Гром/ОЖП [NC-17]. В объятиях майора

— Привет, солнце. — роняешь усталый взгляд, глядя на своего «спасителя». Гром не был человеком для всех. Он был человеком для тебя. Зная, что ты любишь. Во сколько придёшь домой. Какой чай тебе заварить. И что ты не любишь чай. Ты любишь его. И стараешься ему об этом не говорить. Потому что боишься, что он посмотрит на тебя как на сумасшедшую. Мол, как можно меня любить? Можно и нужно любить того, кто дарует тебе вожделенное спокойствие. В чьи тёплые, шершавые, покрытые шрамами (которые, как известно, украшают мужчин, но тебе хотелось содрать их все с него. Только бы облегчить его боль и выдрать кусок памяти о прошлом. Но нельзя: это — его история, как и твоя — до его появления) руки можно упасть глубоким вечером, как до этого падала в объятия любимой музыки. Этому человеку можно рассказать всё, глядя на то, как на лбу и между глаз, на переносице, прокладывает свой путь неглубокая морщинка, и какое-то беспокойство и, одновременно, нежность закрадываются в радужке глаз. Его забота так греет. С ним можно не беспокоиться о вашем статусе. Потому что вы уже знаете: вы — друзья с приставкой «пере-» и люди, влюблённые друг в друга (если ты правильно считывала его порывы) с одним «недо-». Игорь, если надо, заступится за тебя. Придёт и всё сделает. Вообще постарается ограничить твои страдания только периметром своей квартиры, в которой постоянно требуется уборка: сложить на место разбросанные по квартире оставшиеся носки; собрать, постирать (загрузить в машинку — благо, она была, а вот душа — нет, а хотелось бы) и разгрузить — развесить — бельё, хоть и с последним он иногда помогал. Верёвка, протянутая через всю комнату, хоть и не придавала гармонии пространству (захламлённому и без того), не оставляла сомнений в том, что, рано или поздно, он на неё наткнётся и нет-нет — да и перекинет через неё что-нибудь, пока идёт на кухню: за кипятком, между расследованием очередного дела. Даже в выходной. Приготовить поесть, если ты не хотела питаться одной шавермой на завтрак, обед и ужин. Хоть и иногда слишком заманчиво было пройти мимо ларька и похрустеть вдвоём, идя до дома в обнимку, параллельно шутя над чем-то и смеясь в полголоса или во весь — сразу на всю улицу. Игорь умудрялся разводить беспорядок даже там, где его, теоретически, не должно быть. Но были и плюсы. В том углу, который раньше был полон всяких ненужных коробок, где стоял старый, никому не нужный тренажёр и пылилась ещё какая-то груда хлама, теперь стоит ваша кровать. Ты редко здесь ночевала: чаще стеснялась своего неопределённого и невыявленного (неозвученного) статуса и ехала к себе, на съёмную квартиру. Игорь был против: говорил, что, мол, «зачем тебе тратить на дорогу время в такие поздние часы, от управления до меня ближе». Но ты сторонилась того, чтобы окончательно «прописываться» в квартире Грома, ибо можно было с такой же лёгкостью привыкнуть и к нему. К его запаху. К его образу жизни. К его прикосновениям в неформальной обстановке, когда вас никто не видит. Не на глазах всего участка. Так или иначе, ты уже к нему привыкла. И это вносило свои изменения. Стало сложно держать дистанцию, когда хотелось побыть одной, дабы разобраться в себе. Сложно делать вид, что вы — просто друзья, когда очевидно было, что это — не так. Сложно быть друг для друга кем-то, будучи порознь, по две стороны города, но засыпая в одной кровати. Без продолжения, но, однако. Просто действительно до дома Игоря было всегда ближе, чем до твоего, от участка. Просто чай был вкусный, особенно — после трудового дня, и особенно — после шуток Игоря на разомлевшую голову, что аж живот надрывался, и его улыбку наблюдать (как он снимает маски только перед тобой и для тебя) было слишком сокровенно. Просто уезжать не было сил, когда стрелка переваливала за цифру «десять» на циферблате, а машина спокохонько стояла во дворе, у дома Игоря, и не очень-то просила, чтобы её кто-то заводил и куда-то на ней ехал. Пусть тут и не так уж далеко, в сущности. Каких-то пятнадцать минут без остановок на светофорах. Но город — такой чужой. Ты так его и не полюбила. А он знал его как свои пять пальцев. Родился тут, вырос. Пропитался им насквозь. Жил, творя здесь свою историю и передавая её тебе, показывая всевозможные места, чаще — крыши, прогуливаясь с тобой по улицам, озадаченный — как тебе показалось — тем, чтобы и ты видела (или стремилась видеть) в нём что-то хорошее. На самом деле, ты любила его. Правда. Потому что тут был он. Иначе уже и быть не могло. Тот или иной переулок напоминал, как вы здесь шли. Играючи, бежали: кто быстрее до дома. Погоня заканчивалась у дверей подъезда — его — в неловких объятиях. Когда вы натыкались друг на друга, потому что продолжить их, переводя плавно в поцелуй, смелости не хватало, а освободиться — пожалуй, силы воли. Потому что разорвать такой тёплый союз — в данную минуту — не представлялось возможным. Он слишком тёплый. Его присутствие и руки на твоей талии, сомкнутые в кольцо — как родные там. И он сам. Боже, что творится... Ты же опять пообещала себе вернуться домой пораньше. А, в итоге, опять грузишь его бельё, тихо стонешь, понимая, что женские дни начались невовремя, а прокладок и других средств спасения с собой нет (вплоть до таблеток), а Игорь только недоумённо смотрит на тебя, когда ты начинаешь корчиться от боли, пронзающей матку и охватывающей низ живота и промежность, и ползать по полу. В фигуральном смысле, но ты недалека от этого. Он аккуратно забирает тебя на кровать — как же здорово, что вы её купили, чтобы не ютиться на его диванчике, вернее, сначала ты предложила, чтобы не ютился он сам: ведь, чаще всего, он спал на нём, не разложенном, и не мог нормально вытянуть свои длинные ноги, — кладёт грелку на живот (откуда она у него была? — он сам не в курсе, но знает, что есть, и, как кстати, находит), ложится рядом, чтобы не беспокоить, умащиваясь так, чтобы оставить тебе достаточно места и, в то же время, — согреть дополнительно своим присутствием. Тебе с ним хорошо. В его компании. С его рукой на макушке. С тем, как он смотрит на тебя сверху вниз. На маленькую и задумчивую. «Придётся идти в магазин за спецнабором» — думаешь ты. Но, где-то в шкафчиках, на кухне, ещё с прошлого раза, лежит запас. И ты потом его находишь, когда встаёшь ночью. Когда больше невозможно оттягивать этот момент. Радуешься, что когда-то, заходя в ближайший супермаркет за углом, сунула в корзину средства для гигиены для самой же себя и бросила их под раковину Игорю. Просто потому, что в тот же вечер не вернулась домой, а там они лежали и были забыты впоследствии. Глупо? — Да. Самонадеянно? — Весьма. Знала, что ещё здесь появишься. И он не против. Так вы и живёте. Ты бываешь у него, заходя вечером. И остаёшься до утра. Нехотя встаёшь, потягиваясь. Все части тела затекают на этой чёртовой кровати, но как же здесь хорошо. Потому что сразу, поворачиваясь, видишь свой город — который его город, а, значит, и твой — в большое Игорево окно, носом улавливаешь аромат кофе — ты не любишь кофе, ты любишь его... Идёшь в душ, вернее, в ванну, за шторкой — которую вы, среди прочего, приобрели (где-то в тот же день повесили, в который производили установку двери в туалет, наконец-то). Возвращаешься: одетая, конечно же, во вчерашнее, потому что здесь из твоего только какие-то пару футболок. Растянутые и... Игоря. Которые приватизировала временно. Он об этом знает, сам отдал. Но ты надеваешь их редко. Например — сегодня ночью. Вместе со старыми лосинами, которые привезла от себя. На работе давно — относительно — говорят, что вы — вместе. Всё правильно. Вместе ночуете. Но никто же не знает, что за этим скрывается. Вернее, ничего. И ты не знаешь, чёрт возьми, радоваться этому или нет. Прихлёбываешь чай — вместо кофе: тот остыл, пришлось вылить, да и не любишь — и опаздываешь на работу. Он — тоже, но дамы — вперёд. Просто смотрит вслед и принимает душ по-быстрому, натягивает джинсы и футболку — хорошо, что форму не носит — и идёт в участок. Пока ты уже, наверняка, «залетаешь» в него со скоростью пчелы — опять эти ассоциации с Пчёлкиной, неизбежно возникающие сами собой — после того, как припарковала свой авто, и спешишь развеять миф, что вы были вдвоём снова. Ну конечно. Даром, что пришла на пять-десять минут раньше. Все всё равно всё знали. И делали ставки даже, кто сомневался, что знал. Вернее, кто думал, что знал лучше других. А другие — просто догадывались и предполагали. Но ставили все. Кроме Дубина. Хоть какое-то разнообразие, помимо ставок на увольнение Грома, однако. Везде своё веселье. На работе вы пересекаетесь взглядами, говорящими сами за себя, но, будто в них читалось, что вы не виделись, по меньшей мере, неделю. И идёте по своим делам. Пока не обеденный перерыв или... не вечер. Конец дня. Долгожданный и ненавистный. Потому что опять этот выбор. И ты снова «упадёшь» в его объятия». И попросишь: «ещё!». И вдохнёшь его, набирая полную грудь воздуха. И уснёшь на соседней подушке, такая одинокая в этой ситуации и одновременно — самая счастливая и не забытая никем. В частности — им. * * * Ты знакома с Прокопенко. Вы не разглашаете свой статус, и он не особо пристаёт. Это хорошо, но, с какой-то стороны, это молчание, которым «приёмный отец» одаривает Игоря, не несёт в себе ровным счётом ничего для мужчины, и он не спешит делать решительных шагов в твою сторону. Пусть «под прессом» начальника и близкого человека. Пусть. Хоть так. Ничего не меняется. Не становится иным. Всё застыло на месте. И это порядочно пугает и раздражает тебя. Вгоняет в тоску. Ты идёшь «на крайние меры»: жалуешься Юле — но та пожимает плечами: мол, «он — такой». Остаётся ждать. Ждать чего? Тебе «двадцать с небольшим». Так ты предпочитала говорить, не скрывая свой возраст, но и не особенно его афишируя, зная, что «часики тикают». Ты хотела и семью, и детей. Разумеется, сначала — хоть сколько-нибудь состояться в профессии, а потом — и подумать можно. Но с Игорем разве можно строить планы... Он ни разу тебя не поцеловал. О какой дальнейший завершённости — в том или ином ключе — может идти речь? В один прекрасный день ты не выдержала. Чаша терпения и то, что должно было, когда-нибудь, дать трещину, дало не просто трещину. Разлетелось по швам. Потерпело крушение. Гром выходит из душа. Капельки воды стекают по обнажённой груди. Вы сегодня договорились встретиться, и ты пришла раньше. В дверь звонят, а он — не одет. Не стесняясь своей наготы, оборачивает полотенце вокруг талии, прикрывая нижнюю часть своего идеального тела, каким ты его поистине считала (успевая разглядеть урывками в момент той или иной, предоставившейся возможности), и идёт открывать. — Привет. Киваешь, проходя внутрь. — Я это, сейчас... — Гром не особо «мнётся» и не столько переживает за свой внешний вид, сколько за то, что заставит тебя ждать. Вы собрались погулять. Забегая в ванную — вернее, в маленькую комнатушку под названием «туалет», — в единственное место с дверью, отныне, в его жилом помещении, надевает там брюки, предварительно взятые со спинки дивана, и приглаживает взъерошенные волосы, слегка влажные. Ты садишься на край дивана и листаешь ленту соцсети. Появляется из-за двери, прошмыгивая в кухню, в арку. И ты за доли секунды успеваешь скользнуть по его груди и прессу идеальной формы, который вызывал у тебя восторг. Отрываешься от своего занятия, прослеживая за ним взглядом, наблюдая, как играют мышцы его спины. Он что-то убирает, видимо, всё ещё стыдясь своего беспорядка, а ты смотришь, мечтательно вздыхая, понимая, что он никогда не будет принадлежать тебе. Наверное, никогда. Это идеальное тело — не твоё. Вы — не пара. Вы — слишком разные. Но, чёрт, как же сейчас хочется... Не руководствуясь здравым смыслом, идёшь за ним следом, пихая телефон обратно, в карман. — Игорь, а ты не забыл надеть футболку? — разворачиваешь его к себе, запрокидывая голову и глядя на него победоносно, будто уже получив своё. Сама не ведаешь, что творишь. Лучи солнца путаются в твоих волосах. Погода была благоприятная, чтобы посвятить прогулке часа два-три до обеда, а можно — и дольше побродить по Питеру, пока он так радует своих жителей и туристов. — А, да я... — улыбается, заканчивая заниматься стихийным наведением «чистоты», и смотрит, как заворожённый, в твои глаза. Ты излучаешь уверенность и становишься тем, к чему хочется прикоснуться. Какой-то манкостью сияешь, жадностью горишь. Являешься сплошным вызовом. — Игорь, я устала. — говоришь, глядя прямо в глаза, не разрушая зрительного контакта. — Ты такой красивый. — откровенно любуешься его телом, уже не скрывая. Нет смысла. Всё очевидно. Громко сглатывая слюну, прокладываешь, как бы пробуя это действо, дорожку пальцами от его груди до низа живота. Становится горячо от возбуждения. Тесно там. Он хочет взять тебя давно и прямо здесь, но что-то мешает, останавливает вечно. Не решается. Ваш статус «недо-партнёров» и «больше, чем друзей» становится невыносим. Как и та боль, что сейчас в паху. — Может, не пойдём сегодня никуда? Ну, по крайней мере, пока. Найдём что-нибудь поинтереснее. Тянешься прямо к пуговице на его штанах. Они свободно висят на нём, ибо живот — впалый, очерченный кубиками, и тело худощавое. Но не дрищавое — подтянутое и сложенное. Не сопротивляется этому действию, давит сладкую улыбку, но всё ещё смотрит каким-то отдалённо понимающим происходящее, заторможенным взглядом. Перехватывает твои руки и хватает тебя саму, беря на руки, визжащую и счастливую. Явно давно ждущую этого. Быстро расстёгивает — сам — несчастную пуговицу и впивается жадным поцелуем в мочку уха. Выгибаешься всем телом, тихо и сладко стонешь от счастья. Не зная, куда деть руки, опираешься на хлипкий подоконник. Тебе всё равно. Перемещается на лицо, плавно хватая твои губы, приоткрытые в жалобно-просящем вопле. Впивается в них поцелуем, слизывающим языком с нижней губы свою же влагу. Овладевает тобой, соприкасая свой язык во рту с твоим. Это — уже преддверие секса, будоражащая прелюдия, которая «выбивает» сходу, не оставляя сил на продолжение. Но так только кажется. — Нет, Гром: меня это не устраивает. — вопросительно смотрит на тебя уже захмелевшим взглядом, отрываясь от твоей юбки. — Либо мы вместе, либо я ухожу. Он плавно обхватывает девичье лицо, держа обеими ладонями. Пьянённый, целует по очереди то лоб, то щёки, то уголки губ, то спускается к выступам ключиц. Ты отрываешь его от себя — с неохотой, ибо впервые видишь его таким, и безумно приятно чувствовать и желать ещё — и смотришь строго. Насколько хватает сил. — Игорь... Язык не слушается, и он, пользуясь этим, снова погружает тебя в состояние небытия, кусая губу и зализывая её, впечатывая себя в тебя. Его губы, накрывающие твои, становятся резкими, хватающими и пьющими тебя по крупицам, но, вместе с тем — очень нежными. — Стой. — тяжело дышишь. Сквозь белый топ призывно выглядывает вставший сосок. Рубашка, накинутая поверх, спа́ла с одного плеча, открывая доступ к — частично — голой коже. Он припадает и туда, заставляя тебя «охать» всё протяжнее и выгибаться — хотя куда ещё — сильнее. — Куда без тебя, родная. — хрипло выдавливает он, запуская по женскому телу табун мурашек. — Без тебя — давно никуда. И вводит два пальца резко и неожиданно, пока ты соображаешь, что делать, пребывая в блаженстве и между мирами, явно не в этой реальности и Вселенной. С закрытыми глазами, не глядя на него. Проникая под кромку белья, перебирает чувствительные складки, вводит внутрь пальцы, дразнит и снова выходит. — А! — не сдерживаешься, впечатляясь, насколько приятно могут сделать его манипуляции с твоим чувствительным местом. И как долгожданно происходит то, чего ты никак не могла ожидать именно в этот день и в эту секунду. Кажется, ты взорвалась на миллионы атомов. Как же больно и хорошо. Больно не потому, что он вошёл без смазки. Естественной было предостаточно. Ты хотела его, отзываясь всем нутром и каждой частью себя. Больно потому, что раньше не представлялось возможным попробовать то, чем вы занимаетесь сейчас. Совершенно свободно и раскованно, будто так и должно быть. Будто вы созданы друг для друга, а ваши тела — для этого райского наслаждения. Может, для этого и должно было пройти какое-то время. Чтобы вы стали друг для друга теми, кем стали на сегодняшний день. Он знал все твои изъяны. Что ты громко храпишь — как бы это ни было «неэстетично», — что не даёшь себя обнять, когда плохо. Но с ним эта дистанция сокращается. Не любишь пельмени и варишь исключительно что-то вкусное и, каждый раз — разное на ужин. Если есть свободный вечер и повод к нему прийти, чтобы остаться заночевать: после спагетти под соусом, которые ты научилась делать, посмотрев видос в интернете. Ты знала, что он не контактный, зачастую — злой, но с тобой — радостный, живой, общительный. Что он сплошь покрыт шрамами, которые остались как свидетельство его тяжёлой профессии, и ты не строила надежд, что что-то изменится. Жила так, как живётся. С ним. Ты сама была в этой профессии. И знала, как это важно: доверять и ублажать. Словом и делом. Когда, наконец, высвобождаешь его член из штанов (с удивлением обнаруживаешь, что он не пользуется бельём, но и к лучшему сейчас), майор, погружаясь, выбивает из тебя последнюю способность совладать с миром и как-то соприкоснуться с ним. Закатываешь глаза, вжимаешься ногтями в его плечи, двигаясь ритмично навстречу. Ловишь воздух ртом, ибо трудно вот так сразу. Но как же хорошо. Заполняет тебя одним толчком. «Как же охуенно...» Правильно. Немыслимо и долгожданно. Больше нет сил терпеть. Прижимаешься что есть силы, позволяешь втрахивать себя в подоконник. Рыдаешь — внутреннее, — хнычешь, кажется, почти наяву. Но сдерживаешь себя. Но он этого не хочет. Обращает на себя внимание, когда ты опять позволяешь эмоциям взять верх над собой, направляет твоё лицо за подбородок на себя и хватает губами твои. Уже искусанные, распухшие, раскрасневшиеся. Явно трескающиеся, но тебе — наплевать. Замедляет свои действия, целует аккуратно, вдумчиво, растягивая это удовольствие для вас двоих на подольше. Движения — всё резче и агресивнее. И тебе это нравится. Он — на пределе. Ты — вместе с ним, на грани черты, которую вы не перешли, но вот-вот перейдёте. Толкается обратно и выбивается, вынуждая любоваться своим органом. Смазка — на нём. Он — внутри тебя. Слёзы наворачиваются на глаза от подступающего оргазма. Добирается до самой чувствительной точки. Делает тебя счастливой одним движением, погружаясь во всю длину и на выдохе вытесняя себя из податливого тела. Тяжело дышит, думая о том, что сам сейчас — самый счастливый. — Больно было? — вспоминает о том, что, вообще-то, вошёл, толком, без прелюдии. Одним толчком разрушив все преграды между вами. Но внутри тебя было так скользко, ты была такая влажная, что сомнений почти не оставалось: всё хорошо. Но, всё же, нужно было удостовериться. У него давно никого не было, поэтому он не смог подарить тебе полноценное удовольствие, но ты, кажется, была на седьмом небе от счастья. Точно он руку и сердце сейчас предложил. — Не-а. — обхватываешь его шею, тянешься пощекотать носом, дышишь в грубую, но родную кожу. Вы только что с ним были одним целым. Близость была фантастическим чувством. Особенно — с ним. — Приятно. И желаемо. — улыбаешься, щурясь от света и убирая с его лба липкую прядь. Как же ты прекрасна. Больше ничего не хотелось говорить. Гром разомлел. — Кстати, то, что ты сказал... — погрустнела, озадачиваясь произнесённым им в порыве эмоций. — Да. — коротко выпаливает он, опаляя её горячим воздухом изо рта. Тянет подбородок, заставляя смотреть на него. Как же горяч: с этими каплями пота, с этой щетиной — заросший, но твой. — Я давно хотел тебе сказать. Ты для меня уже давно — родной человек. Всё решено. И ты прячешься в его объятиях, утыкаясь носом в грудь и улыбаясь ещё шире, как, казалось, никогда не могла. В то же время — тихо, не для мира: для него и для себя. — А гулять-то пойдём? — спрашиваешь, всё ещё утыкаясь в него лицом. Теперь это — твой тыл и твоё пристанище. Во веки веков. И раньше. Но теперь — с точностью до... — А ты хочешь? — мягко спрашивает он, отстраняясь. Агрессивно мотаешь головой, всматриваясь в того, кто теперь — твой, от макушки и до кончиков пят. И он широко улыбается и проглатывает смех, подхватывая тебя — разнеженную, распластанную, со всей одеждой, — несёт. На вашу кровать. В этом не было никаких сомнений. Впереди — целый день и упоение друг другом. И ночь, полная невыразимой жажды. И жизнь. Которая с Громом точно будет долгая. Потому что не соскучишься. И не надо.