Часть 8

Спустя какое-то время проблем с Василисой меньше не стало, зато в доме постепенно начал появляться новый человек. Петр все же нашел себе возлюбленную. И решил познакомить ее со своей родней, поэтому теперь в доме нередко появлялась Оля. Это была девушка, не намного младше Петра, с голубыми глазами и светлыми волосами. Нравом явно была скромна и все к ней испытывали что-то между симпатией и жалостью. Один Гришка был немного грубоват, и даже Аксинья не понимала, за что он так с бедной девушкой. Тем не менее, гордая аксиньина душа любила, когда Григорий эдаким образом грубил чужим девкам. —Здорово живешь, Ксюша! — поздоровалась гостья, заходя в курень без Петра. —Слава Богу, Олечка. Ты как? Дела твои что? С Петей ладно? — мягко улыбнулась Аксинья, сидя за прялкой. Мужчины и Дуня ушли в поле, а вместе с ними увязалась и Таня, а чтобы за ней присматривать пошла и сердобольная Василиса Ильинишна. В доме было почти пусто, Аксинья за хозяйку, но почти все дела она сразу переделала и оставалось только ждать родных. Ольга присела рядом со своей подругой, коеми они себя считали и грустно прожигала Аксинью взглядом. Та пару минут не отрывалась от работы, а затем всё бросила и повернулась к Оле. —Ну что же ты, душа моя, неспокойная? — в сердцах прошептала Ксюша, заглядывая в душу этой несчастной. —Пропала я, Ксюшенька. Милая Аксинья, нет житья мне... —Что... ? Что такое? — обеспокоенно интересовалась Аксинья, видя в глазах Оли горькие слезы. —Да понимаешь... Понимаешь... — она хныкнула и закрыла лицо руками, — беременная я... — прорыдала та, кусая губы. —От Пети..? —От кого ж ещё?! — при этом Оля сквозь слезы кинула секундный укоризненный взгляд на Аксинью, от чего та смутилась и почувствовала себя виноватой. Разве же призналася, ежели бы от другого? —Глупая, а ревешь-то ты чего? Счастье ж это, от любимого казака дети будут... —Так никто же мы друг друг! Грешное дело, носить дитя от непойми кого... А Петро никогда о помолвке не говорил... Не любить он меня... Аксинья даже не поняла, то ли злиться на эту глупую девчушку, то ли жалеть, то ли радоваться за эту глупость. Но укоризненный взгляд на нее все же подняла. Не знала Ольга, что Григорий и Аксинья супругами не были. Думала, что это крепкая казачья семья, где подрастают замечательные дети. Видела, бывало, их вместе, так завидовала белой завистью. Да и о Дарье не знала бедняга. Петр строго-настрого запретил всем гутарить об энтой курве. —Не реви. Мелеховы своих детев не бросают. Ежели ребенок Петра, так примет он тебя и рад буде неимоверно. Знаю же я Петьку-то. Узнает, так сразу... — Аксинья осеклась, думая над этим, — под венец. —А ты с Гришкой как, а? Он-то небось сначала сватался с тобой, а потом детишков имели! —Да... — нетвердо ответила аксинья, но взгляда не отвела. —Ну так и что же? Да хоть бы мы не мужем и жаною были, так все равно. Мелеховы своих дитев не бросают, я тебе гутарю. Тут наконец на дворе послышались голоса родни, а вскоре в дверях показался Григорий. —Ксюш, помоги с сеном! — Григорий вскинул брови, заметив гостью и что-то крякнув. Он кашлянул в кулак и вопрошающе посмотрел на Ксюшу. —Поздоровался бы хоть с человеком! Экий невежа, стыдно за тебя. — буркнула казачка, хмуря тонкие брови. Незаметная улыбка скользнула по ее лицу, а глаза загорелись. —Здорово живете, Ольга. Петра покликать что-ли? —Покликать-покликать! Пойдем уже, помогу вам. Парочка вышла, и вскоре вместо них в курень зашел довольный Петро. Он чуть ли не сразу поспешил заключить девушку в объятия. —Здравствуй, Олечка. Ты ко мне? Чего забежала? — ласково ворковал Мелехов старший, приобнимая свою любовь за талию. —Да я к Аксинье приходила, погутарить об своём, об бабьем... Ну ты понимаешь, чего там. — мягко улыбалась казачка, смутно ощущая немоготу от своего вранья. —Надеюсь, Ксюша тебе помогла! Умная ить! Ты правильно сделала, что к ней пошла, она ж тебе не чужая. —Да-да, Аксинья мне весьма помогла. А сейчас мне надо бежать, Петь. Маменька просила помочь. До встречи, родненький! — Оля кратко чмокнула Петра в щеку и упорхнула, успев лишь мимоходом поздороваться со всеми, кто был на гумне. —Ещё раз пренебрежительно отнесешься к Оле — вдарю. — кратко шепнула Аксинья, косясь на Григория. —Не пужай, Ксюша. Не нравится мне эта баба. Противная какая-то. Аксинья была польщена, что Гришка не велся на новую юбку в доме, но тем не менее чувство некой искренней привязанности требовали такого поучения, хотя бы для своей совести. Но тут из задумчивости Григорий вновь вытащил Аксинью. —А лучше бы было, чтобы она мне полюбилася? Ты ж меня знаешь, каков я! Не самый верный казак. От жаны ушёл. Ить и от тебя уйти могу, не переживаешь? — лукаво улыбался Григорий, за что получил шутошный подзатыльник. —Ишь, уйдет он! А дети? Я с твоими-то детьми нянчиться не нанималася! —Ну ничего, с Олькой и воспитали бы, а? — продолжал подначивать ее Григорий, пока не получил реальный болезненный удар по затылку. —Ещё однно слово о других женщинах и я тебя этими вилами...! —Тише-тише! — Григорий выхватил вилы и кинул в свежий стог сена, затем притянул к себе Аксинью, полюбовно заглядывая в глаза. —Ишь, ретивый! Сам тут разводишь, а потом так вот... — Аксинья, несмотря на задетые струны души, улыбнулась немножко и совсем обмякла в сильных руках. —Вот так... Тебя я люблю и ни к кому уходить не собираюсь! — шепнул Гришка и отпустил свою ненаглядную, вновь берясь за метлу, которую он кинул. А между делом продолжил. —А я сам Петьке говорил, что Ольга его подозрительная баба. А он мне и отвечает, что люба, люба... Ну и ладно, говорю! Мне-то что. И Дарья же мне не по вкусу была, хотя и веселая бабенка. С ней в доме посудачить можно было, сплетни всяки. Я, конечно, не охотник, но иногда повечерять хорошо под эти сплетни глупые. —А не собирается ли он ее под венец весть, а? — невзначай спросила Аксинья, вызывая у Григория смех. —А Дашка? Эта п... Где? Кубыть жива, не по-Божески выйдет! —А у нас с тобой по-божески, Гриш? — аксинья это сказала так серьезно, так жалобно, так чувстветвенно. Григорий обмер весь, сердце чуть ли не остановилось, то ли от ее тона, то ли от слов этих. —Нет... Но по совести же? — Григорий взглянул на Аксинью, а та отвела взгляд, пожимая плечами. —Ты... Ты если хочешь, мы хоть завтра... Нет, хоть сейчас в церковь, Ксюш. Ты мне роднее всех. Как-то... Забываю я, что не связаны мы такой связью, которой бы должны быть связаны. Знаешь, тихонечко бы обвенчались и дело с концом... —А ты сам-то хочешь этого? —Хочу! Конечно хочу, что за... Мне даже противно думать о том, что ты Аксинья Астахова, а не Мелехова, знаешь ли. Но думок таких в голове мало, а дело большое. — чуть ли не обиделся казак. —Прости... — Аксинья мягко улыбнулась, — просто не гутарили мы об энтом... Я думала, не хочешь со мной... Ну... Официально всё это. А я тебя люблю, Гришенька. Больше жизни хочу с тобой вместе, а не порознь быть. — у Аксиньи на глазах появились слезы и она умолкла, дрогнув губами. —Вот ты глупая баба, Аксютка! — Гришка заключил ее в свои объятия и сам прикрыл глаза, слушая тихие всхлипы родной души. Дюже давно не плакала она, расстраивали ее только дочки, но не муж же. —Ксюш, а Ксюш... Я сбегаю и со священником договорюсь, посватают быстро, ей Богу! И волноваться об энтом больше не надо буде! Всё же на том и порешили. Аксинья в тот день дюже молчалива и сдержанна была. Поэтому, оставшись наедине, Ильинична из волнения и любопытства осторожно решила поинтересоваться у Аксиньи, что же с ней. Казачка долго отмалчивалась, задумчиво улыбаясь в стену, а потом рассказала. —Мы с Григорием посватаемся. Только тихо, без свидетелей, но как положено, в церкви... Тогда они обе счастливые долго обнимались, а Василиса Ильинична не могла поверить, что Аксинья наконец станет Мелехова. Ну родная дочка, ничего не скажешь! Так и было. Поздно ночью Гриша и Аксинья ушли, а под утро вернулись. И уже все в доме были Мелеховыми. Конечно, Петру и Дуне пришлось рассказать. —Очень рада за тебя, Аксиньюшка! — обнимала ее дуняшка, а брату влепила подзатыльник. — Ишь! Мог и раньше сделать это. Балбес чубатый! Изводил Ксюшеньку, окаянный! Слава Богу, дошло! — ругалась Дуня, прыгая вокруг брата, который лишь закатывал глаза и посмеивался. Сейчас он был увлечен только своей Аксиньей и сестра казалась просто какой-то маленькой писклявой блохой. Петр особо ничего не сказала, лишь кратко поздравил супругов, в жизни которых особо ничего не изменилось бы. Ну фамилия у Ксюши другая, человек-то перед ними тот же... —Выпьем что-ли? — предложил Петр, на что Григорий охотно согласился. Вот просто хотелось ему немного. Очень редко после войны пил, но горький спиртовой вкус помнил и по сей день. Казалось бы, Аксинья и не хотела перечить, а остальные женщины лишь закатывали глаза. Петр и Григорий может и выпили, однако опьянение не накрывало вовсе. Григорий, конечно, размазало, но он что-то лепетал только про Аксинью. Петр, покуда, был крепче. —Я ее очень люблю... — ныл Григорий, толкая брата в плечо. —Кого? — скучающе спрашивал Петро и лишь усмехался. —Ксюшу... —Да знаем! — смеялся брат, закатывая полупьяные глаза. —Вот ведь два дурня, а. Выкормила на свою голову! — ругалась мать, на что Аксинья лишь посмеивалась, подходя к Гришке. —Да буде вам, матушка. Выпили один раз, кубыть сделается чаго...к тому же и повод не маленький. — Аксинья украдкой погладила Григория по спине и уволокла в постель, где его и оставила спать одного. Петр же ушёл куда-то на гумно заниматься своими делами. —Мам! Мы с Дуней сходим до соседей, а? На игрища хотели пойти... — тихонечко подобралась к Аксинья Таня и умоляюще посмотрела, хлопая большими грустными глазами. —А не рано ли тебе на игрища, голубка моя? — Аксинья мягко улыбнулась, но тон ее был тверд и сух. —Ну мам... —Ксюш, отпусти Танечку. Я же за ней пригляжу, если чего... Одной уж больше несподручно... —Так чего ж теперь, молодую девку тащить? Ишь, Дунь. Дома сидите вместе. На Дон ежели хотите сходите, ноги помочите. На игрища, Танюшка, строго запрещаю тебе идтить! И не смей ослушаться материнских слов. — Аксинья строго посмотрела на Дуню, будто бы упрек был именно ей. —Хорош, мам... Таня вместе с Дуней ушли к реке. —Что-то Аксинья сегодня не в духе что-ли... Думала отпустит... Со мной-то... —Да ладно тебе, Дуняш. Ну чего уж... Мне самой неудобно. Что мне делать там? Боюсь я этих... Казаков. Больно шаловливые они на игрищах, а я не хочу... Ну... Так вот.. —Да я тоже. Однако бывают же хорошенькие пареньки... Подрастешь и поймешь. А знаешь... Может сходим, а? Ну хоть на пару минуточек, маманя твоя не узнает! —Нет, Дуня. Не пойду я... Не буду ослушиваться. Запрет был и всё тут. Маманя очень не любит, когда ее не слушают. —Да, строгая она у тебя... —Однако ж справедливая! Я ее люблю очень. И отца люблю, конечно. Они с мамой такая хорошая пара, ну? Согласись же... —Да конечно! А как же.. Любят дюже друг друга, святая любовь бывает... —А как у них эта любовь начиналась, а? — с интересом спросила Таня, на что Дуняшка скомканно пробормотала о том, что это лучше спросить у них самих. —Я-то что знаю... Я за Гришкой не следила, всё по дому помогала. А он там с Ксюшей... Ну... Любили друг друга в общем. Пойдем уже быстрее, скоро стемнеет, а мы не вечеряли!.. Ксюша и меня и тебя убьет. После вечери Танюшка робко пристала к матери с вопросом про их отношения с папой. Аксинья сначала отмалчивалась и уходила от ответа, а потом все же решила рассказать. —Ну как... Познакомились мы... Точнее знали-то друг друга, соседями были, а потом так потихоньку и... Стали из домов бегать, время вместе проводить... —А ты любила папу сильно? —Очень сильно, любовь моя. Твой папа первый казак на хуторе, поняла? — Аксинья лукаво улыбнулась, завидев Гришу, который облокотился о дверь и слушал их разговор, не таясь. Проспался все же эдакий чертяка. —Поняла... — дочка робко улыбнулась. Она не видела, что отец слушает, поэтому ажник подпрыгнула на месте, когда услышала позади голос отца. —А твоя мама до сих пор первая красавица. Не сыскать ни в нашем хуторе, ни в соседних такой дивной красоты. В этих глазах можно утонуть, да и волосы так приятно дурнопьяном пахнуть... — Григорий улыбнулся, подходя к Ксюше и приподнимая ее. От казака до сих пор несло алкоголем, однако Аксинья даже не поморщилась. Улыбнулась комплиментам и смутилась, как девчонка. —Гриш, ну хватит... Иди, Танюш, помоги Дуне, небось заскучает одна... — Таня без лишних слов убежала во двор, оставив родителей одних. —Первая красавица, говоришь? — лукаво улыбнулась Аксинья, поворачивая к мужу. —А кто ить ишо? Ревность ажник берет иногда, ежели тебе без меня куда-то идтить приходится. Только не говорю тебе, чтоб совсем не загордилась. — усмехнулся Григорий, облизывая пересохшие губы. —Вот ты дурак, а. Я ж даже не думаю налево смотреть, ежели тебе знать угодно. Надеюсь, к Петру не ревнуешь? —Бывает, конечно... —Гриш! Он твой брат. На кой ляд сдался он мне, ну? Дурак ты... И только. Иди проспись, а посля и думать буде! — недовольно сказала Аксинья, закатывая глаза. —Прости, Ксююш, на дурака почем злиться? — игриво прошептал Григорий, обнимая Аксинью. Та улыбнулась, сопротивляться не стала.