправильно сформулировал свою речь: он, как и Лиам, не были сквибами — жена последнего, родная сестра Генриха, была маглорожденной волшебницей, поэтому оба были достаточно неплохо осведомлены о магической стороне жизни.       — Ну, этого достаточно, — в конце концов произнес зельевар спустя несколько часов, как будто подводя черту. — В Лондоне, как и всегда, одни и те же лица, одни и те же интриги. Почти ностальгически.       — Как будто вы скучаете по ним, профессор, — парировала Гермиона, наклоняя голову.       Тот в ответ едва заметно усмехнулся, откидываясь на стуле назад.       — Вот уж увольте. Нет, мисс Грейнджер, я предпочитаю здешнее спокойствие.       — Да уж, спокойнее места вряд ли найдешь, — вмешался Генрих, явно стараясь разрядить обстановку. — Здесь всегда тишина и гладь, никогда и ничего не случается.       — Для вас выбор правильный, но я бы уехал, как только смог, — ломанно донес свою мысль Лиам.       — Вот только интересно, зачем вы выбрали это место, мисс Грейнджер, — неожиданно заметил Снейп, резко меняя тему. Его тон был ровным, но взгляд вызывал у девушки странное чувство: будто он уже знал ответ, но хочет услышать ее версию. Она застыла на мгновение, не ожидая такого вопроса и пытаясь придумать разумный ответ.       — А что не так с моим выбором? — осторожно спросила она.       — Морской городок в декабре, накануне праздников и в одиночестве. — Он сделал длинную паузу. — Это не похоже на желание просто «развеяться».       Генрих заметно занервничал, понимая, что разговор принял личный оборот, и пробормотал:       — Может, нам с Лиамом стоит оставить вас наедине?       — Нет, — быстро сказала Гермиона, бросив на него благодарный взгляд. — Все в порядке.       — Вы уверены? — уточнил Лиам, чуть склонив голову. — Кажется, вы перешли на интимные темы.       Она сжала губы, неловко улыбнувшись его подбору слов.       — Это называется личные темы, интимные — это несколько другое, — объяснила она ему.       — Понял, спасибо, — кивнул тот.       Генрих вдруг, неловко отводя взгляд, очевидно перевел другу его помарку — и теперь Лиам прятал глаза, покраснев как маков цвет.       Снейп же не отводил от нее взгляда, и в этот момент она поняла, что врать ему будет бесполезно — да и, собственно… а зачем? Они за тысячи километров от ее дома, и вероятность того, что профессор вдруг встретится с кем-то из ее знакомых, да еще и решит поговорить с ними по душам, была весьма близка к нулю.       — Хорошо, — наконец сказала она, опуская руки. — Если вам так интересно, то да, я выбрала это место, потому что хотела побыть в тишине и в одиночестве. А еще потому что так решил случай и монетка. Это все.       — Монетка? — повторил он с легким недоверием. Кажется, ожидал он все же другого ответа. — Насколько я помнил, вам несвойственны спонтанные решения.       — Да.       — И все же мы здесь… У меня предчувствие, будто бы вы пытались убежать от чего-то или кого-то, мисс Грейнджер.       Слова прозвучали холодно, но не грубо. Гермиона чувствовала, что он, как и столько лет до этого, ловко и с первой попытки сыпал соль на незажившую рану. Она резко вдохнула, не ожидая такого точного попадания в цель — и понимая, что толкового возражения у нее нет.       — Не знала, что вы заделались в прорицатели, — сказала она после паузы. — И это совершенно не ваше дело.       — Вы правы, — кивнул он спокойно. — Но судя по вашему лицу, я угадал.       — И что это значит? — резче, чем хотела, спросила девушка, но затем быстро взяла себя в руки. — Вы пытаетесь сказать, что я…       — Нет, — перебил он. — Я лишь делаю выводы.       — Я не обязана это обсуждать.       — Не обязаны, — согласился он. — Хотите закрыть тему?       — Безусловно.       После этого разговор сам по себе сошел на нет, и спустя некоторое время Снейп, коротко кивнув на прощание, первым скрылся за дверью. С оставшимися двумя Гермиона посидела еще некоторое время, а затем они втроем прогулялись до пляжа, обсуждая историю острова. Потом она спросила о местных магазинах и достопримечательностях — и это вылилось в несколькочасовую прогулку вдоль острова под порывами морского ветра. На улице давно стемнело, и ближе к часу ужина Лиам попрощался, спеша к семье. Генрих же, неловко переступив с ноги на ногу, а затем, видимо, решив, что нельзя отпускать путешественницу в одиночестве, предложил:       — Я вас провожу. Здесь вечерами бывает довольно пустынно — а нам обратно идти еще час.       Гермиона пару секунд колебалась, но затем кивнула, поняв, что дорогу она помнит не целиком:       — Спасибо, это было бы кстати.       Они пошли обратно, в этот раз, чтобы сократить путь, — через центр острова, а не вдоль берега. Но даже так, в тишине, что не нарушали даже птицы, мягкий шум моря доносился откуда-то издалека, и в какой-то момент Гермиона поймала себя на мысли, что не уверена, где заканчивается бесконечное поле и начинается море, — все было скрыто одинаковой чернильной темнотой. Генрих же не преминул еще пообщаться и, кажется, наконец решился поговорить о том, что его интересовало.       — Простите, если покажусь слишком любопытным, но вы давно знакомы с герром Снейпом?       — Достаточно давно, — ответила Гермиона, опуская взгляд, чтобы посчитать. — Он был моим профессор с одиннадцати лет, а позже мы пересекались во время войны… и после нее еще раз.       — Мы немного общаемся, он очень нелюдим. — Генрих задумчиво кивнул. — Он кажется… мрачным человеком. Но умным. Очень умным. И строгим.       — Всё так, — усмехнулась она. — Он всегда был строгим. Иногда до невозможности, особенно в картине мира ребенка.       — Это чувствуется, — заметил Генрих с легкой улыбкой. — Но я не могу понять, почему вы так реагируете на его слова, — ведь насколько я понял, вы много лет знали друг друга, и это логично, после долгой разлуки задавать вопросы о прошлом.       Гермиона остановилась на секунду, обдумывая его слова. Да, безусловно, немец был прав — но только если бы они говорили не о Снейпе.       — Потому что он всегда был… сложным человеком. Его слова режут как нож, даже когда он не пытается тебя задеть. Да и не помню, чтобы он хоть с кем-то было очень близок.       — Да, вынужден согласиться, — кивнул ей собеседник. — Но при этом он весьма верный делу человек, насколько я успел его узнать. Он очень много помогал во время последнего урагана нашим врачам, хотя никто даже и не надеялся.       — Безусловно. А еще весьма принципиальный. Даже когда он был нашим учителем, даже когда он… работал на другую сторону, он оставался верен своим убеждениям.       — Вы говорите о нем с большим уважением. Даже сейчас, — несколько удивленно озвучил свои наблюдения Генрих. — Я, если честно, уже было подумал, что вы с ним на ножах сейчас.       — Да, я уважаю его, — тихо призналась она. — И всегда уважала. Даже когда было сложно его понять — то есть почти всегда.       Они несколько секунд молчали, а затем Генрих заметил, видимо, решив таким образом ее приободрить:       — Это видно. И, думаю, он это знает. Даже если никогда не признается.       — Если он и знает, то ему все равно. Но это неважно. Снейп не из тех, кто ищет чьего-то одобрения, — покачала головой Гермиона.       На этом разговор наконец перешел на более нейтральные темы — и за обсуждением новостей в аграрной отрасли они наконец дошли до места, где остановилась девушка.       Спустя часа два, уже лежа в кровати, Гермиона смотрела в потолок, едва освещенный тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь окна. День был суматошным и оставил после себя странные чувство с привкусом нереальности происходящего. Но больше всего ее мысли возвращались к одному моменту — неожиданной встрече с Северусом Снейпом.       Она закрыла глаза, но образы упорно не давали покоя, всплывая один за другим. Его голос — все такой же низкий, бархатный, со сквозящей в каждой ноте насмешкой. Его глаза — пронзительные, черные, как ночь за окном. И эта его манера — задавать вопросы так, будто он уже знает ответы. Сколько лет прошло? Если считать со дня их последнего разговора, то, кажется, около десяти. Она понятия не имела о его дальнейшей судьбе — он просто исчез с радаров не только прессы, но и тех немногих людей, которых его судьба беспокоила.       Она вспомнила его взгляд, когда он слушал новости о Лондоне: там было что-то странное — не сочувствие, конечно, но и не равнодушие. Он всегда умел видеть глубже, чем хотелось, и этот его почти невыносимый талант читать людей насквозь… Это выводило из себя тогда и продолжало раздражать сейчас.       Но кроме этого — Гермиона сама себе не хотела признаваться, что в глубине души чувствовала… облегчение. Он жив, здоров, кажется, даже нашел себе место, где смог жить как пожелает. И что-то в этом казалось правильным, хоть она и не могла объяснить почему. Учитывая, как он жил многие годы, служа двум господам, и сколько сделал для победы, о чем никогда не узнает общество, а сам зельевар вряд ли услышал даже простое спасибо — он как никто другой заслуживал спокойной жизни вдали от всего.       «Он совсем не изменился», — подумала она, покачав головой. Нет, не так. Он изменился. Физически он выглядел гораздо лучше, чем в те годы, когда она видела его последний раз — и надо признать, сейчас, когда ей было уже давно не восемнадцать, а двадцать девять, она видела в нем весьма и весьма привлекательного мужчину, хоть он не был красив в привычном понимании слова. И хоть визуально перед ней стоял будто бы помолодшевший и отдохнувший человек, то его сущность — этот резкий ум, сухой сарказм, умение спросить именно то, на что ты не хочешь отвечать, и абсолютно нечитаемое выражение лица — осталась той же.       Гермиона вспомнила, как Генрих сказал, что она уважает его, и чуть улыбнулась в темноте. Да уж, странно было бы, будь оно иначе. Для местных война с Тем-кого-нельзя-называть была триллером из газет, и саму личность Снейпа и его участие в этом они и не знали. Чего нельзя сказать о ней и ее друзьях — даже Рон начал относиться к нему с уважением, что уже было показателем. Где-то на подсознании даже всплыл сотню раз повторившийся диалог, когда каждый раз, как друзья говорили о нем, она исправляла: «Профессор Снейп, а не просто Снейп».       Гермиона повернулась на бок, уставившись на свет от фонаря на стене. Вопросов было много больше, чем ответов. И все же она не могла не улыбнуться, поняв, что с момента, как в пристройку на пляже вошел Снейп, она ни разу не ловила себя на жалостливых мыслях о своем неудавшемся браке.