Глава 5. Тень на пороге

Когда Элджи и Рита пересказывали всё, что узнали в архиве, журналистка несколько раз громко чихнула. Из-за чего Августа недовольно сощурилась и предложила перебраться в беседку, где разговор продолжился под мягкий шелест листвы. — Ты уверен, братец, что эта палочка принадлежит Джеймсу? Может, ты перепутал? — спросил Элджи. — Нет. В одной из прошлых вылазок Джеймс лишился своей и взял трофейную у Пожирателя. С тех пор пользовался ею, и именно поэтому авроры не связали палочку с его именем. — Фрэнк запнулся и, почти не глядя на собеседников, добавил: — И, судя по отчёту и словам тётушки Мюриэль, тело не передвигали. — Тогда тот неопознанный взял палочку уже после смерти и поднялся наверх, — протараторила Рита, почёсывая покрасневший нос. — Думаю, он был анимагом. Вариант, что это мог быть не Пожиратель, сразу же отпадал, так как Волдеморт не стал бы оставлять врага у себя за спиной. О его паранойе и мнительности уже начали ходить легенды. Элджи, чувствуя, как разговор заходит в мрачные дебри, не смог сдержаться: — Мама, ты точно не видела голого Пожирателя в ту ночь? — Ты можешь быть хоть иногда серьёзен? Никого к нашему приходу уже не было, — холодно бросила Августа и повернулась к старшему сыну. — Повтори ещё раз, что тебе сказал Блэк перед тем, как его увели. — Что хранителем был не он и что “хвост — предатель”. — Фрэнк бросил взгляд на брата и Скитер, которым этого не рассказывал. — Узнать, что это значит, я не успел: явился старший надзиратель и приказал Блэка вернуть в камеру, а меня — выпроводить. Августа медленно провела пальцами по шершавой поверхности стола, будто это были клавиши клавесина. В этом лёгком, почти рассеянном движении чувствовалась и привычная собранность, и невысказанная тревога. — То есть он вас оборвал, чтобы Блэк не нарушил «официальную картину»? — Нет, дело не в этом, — спокойно произнёс Фрэнк. — К Блэку никого не подпускают без ордера Департамента правопорядка и отметки коменданта Азкабана: ни авроров, ни родственников, ни прессу. Августа хмыкнула, не находя в сказанном опровержения своим словам, и заключила: — Шутка Мюриэль оказалась правдой. Всё это больше похоже на месть Вальбурге, чем на правосудие. — Так и сказал? “Хвост — предатель”? — уточнил Элджи. — Да. Видимо, горе и дементоры совсем помутили его разум. — Фрэнк потёр недельную щетину. — А если нет? — Элджи подался вперёд. — “Хвост” — это не слово, а кличка. Значит, нам нужно искать конкретного мага. Может, именно этот Хвост и был тем, кто открыл убежище Поттеров, и тем анимагом. Раз мы не можем установить его личность, то кому Поттеры могли поручить такой важный статус хранителя, кроме как крёстному сына и по совместительству лучшему другу? — В Хогвартсе они всегда ходили вчетвером: Сириус Блэк, Римус Люпин, Джеймс Поттер, Питер Петтигрю. — Алиса говорила с толикой грусти, загибая пальцы, как будто считала не имена, а годы, отделяющие их от прошедшего. — Они называли себя Мародёрами. Мы с Фрэнком пытались найти Римуса, но он как в Чёрное озеро канули. — Они оба могут быть замешаны. На месте виновного я бы сидела в анимоформе, поэтому найти его будет труднее, чем углядеть демигайза на базаре, — заметила Рита, диктуя самопишущему перу. Нервно покручивая кольцо на пальце, Алиса с настороженостью произнесла: — По правде говоря, мне не верится, что кто-то из них мог желать Поттерам смерти. Римус очень мягкий и робкий, а Питер… этот трусишка и мухи не обидит. Да и поговоришь с ним теперь только с помощью медиума. — И всё же кто-то из них крыса, — выпалил Элджи, щёлкнув пальцами. Как по команде, с ветки сорвалась синица и, приняв дрожащий наконечник за мошку, клюнула его. Перо вздрогнуло, чернила расплескались, оставив на полях кляксу — не то след птичьего энтузиазма, не то редакторскую правку судьбы. — Неназываемый как никто другой умел делать предложения, от которых нельзя отказаться. — Августа взглядом попыталась приструнить разошедшегося сына, но он, не замечая этого, взмахнул палочкой. Порыв ветра напугал птицу, она метнулась и врезалась в Скитер. Женщина вскрикнула, роняя всё из рук. Алиса громко, заливисто засмеялась, за ней смех подхватили остальные. Неловкость сменилась теплом, и витавшее вокруг напряжение осело, будто паутина под лёгким сквозняком. В это время сконфуженная Рита отряхнула волосы и поправила сползшие очки. Но её мысли, однако, вертелись не вокруг курьёза, а вокруг Скрайра: какими словами она будет его убеждать, чтобы разоблачение увидело свет. И пока что журналистка не могла придумать ничего лучше, как надавить на его недовольство Дамблдором, который любил лезть в работу редакции. Подлетевшая чашка чая, предложенная Алисой, отвлекла Скитер. Она благодарственно улыбнулась женщине и откинулась на спинку скамьи, позволив себе ненадолго расслабиться под тёплыми лучами солнца, вылезшего из-за туч. Вскоре все разошлись по своим делам, а следом увязалось предчувствие: новости уже не за горами, и ничего хорошего они не сулят. Новый день встретил их тускло и прохладно. После ночного дождя в саду ещё пахло мокрой травой, редкие капли тихо стекали с листьев. Алиса и Фрэнк упорхали в Лондон, искать Люпина. На Элджи повесили все хлопоты с поставками и заказчиками, поэтому он не высовывал носа из теплиц. Или старательно изображал ответственного работника, не желая пересекаться с матерью после утренней перебранки. За столом остались только две ведьмы-подружки. Пока Августа напоминала грозовую тучку, Мюриэль крутила колёсико радио, настраиваясь на любимый «Скандальник» — передачу, где непременно кто-то кричал, плакал или за кадром уже тянулись к палочкам. — Молли опять родила, только на этот раз — девочку, вообрази. Говорит, давно мечтали. Удивительно, как их мечты неизменно оказываются дешевле здравого смысла: ребёнка и одеть-то не во что, кроме как в обноски братьев. Честное слово, они с Артуром множатся с поразительным усердием: шестеро уже, а здравомыслия ни на книззла больше. Артуру, вместо того чтобы предаваться своим нелепым опытам, следовало бы озаботиться делом, приносящим хоть какой-то доход. А Молли… — Пруэтт сморщила длинный сухой нос, роднивший её с маггловской ведьмой. — Только и знает, что держать всех по струнке да сотрясать стены криком. Взаправду ведут себя так, будто не из приличных аристократических семей, а из вырожденцев вроде Гонтов. — Хватит языком чесать, Мили. У каждого своя мера счастья. У них — дети. И заботятся они о них лучше, чем многие знатные рода о единственном наследнике. А ты, вместо того чтобы осуждать, помогла бы. — Ещё как помогу! Отправлю их на «Скандальник» — Молли накричится всласть, ещё и подзаработает. Августа было хотела возразить, но её взгляд упал на кусты мимбулуса, что продолжали преспокойненько висеть и разрастаться, несмотря на многочисленные просьбы Элджи пересадить их в теплицы. “У каждого свои недостатки”, — решила она и перевела разговор на анимагов. В министерских реестрах их имён значилось немного: стать анимагом было делом долгим, трудным и опасным. Стоило допустить малейшую ошибку, и волшебник рисковал навсегда застрять между человеческим и звериным обликом. Искать “Хвоста” по бумагам казалось занятием безнадёжным по двум причинам. Во-первых, многие самоучки не спешили регистрироваться, пряча свой дар как тайный козырь. Во-вторых, никто не знал, в кого он обращался, а кличка была слишком туманна, чтобы стать зацепкой. Но всё же Фрэнк попросил знакомого сослуживца просмотреть списки, вдруг в них найдётся кто-то из круга Поттеров. Под увлечённый спор дам о недостатках системы из камина вышел Аббот. Вид у него был такой, будто он только что выбрался из морга, где покойники устроили шабаш. — Дамы… — он судорожно провёл рукой по всклоченным, почти седым волосам, — прошу вас, присядьте. — Мы уже сидим, — встревоженно отозвалась Августа. — Вот и сидите, — мрачно бросил мужчина и опёрся на спинку кресла. — У меня для вас новости. Ужасные. В комнате повисла тягостная пауза, прежде чем он продолжил: — В мальчике… Гарри — это крестраж. — Тьфу, напугал. Я уж думала, он смертельно болен, — отмахнулась Мюриэль, вновь принимая невозмутимый вид. Августа же попыталась вспомнить, где могла слышать это слово, но память хранила молчание. Она нахмурилась, стараясь уловить хоть какую-то ассоциацию, но напрасно: в голове осталось только смутное чувство тревоги и недоумения. — Крестраж? Впервые слышу — поясни. — Крестраж, — вымолвил Аббот неохотно, словно само слово представляло угрозу, — представляет собой часть души тёмного мага, преднамеренно отделённую от целого и заключённую в предмет. Считается, что подобное расчленение духа совершается посредством убийства — акта, разрывающего естественные связи между телом и душой. Тем самым маг создаёт якорь, удерживающий его сущность от окончательной гибели. Похоже, Неназываемый прибегал к этому не раз. Когда он пал, надломленная душа раскололась вновь и зацепилась за ближайшее живое существо — Гарри. В старых трудах о чёрной магии подобное упоминается лишь в виде предположения: живая плоть может стать вместилищем, если осколок не успел найти предмет, но достоверных случаев никто не приводил. До сих пор это считалось скорее теорией, чем возможностью. Мюриэль поморщилась так, будто вкусила тухлую рыбу. — Значит, внук Поттеров носит в себе кусок этой мерзости? — в её голосе проступила лёгкая хрипотца — привычный спутник её недовольства и ворчливых замечаний. — Что ж, теперь ясно, почему мальчику не становится лучше. Этот выскочка продолжает терзать его даже после собственной гибели. Внутри Августы всё сжалось. Тяжёлая мысль пугала и не давала покоя: знает ли Дамблдор? Если так, то беды не миновать. Как выпускника Гриффиндора, его отличали отвага, доходящая до упрямства, и вера в собственную правоту. Человек с такими убеждениями способен поступить так, как велит долг, — даже если для этого требуется пожертвовать маленьким ребёнком. — Неназываемый может воплотиться в Гарри? — женщина почувствовала, как ей стало не хватать воздуха, и трансфигурировала веер. Он завис в воздухе, лихорадочно разгоняя горячий воздух. — Теоретически — да, но я никогда не работал с чем-то подобным, поэтому… — Аббот умолк, не решаясь додумывать там, где казался себе слишком некомпетентным. — Тогда как вытащить это из карапуза? — спросила Мюриэль. — Мы с Ланселотом нашли только способы уничтожения. — Надеюсь, знаем только мы четверо? Не хотелось бы отбиваться от желающих творить добро. Мюриэль имела в виду недавний случай, когда один “светлый” маг, потерявший семью от рук Пожирателей, на фоне аврорской “охоты на ведьм” самовольно арестовал нескольких волшебников за нелестные высказывания о маглах. Так маятник качнулся в обратную сторону, и ещё не было ясно, где закончится его размах и кого сметёт по пути. — Мы ещё Сметивика приобщили, но он будет нем как рыба. Дамы недоверчиво посмотрели на мужчину. — Не тревожьтесь. Я знаю его полжизни и ручаюсь: он не из тех, кто способен отвернуться от ребёнка, даже ради окончательной победы над мировым злом. Под напором дам Рикард распереживался и зажестикулировал, как истинный итальянец, мгновенно утратив всю важность. Глядя на него, Августа не сдержалась и тоже всплеснула руками. — Но ведь ты целитель, Рикард! Должен быть способ помочь ему! — Вот именно, я целитель, я привык лечить. А здесь… лечить нечего, — в его тихом голосе слышалось раздражение, усталое и злое. — Всё, что удалось найти о подобных заклинаниях, — обрывки, догадки, теории. Я перевернул каждый доступный трактат, но ни один не говорит, как извлечь крестраж, не разрушив то, в чём он укоренился. Это не болезнь и не проклятие, которое можно снять. Это часть души, чужой, гниющей, вросшей в носителя… если потянуть слишком резко, то можно разрушить его. — Как цинично ты выразился: “носителя”, “его”, — ядовито заметила Августа. — Возможно. Но, знаешь, в медицине слишком многое держится на умении сохранять дистанцию. Без неё быстро сгораешь, а вместе с тобой и те, кому пытаешься помочь. Лонгботтом прошлась по гостиной и остановилась напротив старого серванта с кубками и призами покойного мужа. В мутном стекле на неё смотрело усталое, обветренное временем лицо, и что-то в этом отражении кольнуло её. Женщина не осуждала Рикарда, её задело другое — осознание, что спустя столько лет она по-прежнему принимает всё слишком близко к сердцу. Мюриэль стало досадно глядеть, как эти двое погрузились в свои мысли, точно шекспировские герои, поэтому нарушила тишину: — Ничего удивительного, что твой друг ничего не нашёл. Тёмную магию надо искоренять тёмной магией, у кого-нибудь из двадцати восьми чистокровных семей вполне мог затесаться подходящий трактатик. Абботов, Лонгботтов, Сметвиков, Уизли можно сразу исключить — остаётся двадцать четыре. — И практически все они встали на сторону этого изувера. Мюриэль призадумалась: противопоставить ей было нечего, значит, оставалось объединиться с врагом. — И всё же подумай об этом, Августа, а я поговорю с племянником. Пусть Пруэтты род не тёмный, но древний, может, что-то — да завалялось. Женщина кивнула. Договорились, что завтра трое целителей ещё раз осмотрят Гарри — теперь уже не наугад, а понимая, с чем имеют дело. Друзья уже собирались расходиться, как в дверь настойчиво постучали. Августа было испугалась, что Дамблдор вернулся, но в окнах виднелись трое незнакомых силуэтов. Она едва заметно кивнула Абботу, чтобы тот был наготове, и лишь потом велела домовушке открыть. Незваными гостями оказались сотрудники министерства. По значкам на мантиях Августа поняла, что они из Департамента магического правопорядка — такие же носил Фрэнк, пока не стал аврором. Лица у них были обычные, но с каким-то ведомственным отпечатком, будто всё человеческое из них давно вытерли мягкой тряпкой инструкций. Их внимательные, но пустые глаза пробежались по комнате, задерживаясь на домочадцах лишь на мгновенье. — Доброго дня, миссис Лонгботтом, — первым заговорил сухонький человек, самый старший из троих. В руках он держал свиток с красной сургучной печатью, имея при этом вид ужасно важный, будто вручал награду самому министру. — По поручению Департамента магического правопорядка мы обязаны изъять Гарри Поттера и передать его в приют при больнице Святого Мунго для малолетних волшебников. Вот, ознакомьтесь. Аббот забрал свиток, и по мере прочтения его брови всё сильнее хмурились. — Это правда, Визенгамот постановил забрать Гарри. — В приют? — повысила голос Августа, раздуваясь от возмущения. В её голове промелькнула мысль, что, может быть, она зря платила чиновнику за молчание помимо быстрого оформления бумаг. — На каком основании? — На основании закона о сиротах, — произнёс второй, задирая подбородок, будто подтверждал самому себе правильность цитаты. — Родители мальчика скончались, а ваша семья, при всём уважении, не состоит с ним в кровном родстве — ни по линии отца, ни по линии матери. Старший неодобрительно кашлянул и оглянулся на паренька — тот скуксился. — Подождите! — женщина повелительно подняла ладонь перед их лицами. — Никки! Принеси бумаги из верхнего ящика моего стола. — Миссис Лонгботтом, что всё это значит? — Это значит, что мой сын Фрэнк и его жена Алиса — опекуны Гарри. Вот все бумаги! — Августа сунула документы в лицо старшего служащего, чуть ли не щёлкнув ими его по носу. — Чем вы только в вашем министерстве занимаетесь. — И не говори, дорогая, никакой согласованности, вот и гоняют работников по чём зря, — вставила своё слово Мюриэль. Мужчина недовольно надел очки и внимательно всмотрелся в бумаги, его коллеги склонились над его плечом. Он долго вертел листы, морщил лоб, постукивал пальцем, надеялся, что где-то да выскочит ошибка: не та подпись, не тот штамп, малейшая нестыковка. Затем посмотрел на коллег, но те лишь растерянно пожали плечами. В итоге мужчина прокашлялся, снял очки и протёр лоб платком, признавая поражение. Августа чуть наклонила голову, и уголок губ дрогнул в безукоризненно вежливой улыбке. — Всё в порядке, надеюсь? — Да, — выдавил он, отдавая документы с видом человека, которому испортили торжество, — формально всё верно. — Но мы всё ещё обязаны исполнить предписание, — подал голос третий сотрудник. — Точно! — оживился старший, подняв палец, словно его посетила эврика. — Опекунство, конечно, документ почтенный, но, к сожалению, не отменяет решения Визенгамота. Закон суров, миссис Лонгботтом, и особенно суров к тем, кто не состоит в прямом родстве. Так что мальчик всё равно подлежит передаче в государственное попечение до особого распоряжения. Ну, если только… — он осёкся, заметив взгляд Августы, и поспешно опустил палец, — если только суд не сочтёт иначе. — Можете успокоиться, — вмешался Аббот, видя, как у подруги уже дёргается жилка на виске. — Мальчик сейчас не здесь. Гарри находится в Мунго, проходит обследование. — В «Мунго»? И вы только сейчас об этом говорите?! — всколыхнулся старший, но тут же спохватился и пригладил интонацию. — Хотя, постойте-ка… с какой стати ребёнок в больнице? — Обычная проверка, — ответил Аббот. — После пережитого смертельного проклятие Фрэнк с Алисой хотели убедиться, что с ним точно всё в порядке. Пока у старшего служащего в глазах крутились шестерёнки, второй паренёк шепнул что-то ему на ухо, и тот повеселел. — Что ж, больше нам здесь делать нечего, раз ребёнок уже в учреждении. — Но… — удивился третий. — Никаких «но». — Старший с воодушевленным видом пригладил лысеющую макушку. — Если хочешь утонуть в рапортах до рассвета — пожалуйста, а я, с вашего позволения, ограничусь отчётом об успешном исполнении. Всего доброго, дамы, сэр. Его коллеги замерли, глядя ему вслед. — Господа, не желаете ли чая? — Мюриэль возникла напротив них так неожиданно, что они пошатнулись и выхватили палочки. — Ну что за дурные манеры — не тыкайте в меня ими! Я что, похожа на замочную скважину? Один из служащих смущённо кашлянул, второй попытался спрятать палочку в рукав, но та застряла и чуть не шмякнулась на пол. Довольная тем, что заставила их чувствовать себя неуютно, Мюриэль с приторной улыбкой продолжила: — Скажите, не Дамблдор ли, случаем, придумал это представление с «отбором ребёнка во имя закона»? Парни переглянулись, прося друг у друга помощи, и хором ответили: — Вам этого знать не положено! — Может всё таки чаю? — Мюриэль настойчиво протянула им горячие чашки. Парни сглотнули, будто им протягивали не сервиз, а ядовитых змей, а затем бегом пустились к двери. Мюриэль покачала головой и пробормотала: — Какая невоспитанность. В моё время без объяснений не убегали. Августа же призадумалась. Для Визенгамота такая прыть была почти чудом. По мелким делам эти господа обычно вовсе не собирались, а если и собирались, то заседали до посинения, обсуждая не суть вопроса, а порядок самих заседаний. Стоило вспомнить, как они три недели решали, считать ли наложение заклинания на соседа «домашним нарушением» или делом, требующим следствия. Нет, только вмешательство кого-то свыше могло заставить этих почтенных лентяев принять решение за несколько дней, иначе слушание назначили бы уже после Рождества. Женщины обменялись понимающими взглядами. Дамблдор — кто же ещё? Ведь, по их мнению, больше никому не было дела до судьбы Гарри. Этим же вечером дом погрузился в тягучую тишину. За окнами шумел ветер, и казалось, будто старый дуб у ворот тихо перекликается с камином. Августа сидела напротив портрета мужа и теребила носовой платок. Рядом с ней лежала газета экстренного тиража. Женщина прочитала её не столько из любопытства, сколько по привычке следить за тем, что Министерство называет «новостями». На первой полосе писали, что группа Пожирателей пробралась в хранилище вещдоков и пыталась похитить палочку Того-кого-нельзя-называть. Архивариус, как утверждалось, был с ними заодно, но бдительные авроры задержали преступников, и вскоре их ждал суд. Между строк, впрочем, сквозила неуклюжая подробность: хранитель будто сам себя выдал, попытавшись объяснить, почему «сообщников» пришлось впускать дважды. К концу чтения сердце неприятно кольнуло. Всё сходилось слишком уж точно. Пожиратели, возможно, и подкупили архивариуса, но пришли позже. Скорее всего, Рита с Элджи успели раньше, а бедняга-хранитель, ожидая других, впустил их, не задав лишних вопросов. — Ты бы знал, дорогой, — её голос был тихим и уставшим, — что они творят. Пришли мальчика забирать, будто вещь. А я… я даже не знаю, кого защищаю: ребёнка или бомбу, что тикет в нём. Портрет молчал. Она смотрела на него долго, с надеждой, будто он сейчас сойдёт с полотна и протянет руку. Мистер Лонгботтом умер слишком внезапно для того, чтобы художник сотворил оживший портрет, поэтому Августе оставалось только прокручивать в голове фразы, которые когда-то говорил ей супруг. — Когда было тяжело, ты всегда знал, что сказать. Теперь никаких мы, и приходится самой внушать себе веру в завтрашний день. Августа знала, что завтра всё начнётся снова, и решила немного пройтись, чтобы развеяться. В глубине коридора послышались шаги, такие тихие, как у мышки: так ходила только Алиса. Женщина вышла навстречу, но невестка уже юркнула в детскую, и Августа последовала за ней. Комнату окутывал тусклый полумрак. Единственным источником света оставался дрожащий люмос на конце палочки. Бледное свечение ложилось на стены холодными бликами, освещало пыль в воздухе. За окном, в темноте, ветка старого бука упорно стучала по стеклу, будто проверяла, держится ли ещё этот дом. В тишине кроме этого глухого постукивания слышалось ровное дыхание детей, сливающееся с едва уловимым шелестом ночи. Над колыбелькой Гарри склонилась Алиса, молча глядя на мирно посапывающего мальчика. Остановившись в дверях, Августа спросила: — Ты не боишься? — Конечно, боюсь. Но он ведь не виноват. Если в нём есть тьма, значит, кто-то должен рядом остаться светом. Августа молчала. Впервые за долгое время в ней не нашлось слов возразить, поэтому просто кивнула и тихо добавила: — А если при этом пострадает Невилл? Или станет сиротой? Алиса нахмурилась и поправила детское одеяльце. Августа ещё раз взглянула на спящего мальчика как на акромантула, к которому кто-то прикоснулся с любовью и остался жив. — Думаете, меня это не заботит? Вовсе нет, — прошептала Алиса. — Не было и ночи, чтобы я не думала, правильно ли поступаю. Поверьте, страх за Невилла сильнее любого другого. Но если отступить, если закрыть глаза на чужое горе, то тогда как потом смотреть в глаза Джеймсу и Лили? Да и себе тоже. Августа не ответила, ведь слова невестки звучали очень знакомо. Ещё недавно она сама ругала их за безрассудство и теперь шла тем же путём. — Мы с Фрэнком всё обсудили: как только я почувствую неладное, сразу уеду с Невиллом за границу. Но пока я хочу быть рядом с мужем. Под задумчивым взором свекрови Алиса подошла к другой кроватке и поцеловала сына в лоб — легко, как дуновение тепла в морозный день. В этом движении было всё: усталость, нежность и тихая радость, что приходит лишь от прикосновения к своему ребёнку. — Жаль, что я так поздно разглядела жемчужину, которую выбрал Фрэнк, — произнесла Августа и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.