Похититель плохих воспоминаний

В день, когда ночное небо застилает плотная плёнка снега,

Когда все улицы, дома и люди светятся огнями торжества, появляется Она.

Её шаги пахнут утренним морозом.

Её голос звенит мелодией медного шёпота.

Она заглядывает в сияющие глазницы окон.

Сегодня тот день. Её день…

Она ищет тебя.

Шарк-шарк — по окнам когтями.

Прячься!

Бах-бах — дверь слетела с петель.

И верь! Верь, что Она пройдёт мимо!

Бум-бум — пробило двенадцать.

Верь, что Она наполнила свой мешок!

Шаг-шаг…

Верь.

      Гирлянды. Ёлки. Мишура. Конфеты. Куклы. Конфетти. Свет. Как же много света! Словно он вытеснил, изгнал всю тьму из мира, оставив горящее, обжигающее чувство радости, когда всё существо твоё наполняется необъяснимым, но ощутимым теплом. Оно раздувается жаром, расцветает пламенем, чтобы высвободиться. Наружу! К небу! В небо!       Свет! Невообразимо много света!       Улицы кипят, бурлят, галдят, вопят, орут. Какое разнообразие звуков! Клаксон. Звонок. Ругань. Плачь. Смех. Визг. Лязг.       Трель-трель-трель…       Душно.       Воздух, словно стружка стекла, царапает лица людей. Длинные концы шарфов за их спинами извиваются на ветру. Загромождённые коробками, свёртками, пакетами всех цветов и оттенков, люди плотным потоком движутся по улицам. И снова льются звуки: безмятежно счастливые, раздражённо ворчливые, визгливо противные. Какофония звуков, света и запахов сводит с ума. Кажется, побудь в этом водовороте ещё секунду, и начнёшь раздирать руки в мясо, вырывать клочьями волосы, в крошку стачивать зубы, чтобы не отхватить кусочек горячей плоти такого же, как ты, почти свихнувшегося, ближнего друга. Лишь бы избавиться от чувства необъяснимого нетерпения, разрушающей энергии, бьющейся под рёбрами в поисках выхода. Нельзя стоять на месте! Двигаться! Нужно двигаться! Быстрее! Больше!..

***

      Крупные кружева снежинок доверчиво ложатся в ладони. В чистом свете луны они переливаются холодными бликами. Вдохнув девственно чистый морозный воздух, закрыв глаза и подняв ворох кристалликов снега взмахом ресниц, прислушиваешься. Сладкие твоему слуху удары, глухо отбивающие понятную только тебе мелодию.       Дум-дум-дум.       Он рядом!       Ты жадно открываешь глаза. Мягкая, проверенная столетиями материя холодит мраморную кожу. Давняя спутница луна с тёплой грустью провожает тебя серебряным шлейфом света.       Дум-дум-дум.       Он рядом…       Серой тенью ты незаметно и тихо скользишь по облакам. Спичечные коробки домов под тобой вспыхивают жёлтыми точками. Потухают на мгновение и вновь разгораются мягким, не опасным, согревающим пламенем.       Дум-дум-дум.       Он близко!       Ты вглядываешься в снежную завесу, за считанные секунды скрывшую половину города.       Дум-дум-дум.       Втягиваешь узкими ноздрями воздух.       Непозволительно близко!       Ты камнем летишь вниз, обжигающий холодный ветер не даёт сделать ни малейшего вздоха.       Ещё! Ещё!       Пара метров отделяет тебя от него. Ниже… Нужно ниже!       Вот он!       Всё твоё существо замирает, будто само время подвластно тебе. Ни звука. Ни мысли. Перед твоими глазами ярко пульсирует жёлтый квадрат окна, мерцающий красным, синим и зелёным огнями.       Дум-дум-дум…

***

      — Майк, спускайся. Ужин почти готов, — донеслось снизу.       — Сейчас, ма! — отозвалось сверху.       Маленькие ручки старательно выводят кривые, но уверенно прочерченные чёрным карандашом линии. Штрих, штрих, штрих. Ухо. Лапа. Хвост. Ещё ухо. Усы. Штрих, штрих, штрих. Готово! Со слегка помятого альбомного листа на Майка смотрел неровный, местами угловатый, с широкой улыбкой кот. Майк был доволен собой. Этот получился лучше остальных. Намного лучше!       Кот улыбался. Майк улыбнулся. У Майка тоже был кот — Габи. Рыжий, с хорошо откормленными и отлёжанными мягкими боками, жёсткими длиннющими усами и маленькой кислой мордой с ещё более маленьким мокрым носом. Когда он ходил, его большое пухлое брюхо переваливалось из стороны в сторону. Влево, вправо. Однажды мама с папой посадили Габи в маленький переносной домик (Майк называл его личным такси Габи) и ушли. Мальчик тогда загрустил. Вернулись родители уже без кота. Папа сказал, что Габи заболел, но скоро поправится.       Майк отложил листок на столик. Взял новый. Штрих, штрих, штрих. Ухо. Лапа. Хвост. Ещё ухо. Усы. Детская мягкая ручка усердно закрашивала кота оранжевым карандашом. Брюхо. Штрих. Больше. Ещё больше! Штрих, штрих. Готово! Майк прикоснулся ко лбу и провёл по нему ладошкой. Детские глаза изучали рисунок. Вылитый Габи! Мягкий пальчик ткнул кота в нос. Листок чуть смялся. Габи тоже кривил морду, когда Майк трогал его нос. Тогда его мордочка становилась совсем сморщенной, как старый высохший лимон.       Майк погрустнел. Прошёл год, как Габи забрали. Год без его кислой морды, пухлого мягкого брюха, которое каждую ночь прижималось к тёплому боку Майка. Год без жёстких усов, которые, честно признаться, Майк желал подстричь коту. Ведь они, наверное, ужасно ему мешали!       Майк бесшумно поднялся с маленького стула. Взял листы. С присущей детям старательностью повестил их на стену. На тот небольшой островок, что остался от некогда чистой, выкрашенной голубой краской стены. Последний островок. Вся комната мальчика была от пола до самого потолка заклеена, завешена и залеплена котами. Чёрные, белые, коричневые, трёхцветные. Даже один зелёный. С пожелтевших, белоснежных, помятых, рваных листов и неведомо откуда взявшихся обрывков брошюр и салфеток на Майка неровными глазницами смотрели Они. И улыбались. Неживой, холодной, фальшиво добродушной улыбкой. «Ма, где Габи? Майки, Габи просто заболел. Потерпи, уже через пару дней снова будете вместе валяться у камина. Вот увидишь!». «Ма, Габи скоро вернётся? Майк, ты ведь знаешь, что выздоравливают не за один день. Потерпи, милый. Уже скоро». «Ма, когда Габи?.. Сынок, мы уже говорили об этом. Наберись терпения». «Ма?..»       Больше Майк не спрашивал о коте. Он начал рисовать. Каждый день. Целый год. Все горизонтальные и не очень поверхности гнулись под банками, пеналами, коробками с карандашами всех цветов и марок. Каждый ящик в его комнате (даже вещевой) хранил в себе стопки бумаг.       Майк оглядел свою комнату и сел на пол. Сегодня был день рождения Габи. День, когда он огненным комочком завертелся в руках Майка. Мальчик никогда не считал Габи подарком, нет! Он был для него другом. Лучшим другом! Почти братом, которого у Майка никогда не было. Мальчик уткнулся лбом в стену и закрыл глаза. С каждым днём Майк скучал по коту всё больше…       — Майк, — стук, — ужинать.       — Уже иду.       Мальчик лениво поднялся, вытер рукавом свитера нос. За окном плотной стеной валил снег. Майк любил снег. Любил, когда от мороза стекленели глаза. Любил стоять под водопадом снежинок, собирая их горкой на шапке и встряхивая ею всякий раз, когда кучка замёрзшей воды становилась тяжёлой. Любил бегать с высунутым языком, ловя холодные капли.       Майк подошёл к окну. Сквозь тёмную гладь стекла ничего не было видно. Только снег. Снег…       Майк открыл тяжёлую створку. В лицо брызнуло струёй холодного воздуха и колких снежинок. Мальчик высунулся наполовину. С улицы доносились звуки праздника. Несомненно, там было весело. Папа обещал, что после ужина они все вместе будут лепить снеговиков с семьёй его друга, Дэвидом Хариссоном. Ах, да, ужин!       Малыш спешно начал закрывать окно. Когда створка со скрипом захлопнулась, Майк бегло осмотрел себя в отражении. Мама подарила ему в этот раз свитер с зелёными мишками. В прошлом году были розовые пингвины. Всклоченные светлые волосы Майк безуспешно старался пригладить. Но сколько бы сил он ни прикладывал, отражение выдавало взлохмаченную макушку. Будто его рука проходила сквозь волосы. Да и непослушная копна была темнее его собственных. Более рыжая. Пушистая и…шевелящаяся?       Царап! Царап! Царап!       Майк вздрогнул и резко обернулся.       Белые мясистые когти сдирали со стены лист, что Майк повесил несколько минут назад. Увлечённо, самозабвенно, с наслаждением. На пол медленно падали оранжевые обрывки рисунка. Острые уши как локаторы улавливали малейший шорох, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.       Майк без сил сполз на пол. Этого не могло быть. Нет. Мама бы точно сказала, если бы вернулся…       — Габи?       Когти остановились.       Как в фильме ужасов (которые мама запрещала смотреть Майку), голова по-совиному медленно повернулась к мальчику. Но то, что Майк увидел, лишь отчасти напоминало кошачью морду. Майк взвизгнул. Это не Габи! Нет!       Лишённый кожи череп со шматками грязи. На месте глаз зияли чёрной пустотой дыры. Майку показалось, что в самой их глубине копошились белые черви. С клыков, размером с палец Майка, медленно стекала чёрная нитка зловонной крови. Из разорванного большого живота проглядывали красные и липкие мотки кишок. Нечто опустилось на все четыре лапы. Когда Оно шевельнулось, кишки с противным чавканьем вывалились наружу. А вместе ними — толстые опарыши, что с наслаждением пожирали гнилую плоть изнутри. Если бы не страх, Майка бы непременно стошнило.       Оно чуть припало к полу. Вильнуло изломанным рыжим хвостом и вытаращило глазницы на Майка. Уродливое нечто замерло. Оно смотрело в упор. Будто изучало его. Мальчик испуганно смотрел в ответ.       Оно ещё раз вильнуло задом, а затем резко прыгнуло в сторону Майка. За те несколько секунд, что отделяли существо от мальчика, у Майка, как говорили взрослые, пронеслась вся жизнь перед глазами.       Вот он сидит в гостиной. В самом центре стоит украшенная новогодняя ёлка. Под ней ровными рядами лежат красные коробки и свёртки. Майк разрывает очередную шуршащую упаковку, радуется новой игрушке, которую он очень хотел, а Санта, как обычно, подарил именно её. А вот папа подводит Майка к самой большой коробке. По-детски взвизгнув, Майк срывает пышный бант и заглядывает внутрь. На самом дне — небольшой, рыжий меховой шар. Майк не сразу признал в нём котёнка: малыш спал неподвижно, свернувшись в почти идеальную сферу. Не веря своим глазам, Майк поочерёдно посмотрел на родителей и, увидев одобрительные тёплые взгляды в ответ, осторожно вытащил меховой комочек. Котёнок сонно заворочался. Умильно зевнув, он открыл маленькие глаза и посмотрел на Майка.       Но вместо изумрудных глаз на мальчика взирали две чёрные пустые глазницы. Майк почувствовал, как мягкая шерстка котёнка скатывается в грязные колтуны и опадает клочками. Маленькое пухлое брюшко начало раздуваться, а под кожей будто кто-то копошился. Котёнок продолжал смотреть на Майка, не издавая ни звука. Мальчик с нескрываемым ужасом наблюдал за тем, как милая мордочка котёнка тает, будто мороженное в летний зной, оголяя кипенно-белый череп…       — Мама!!!       Ещё не до конца придя в себя, Майк отстранённо смотрел в стену.       Он задыхался в собственных слезах.       Всё одиночество, вся боль и обида выходили вместе с всхлипами. Каждая слезинка утекала вместе со страхом. Словно что-то вытягивало из него всё плохое, чёрное, гнилое. Высасывало…       Неожиданно закончились слёзы. Изредка всхлипывая, Майк вытер мокрое лицо рукавами свитера. Маленькое сердечко гулко билось, заставляя лёгкие гонять воздух, который вырывался с тихим свистом из приоткрытого рта малыша…       — Майк! — Рассерженная женщина вошла в комнату, порядком напугав и без того испуганного ребёнка. — Если ты сейчас же не спустишься, твою порцию ванильного мороженого я съем самолично!       Увидев заплаканное лицо сына, женщина сразу смягчилась.       — Майки, солнышко, что случилось? Где-то болит? Ну, родной, почему ты плачешь? Это из-за мороженого? Я пошутила, милый. Никто не съест его. Обещаю. Ласковые руки стирали дорожки подсыхающей влаги, но Майк не обращал внимания на взволнованную мать. У него было странное чувство. Чувство, будто он что-то забыл. Что-то важное для него…

***

      Несмотря на поздний час, люди продолжали сновать то тут, то там, радостно галдя на весь мир. Сколько же света! А звуки? Их невообразимое множество! И каждый раз они особенные. Никогда не повторяются. Ни один.       Ты жадно прислушиваешься, стараясь уловить ту единственную, такую любимую мелодию. Отголосок чьей-то исстрадавшейся души. Он где-то далеко, еле ощутим. Но он есть, а значит, ночь ещё не закончилась. Свет луны ласково скользит по твоему бесцветному существу. Она всегда составляла тебе компанию в эту долгую зимнюю пору. Мелодия становится громче, и твой изголодавшийся взгляд уже выискивает в непроглядной мгле её источник. Белый вихрь стих, позволяя наслаждаться умиротворённой тишиной безмолвной ночи. Мешок за твоей спиной заметно потяжелел, но ещё не достаточно.       Дум-дум-дум…