Максим

Кто такой Максим? Однажды перед вами остановится машина, которую вы ждали, в которой нуждались, без которой никуда не сможете добраться, даже если говорят просто о данном моменте. На холоде, на морозе, в туман, в кромешную темноту, когда заканчивается  вечер и любые гости, посиделки, в неприятный момент жизни, когда здоровье подводит и срочно нужно ехать в больницу – перед вами остановится он, один их них, уже привыкший к ночи и словно живший только в это время. Он будет либо молчалив и тактично сдержан, лишь панель с навигатором будет холодно сверкать в темноте, либо станет для вас внимательным слушателем и впитает, запомнит вашу историю, не смотря вам в лицо, как и сотню другую всех историй, что он слушал за годы в дороге. Он не спрашивает, что и кого вести, куда, зачем, просто выполняет свою работу. Тёплый корпус автомобиля, мягкий, подогревающий, нередко становился местом для сладких снов, меланхолического настроя в дороге, где можно временно забыть о том, откуда и куда едешь. А сам Максим, привыкший, уже стал воспринимать дорогу как своё единственное важное значение – не то, чем ты был и к чему стремишься, а сам процесс пути, всегда одинаковый и никогда не меняющийся. Машина едет в темноте, принимая разных пассажиров, так, что улицы и маршруты сливаются в одно целое. И целая "паутинка" таких таксистов двигается по карте города, от цели до цели, бесконечно и в любое время. Какая вероятность, что приедет именно Максим, молодой, отчаянно готовый ездить хоть всю ночь напролёт, пока не забрезжит бело-молочный рассвет, подразумевающий начало его усталости? Он привык действовать только в темноте, и его день давно стал не как у других, разделился на "пригодное" и " непригодное " время. И с приходом солнца его словно не существовало, он вычеркивал нудный и блеклый день долгим и беспробудным сном, ожидая новой темноты. Давно привык жить по такому графику, видя мир немного иначе, чем другие. Для него не существовало хмурого утреннего начала, долгого сидячего дня на работе и ленивого неспешного вечера, во время которого прячешься дома. Вместо этого он просыпался днем, уныло взирая на белое небо и, прислушиваясь к тишине на улице, смутно терял время. Когда наступала темнота, заводил машину и начинал свой рейв, способный водить по восемь-десять часов и чувствуя себя самого машиной, сильной и непреклонной. Время суток для него давно смешалось и стало каким-то ночным, особенным, словно сверкающим неоновыми красками, резкими тонами, красными или ярко-белыми вспышками. И Максим проплывал на своём верном друге – автомобиле, сквозь вереницы улиц, смазанные картинки домов. Вечно спокоен, неизменен, погружённый в дорогу, которая стала его стихией, в которой он растворился. И именно так, именно в этом положении он чувствовал себя свободным, абсолютно свободным, словно ни один закон, ни одна грань над ним не властна, не способна его удерживать, и он вправе сам устанавливать свои правила. В любой момент ехать, в любой момент остановиться, быть лишь случайным попутчиком для тысяч таких же случайных попутчиков, которых он не знает. Но именно он активно выбирает курс, а, когда доедет до нужного пункта, прибавляет скорости и мчит по трассе, гонимый только ветром, по быстроте ему не уступающий, мчит по пустой, холодной дороге, вдруг испытывая необычную эйфорию, от которой повляется минутный, еле заметный адреналин, дарящий смутную  радость жизни и ощущение, что живёшь, просто лёгкий коктейль из ветра, драйва и неона. Его ничего не держит, он словно единственный воин, остающийся в поле, вокруг лишь горизонт, а он догоняет этот горизонт с каждой секундой всё быстрее. Он был в моменте, он был абсолютно свободен, в этот момент чувствовал, что добился абсолютно всего. Максим мчал и замечал, как редел ряд машин, рассасывались пробки, дорога становилась всё чище и чище... И вот наступал "слепой" час ночи, момент, когда время застывает. Если вы когда-либо, измученные бессонницей, выглядывали из окна где-то в три часа ночи, то могли ощутимо услышать тишину, а светились лишь некоторые окна и было странно, почему вообще кто-то не спит в такое мутное, тёмное время. Но вот подъезжает недорогой автомобиль с мерцающим корпусом, чуть заметно слышна музыка, которая качает, из неё выходит парень или, проще сказать, молодой мужчина лет двадцати пяти - двадцати шести с тёмными блестящими волосами, с узким лицом, широкоплечий, с худыми ногами, как всегда, в чёрной кожаной куртке, в белых кроссовках. Оставив машину одну на парковке, он подходил к круглосуточному ларьку, сверкавшему грязно-красным вульгарным светом, брал ровно одну баночку или маленькую бутылочку лёгкого алкоголя, медленно пил прямо на улице, впитывая свежую, сочную, прохладную, живительную влагу, дающую бодрость на оставшуюся половину ночи, чтобы хватило даже на добрую часть утра, дабы развезти некоторых в места работы. Максим садился и уезжал, в царство вечной ночи, по совершенно, даже не абсолютно пустой уже дороге, звук отъезжаюжей машины был гулким, глубоким, на заиндеведом асфальте отпечатывались следы. Нужен где-то час, чтобы переждать гулкую ночь, и Максим может это время в одиночестве бродить по улицам, по удивительно пустому городу, и весь мир для него такой, застывший, пустынный, словно его очистили от всей ненужной, дешёвой дневной шелухи, словно он один остался в этом городе после конца, словно случился какой-то апокалипсис, и этот редкий прохожий в чёрной куртке остался единственным выжившим. Максим привык видеть город в таком цвете, любое другое изображение казалось бы для него лживым, а это – естественно верным. Именно пустая улица с редким тоскливым лаем собак, ровная луна, только в этот час восстающая из под застилающего небо мутного полога грязных токсинов. Максим бродил по пустой улице, отогревался в своей родной, любимой машине, ставшей здесь единственным участком света, заходил в пустые дворы, и это время было для него особенным, личным, словно сотни недосказанных мыслей роились в его голове, но проще и вернее всего могла сказать лишь какая-нибудь песня на автомобильном радио. Дороги в его власти и он свободен, сейчас чувствует, что может совершить что угодно, но как будто ничего вообще не хочет.  Потом наступит утренняя суета, город буднично и пошло проснётся, а он, Максим, не спавший всю ночь, вовсе не ощутит той боли резкого оторванности от миража и пробуждения, рамок какой-то работы и строгого соблюдения достаточно неприятных условностей... Он свежими, энергичными глазами встретит рассвет и посмеётся над пробками, меланхолично пропоет " Манит, манит, манит нас рассвет, пленительного цвета", и с самого утра отправится в своё пристанище, чтобы на этой ноте начала встретить свой сладкий сон, беспробудный и сладкий, как у человека, искренне не испытывавшего никаких угрызений совести. Наверное, каждый человек, куда-то спешащий с утра, сдернутый наживую с металлическим вкусом тяжести, пробужденный и оттого изможденный жизнью, хотел бы быть вольным Максимом, которого не волнуют утренние пробки, который быстро, лавируя среди машин, направляется к месту своего отдыха, для которого утром нет длинных расстояний, который утром не просыпается и его сладкий мираж не обрывается на этой ноте начала дня. Максим каждое утро находился в одной из тех вольных машин, которые с лихвой и быстро проносились мимо заполненных усталыми людьми остановок, провозя кого-то почти с райским комфортом в мягком салоне... Его бодрствование и заканчивалось на этой сладкой, денежной ноте. А просыпался Максим уже тогда, когда на улице начинало темнеть – от этого он словно жил в другой реальности, параллельной дневному существованию, противоположной обыденной жизни абсолютно всех людей, знающий их только по этим перевозкам. Кроме открытых дорог глубокой ночью в городе, всё остальное было для него закрыто, недоступно, Максим словно изменил привычным порядкам равновесия. Сам ли он это выбрал или пришёл к выводу для удобства от сложившейся ситуации? Кто же он, Максим? Он рос в обычной семье, с одной только матерью властного вида, Тамарой Игоревной, вечно занятой в бухгалтерии, разводящий домашние столетники и, как правило, годами смотрящей уютные сериалы с "фруктовыми " названиями. Она общалась с Максимом как с равным себе, но всегда была о нём мнения как о маленьком ребёнке, при этом поощряя его стремления, но особо никуда не пуская. Максим с ранних лет интересовался машинами ещё даже не зная, как владение и езда на них ощущаются в реальной жизни, просто его привлекала скорость, драйв,  уютность в салоне машин когда они редко, но метко снимали такси чтобы ехать в поликлиники с мамой. Максим рос болезненным и достаточно обидчивым ребёнком в обустроенной для него комнате с обоями, раскрашенными под гоночные полосы. В обществе темноволосый мальчик, считавшийся по мнению матери и тёти загадочным, красивым, вел себя настолько спокойно и сдержанно, что его мысли абсолютно никак нельзя было понять и прочитать, он был не тем громким и пошловатым пацаном, как другие, ему стоило пару раз выйти на улицу, чтобы почувствовать отвращение к сборищам без смысла. Забитым Максим не был, но на людей вполне очень долго обижался, быстро перестав их уважать, с друзьями любил либо говорить, либо, потеряв темы, отдалялся, с разочарованием упуская возможности. В детстве хотел увлекаться чём-то глобальным по типу космоса, древнего мира, теорий заговоров – но поняв, как на самом деле это обыденно и порой даже просто, с повторяющимися фактами выглядело, не мог думать об этом постоянно, хотя задумка присутствовала. И примерно раз в год он возвращался ко всём этим темам, думая о них по кругу. Почти подавленный авторитетом Тамары Игоревны Печенкиной, лучше знающей, как ему жить, Максим не возражал. Он учился в обычной, районной среди девятиэтажек спального района, вполне лирично выглядевшего, школе, с продавленными деревянными полами, старыми громкоголосыми учительницами-"бабами" с яркими нарядами и причёсками, между примитивных и пошлых интриг, с громкими нагловатыми пацанами и возникающими девками. Максим выглядел творческим, бледнолицым человеком интеллегентного вида, с красивыми длинными пальцами, вдумчивым лицом, но вот только творческим и высокоморальным он не был. Порой были времена, когда его вообще ничего не привлекало, кроме пеших прогулок по вечернему городу и желанию как-то вырваться за рамки одной и той же территории. Девушки ему нравились пока он их не касался, а если видел их каждый день, с громким базарным голосом, разборками, напористостью, то чувствовал либо отвращение, либо равнодушность. Друзья у него были до тех пор, пока у тех не заканчивалась оригинальность и идеи – порой Максиму было достаточно одного-двух разговоров с человеком, чтобы тот исчерпался... Возможно, Максима считали странным, но он и сам не имел какой-то своей основной идеи, а из круга общения случайных людей ему и выбрать особо не из чего оказалось. Максим был рад, что к нему не приближались из-за какой-то тёмной, холодной, отчужденной атмосферы, хотя что-то он мог в своей жизни упустить. Было время, лет в пятнадцать-шестнадцать, когда он читал книги, смотрел фильмы, изучал игры, но всё закончилось таким ощущением, будто он всё в этом мире знал и видел, всё испытал, и интерес снова пропал. В нём не было живости, Максим не хулиганил, не шутил, а по большей мере был задумчив. Поступив после школы в политех, легко понимающий технические предметы, но не видевший в них смысла, Максим впервые приобрёл цель – у него была возможность накопить и купить машину, о которой он мечтал с самого детства, сделать это прямо во время учебы, куда-нибудь устраиваясь и вкалывая, привыкая к физическому, обыденному труду, он приобрел и путь, и награду. Машина-то даже плохонькая станет его личным инструментом для свободы, для скорости, для того, чтобы быть свободным. И, когда он накопил на обычный дешевенький жигуль с царапающим асфальт задником, он чувствовал, что почти полностью удовлетворён, а как на самом деле просто и счастливо жить, когда твоя цель по жизни – просто купить машину! Максим пробовал это новое ощущение, понимал, что теперь достиг детской мечты возить маму, словно вырос... Метафизика и механика, изучаемая в вузе, казалась такой эфемерной, непригодной к жизни, не выгодной, так как не подошла бы к правде. За свою жизнь Максим три раза менял машину... Но чёрные фары, словно глаза, смотрящие из бездны с тоской брошенного животного, глаза его первой машины стояли в его памяти всегда как настоящие – он бросил жигуль на свалке из-за непригодности и эта машина, казалось, прокляла его тоской и одиночеством, прокляла его на то, чтобы он сам был таким, словно из бездны, а Максим верил в то, что испытывают поломанные машины, что они словно живые, и ему отдавалось это до сих пор, эта боль... Следующая его машина, массивный митсубиси, со сложными поворотами, неповоротливая, с непокорным характером, не такая, как у других, была будто его истинным проявлением – но Максим  всё равно боялся смотреть на обочины дорог, особенно в тёмное время, он словно боялся, что прошлое его настигнет, а на дороге он один, никто ему не поможет, и именно это пугало. Что он уже не ребёнок, укутанный на заднем сиденьи возле громко что-то доказывающей таксисту Тамары Игоревны, а едет сам, и вокруг никого нет, курс может в любой момент быть свернут на бок. Но ведь и в этом само таинство драйва, жизни, скорости? И, таким образом, ему ничего не нужно. Да, он был способен на предательство и это страшной тенью обернулось на его душе, но однако он сам хозяин, сам вправе выбирать машины, именно те, которые в тему , которые станут для него лучшей оправой. Максим уже привык к правилу дороги, к тому, какие именно машины хуже или лучше – и вскоре он привык расставаться с ними без сожаления, ища всё лучше и лучше модель... А вскоре и мать нашла себе мужичка,от которого так помолодела, что стала ходить на румбу, внезапно завела ещё одного ребёнка, девочку, трех собак на пятом десятке лет – и Максим уже почувствовал себя абсолютно свободным, ему вовсе не нужно было работать на заводе, оказываться привязанным к одному месту, некой условности... Имея машину и документ о высшем, ненужном ему образовании, Максим чувствовал, что может отправляться куда угодно, и ощущал себя свободнее абсолютно кого угодно. Он не обязан где-то работать, а выставляет график сам себе, сам по себе катаясь и принимая попутчиков, может это делать абсолютно в любом городе для разнообразия... И внезапно весь мир, широкий, поля и магистрали, вся страна с подсвеченными панельками открылись для Максима. Как же здесь было красиво! " Посмотри на это море, здесь тонут наши дни, забудь всё, наши сны" – Максим видел в этом сплетённые моменты искусства, был намного, намного свободнее, чем любой человек. Ведь даже самые известные  и великие... Ну, к примеру, политики или бизнесмены, они не были так свободны, как Максим, потому что они были что-то обязаны, к кому-то привязаны, должны были что-то доказывать, не преступать через собственную чёрту. А Максим... был просто таксистом, взрослым человеком, который мог катиться куда угодно, менять мегаполисы, замирать от восторга, набирая скорость, развозить людей по их домам и дворам, изучая всё больше местности, путешествуя по карте Черноземья, смотреть из окна любой съёмной временно квартиры. Он выбрался на волю и, когда приобрёл предназначение, уже не зависел от чего-либо, просто наслаждался каждым проеханным километром. И весь мир, белый, состоящий из красочных домов, трасс и множества мест, огромная карта... Всё для него. Он не уезжал слишком далеко, просто посещал соседние области, был и в Питере, который ему не понравился, Москва его ошеломила сложностью движения. Максим уже не мыслил параметрами успешности, чужой успешности, какими-то рамками. То, что он накатал, он и считал своей успешностью. Все заработанные деньги тратил на улучшение машины, бензин и съем квартиры, постоянно переезжал, довольствуясь даже голыми белыми стенами, матрасом, компьютером и одной маленькой тумбочкой. Это вовсе не было для него домом, лишь местом для дневного сна, как и старый дом матери Тамары Игоревны с её массивными занавесками и коврами, которых сейчас у него не было. Домом для Максима была его машина. Но почему он выбрал именно ночной образ, чем его влекла именно тьма, если его путешествия смотрелись позитивными? От чего же он убегал, если днём не мог обычно смотреть на улицы и дома, если днём ездить оказалось тяжелее, чем вечером? Почему после пробуждения чувствовал себя как ходячий труп, и лишь когда ночью разгонится, он был живым? День словно мешал Максиму... Он в это время не оказывался столь значимым, испытывал одиночество, какую-то пустоту. Но, так как был совершенно свободным, не видел иного способа "выбраться на волю". ... А где же Максима можно было встретить? Он избегал дневных людных мест, но зато зачастую проводил время вечером в любом, каждом попавшемся ему баре, между неоновых лучей и клубящихся красных, сиреневых дымовых спецэффектов. Здесь он не нуждался в компании, почти невидимый, растворимый,  мог просидеть почти весь вечер глядя в одну точку с одним коктейлем, покуривая кальян и внимательно рассматривая толпу, как будто пытаясь мгновенно уловить их взлядом и охватить сразу всё. Он посещал эти места один, чтобы те оказались глобальным целым звучащим миром, его никто не трогал, но чаще всего Максим просто сидел ВКонтакте, листая ленту новостей того города, в котором он находился на данный момент, все скандальные и примитивные посты, словно дающие реальное ощущение того, что происходит вокруг, изучал карты для новых маршрутов, пытаясь придумать, куда поехать на следующий момент, а еще... Рандомно писал девушкам, пытаясь познакомиться, и путаясь уже в них, обычных, глянцевых, двадцатилетних, представляя, где они живут, что хотят делать. Он и сам не знал, что ему нужно от них, просто разнообразного общения, не факт, что остался бы с ними, просто хотел поговорить и узнать, минутно промчаться по ночному городу – на самом деле мало кто смог бы подстроиться под его график по желанию, да и сам он скорее сообщал об этом сразу, чем притворялся. Максим не помнил, что было с кем и когда, если получалось, то он тут же забывал... Бывали такие, кто открыто игнорировал его, но парень просто пролистывал ленту и снова пытался. Особенно как-то его тянуло на Лер и Даш, слишком часто жизненный случай с ними сталкивал, даже несмотря на то, что Максиму вообще-то не нравились эти имена, но, может, потому что и ассоциировалось с теми, кого он знал, с этой поверхностностью? Или же имена слишком часто встречались... Тогда и появлялась надежда, что у него с ними что-нибудь будет, какие-нибудь планы и дела старался заранее придумать. А потом понял некоторую закономерность: Даши пытаются выглядеть особенно и как-то загадочно, делая себя ранимыми и якобы особенными существами, но потом оказываются какими-то мелочными, и Максим всегда сам не понимал, как хоть его угораздило связаться с какой-то " Дашкой" или " Дашулькой", он что, не видел что ли, какая она на самом деле, где раньше были его глаза? Как глупо оказывалось именно от Даш чего-то ожидать... С Лерами ситуация была похожая, сперва всё складывалось как по маслу и такие девушки действительно сначала казались глубокими, но потом начинали какие-то претензии предъявлять , требования, ставить условия, и Максим начинал вообще  сомневаться, нужен ли он, хочет ли связаться с такой злопамятной и сложной Лерой. Почему-то именно с такими и завязывалось общение в самых разных местах, Максим смог бы объяснить их схожесть и похожее имя даже чисто по наитию, однако почему-то связывался только с такими, и с каждым годом и от него, и от них исходило всё меньше требований. Может быть, на сайтах знакомств встречались только эти самые популярные имена? Максиму было интересно, что это за девушки и чем они занимаются в свои двадцать лет. Потому что сам он... На четверти века своей жизни испытывал какой-то момент, что совершенно не знал, куда ему стремиться, зачем, что он может достичь и при каких условиях. Он не сравнивал себя ни с кем и не знал, как другие живут, ему понравилось путешествовать, потому что другие города всегда были для него интересны, интереснее... Но, прожив по году-полугоду в ближайших областных центрах, попробовав даже Москву и освоив её сложные дороги с системой такси, Максим понял, что, приобретая безграничный мир, он почему-то с каждым новым городом всё больше и больше теряет возможности даже входить в какой-то социум, становится всё меньше и меньше знакомых. А если вернётся на ступень назад, пусть даже и в родной город, замечает, что и туда возвращаться не к кому, все как-то потерялись, да так, что он понятия не имеет, где они и чем живут. Иногда на стоянке он перебрасывался словами с пожилыми таксистами, начинал вести задушевные, долгие разговоры, и именно они, их гипотезы, предположения, ритмы жизни были для Максима интересными. Иногда он находил себе случайного собутыльника – Максим предпочитал пить с кем-то вдвоём за тихим, спокойным разговором, посещая чужой дом с мягким бледно-желтым светом, и такие воспоминания оставались с ним надолго, как будто он навсегда похоронился тогда в чужом жильё таких знакомых и привык к ним. Вообще Максим любил часто менять место нахождения... И ему было проще найти того, кому он бы платил за общение, даже если тот ничего ему бы не обещал, просто проводил бы с ним определёный вечер, чтобы Максим точно убедился в надёжности своих минутных планов. Пока молодой, он может это делать, платить за разговор, который наполнит на мгновение его мир, использовать то, что он заработал, по назначению. " Мир холодный среди льдин, я сегодня не один". Вот он нашёл себе собутыльника, поговорил, денёк лежал и отдыхал, отходил от пройденного, а затем снова погрузился в тишину своего мира, проснулся один. В выходные Максим либо затягом смотрел фильмы, предпочитая смотреть о катастрофах или людских трагедиях, ради высокого смысла, глобальности сюжета, так сказать, потому что в "позитивном" кино чаще всего такого не было, при этом особая атмосфера для них приобреталась ночью, лишь когда он был наедине с экраном, либо отправлялся в ближайший спортзал и давал телу полную свободу, вкалывал так, чтобы его мышцы приобретали заветную лёгкость под ритмичную музыку, занимаясь самопровозглашенным самосовершенствованием, и здесь, среди людей, тоже чувствовал, что значимым становится, при этом наращивая физическую форму, в которой ему будет проще и комфортнее находиться... Вот тогда Максим испытывал довольство, даже какой-то позитив в нём теплился, после самостоятельной тренировки приобреталась жизнерадостность, ради которой, наверное, и стоило делать это всё. Конечно, эффект быстро проходил и снова появлялось разочарование, раздражительность от иллюзий... Но для того эффекта, который Максим приобретал, когда из зала шёл домой, был готов проводить в спортзале хоть весь свой выходной. А ведь выходные он мог назначивать себе сам, в любой момент, когда ему захочется остановить машину и о чём-то подумать, восполнить силы и понять, зачем он вообще куда-то двигается.  Таким вот был досуг Максима и он словно делился на моменты игры, когда нужно спешить и когда можно остановиться, замереть. По крайней мере, именно так он чувствовал. " Всю свою жизнь я просто бегу за чем-то". Вот Максим ни от кого не зависел, у него была та работа, которую он сам себе по сути сделал, он всегда мог делать то, что хочет, но выбор его был однако ограничен возможностями и даже воображением. Иногда он думал, что ему ничего вообще не нужно, просто ехать, потом понимал, что это его обязательство, ставшее уже скучным. Потом наслаждался свободой в любой из вечеров пойти в любой бар, потом же оказывался удрученным этим фактом. Писал людям, даже не представляя этих людей живыми, видя лишь ограниченную аватарку и статус. За минуты счастья и дофамина он расплачивался какой-то безысходной тоской, когда он не знал, что... И снова пускал себя на танцпол, просто подвигаться молодым, сильным телом, которое он так долго добивался. Сам по себе бродил по миру, как одинокий волк, которому не нужна стая, хотя возможно он и нуждался бы в ней, просто если бы та имелась, то тратил силы на то, чего в нём не ценят. Максим мог подвигаться на танцполе, один, пьяный и достаточно от этого умиротворенный, заводил с другими таксистами невнятные речи, не зная, встретит ли их когда-нибудь ещё и испытывая от этого чувство разнообразия. Посреди тусовки, среди левых людей, к которым уже не было надобности подходить, Максим вдруг молниеносно испытывал жгучую ненависть, которую не мог никуда деть, потому что как-то мгновенно, резко перед ним вставали образы и слова тех, кто когда-то его обидел, и Максим понимал, что это будет помнить всегда, не сможет простить, а ещё больше удручало то, что он совершенно ничего не может с этим сделать. Если бы была возможность, он конечно бы отомстил, сделал бы это исподтишка, хотел бы получить для этого больше возможностей, чтобы знать, как конкретно помешать этим людям, как они когда-то помешали ему. Эти воспоминания мгновенно стирали с его лица довольство, Максим не мог радоваться и отвлекаться, избрав хмурость как свою основную эмоцию. А ведь вот сейчас он был свободен и мог делать всё, что захочет, но до сих пор не избавился от воздействия других людей, хотя сейчас оно казалось таким туманным, прозрачным. Максим часто думал о том, какое место среди космоса он занимает и так ли важны любые его действия, пробелы, решения. Если нет... То какое отношение вообще он сам имеет к тому, что было? К тому, что сейчас делает? Он вспоминал злопамятно тех, кого мог бы осудить, делая это совершенно так же, как и Тамара Игоревна, всё же относился к ней и был похож... Но под чёрным от производственных токсинов заводов небом, в этом мире, да даже на одной не то что магистрали, а даже дороги, любое его мнение или осуждение было совсем не важным, известным только ему...  Максим сам был свободен, словно ветер, но не в его способностях было что-либо вообще поменять, он не мог этого делать. И что же значил он, Максим?  Двадцатилетний человек, полный сил и молодости, но уже, наверное, все в этой жизни повидавший и не имеющий смысл бессмысленно гонять по миру. А был ли смысл у самого, этого Максима? Ведь он не имел какой-то цели, ничего, кроме смены местности, не грело его сердце. Максим пытался пересмотреть свои взгляды, думать о том, чем же он будет заниматься, если оставит свои перевозки, но только любая приземленность вгоняла его в такую тоску и одиночество, что не хотелось вообще продолжать жизнь. Можно было подумать, что Максим как раз и испытывал кризис дввдцати лет, потому что проживал данным моментом. Он, то есть поколение этих новых молодых людей, с клиповым мышлением,где каждый момент должен иметь яркость и короткость, морально готовых к любым катастрофам и террактам, возможно не являлся самым единственным... Максим признавал себя обычным человеком , которому многое не доступно. Если было бы доступно, его жизнь была бы ярче. А так он даже творческим себя не считал, да и понимал, что не нужно. Просто шёл, куда бредут ноги, не замечал, как проходит следующий день. Иногда смотрел на звезды, пытался понять глобальность, иногда на него находила некоторая меланхолия, что Максим даже напевал, чища машину от снега : " Манит, манит нас рассвет, пленительного цвета ", но это было лишь временно. Да, конечно, было, когда Максим испытывал какие-то великие моменты. Однажды ехал в другой город всю ночь, без продыха, понимая, что придётся потом править свой режим, но совершенно не готовый когда-нибудь жить днём. Максим пролетал маленькие деревеньки, видел жемчужный рассвет, и таким спокойным казался ему мир с жалкими придорожными домиками, что ему самому хотелось восклицать, что же он значит. Словно клип, мысли собрались в какие-то слова, будто звучащие поверх того, что происходит, поверх дороги и пути, что Максим даже потом их сложил, записал, но результатом оказался недоволен, таким примитивным, кратким, словно написанными на бумаге цитатками это выглядело. После долгой поездки он чувствовал себя умиротворенным, но уставшим. Может быть, и в этом был смысл? Однако кем он являлся... Без машины? Был бы без неё свободен? Одна его дорога... Чего она значила? Капли звёзд по ночному шоссе Создавали жемчужную нить. Я опять улетал, словно ветер, без слов Победил, скорость взял, и меня не сломить. Но скажи же мне, мама – Сколько стоит моя жизнь? Десять верст, нет людей, Километры дорог. Это путь, здесь нет точек светлей Чем во тьме городов Заблуждаться, ища ритм жизни опять. Чужой дом, словно вспышка , секунды не больше Промелькнет для меня, я забуду его. Снова улиц дороги тонут в вечной ночи Боль – не помнить души, и совсем никого. Скажи мне, мама, сколько стоит моя жизнь? Да так, чтоб и наполнить, и любить. Скажи, зачем мне стоит снова улететь, Бороться, убегать и забывать? Скажи, мне стоит помнить дом родной? Спокойный, скромный и простой. Или уехать, неизвестно ли куда. Там, где холодны и жестоки провода. Я был силён, но для чего? Коснуться неба в этом мире. Свободном, сильном, словно пролитым дождём. Я всё способен сделать был. Поныне. Капли дождя покроют мутное стекло. Дорога глянцевой картинкой, Раскинется, когда-то рассветет. Не спав, я встречу утро лёгкой лишь улыбкой. Мир тянулся в свежести, вставал. Становился снова чистым, белым. Словно зверь свободный, я бежал. Мог бы быть совсем я ветром смелым... Но опять... В чем смысл, где ответ? Сколько стоит моя жизнь, где её брег? Не люблю, не вижу счастья – пустоцвет. Сколько стоит эта гонка? Скажут? Нет.