Гром/ОЖП [R] (+ Гром/Пчёлкина). Больше, чем просто вдвоём

Грому снится, что эти люди снова пришли за ним. Что они все говорят, какой он ужасный и как он предательски поступил по отношению к их городу и ко всем его жителям — ним, оставив его и их умирать в опасности. Грому снится, что он трижды плохой. Он ещё толком не понимает для себя, что это значит, но он видит, что все вокруг против него: что нет победных маршей на улице в честь поимки Чумного Доктора, что есть только страх, ужас и остатки выжженного пространства — сожжённых памятников культуры, домов, городских зданий. Под его окнами валяется какой-то мусор, сброшенный с верхних этажей. На него смотрят отовсюду люди, светятся в темноте их немигающие, многотысячные глаза, всё это сливается в единое полотно, и он просыпается, тяжело дыша. Юля, как обычно, рядом. Подносит руку к его голове, обнимает макушку, мягко массирует сбившиеся в колтуны за несколько неспокойных часов сна волосы, видит, как он возбуждён — и, увы, не в том смысле, — и хочет как-то ему помочь, но не знает, как. В последнее время она всё острее ощущала, что того, что она просто рядом и всегда готова поддержать, становится недостаточно. Между ними с Игорем всё равно пролегала какая-то, понятная только ему, стена. Рушить которую он либо не собирался (и «из сострадания» не говорил ей об этом), либо нужно было подождать какое-то время. Сколько? — Юля не готова была ответить на вопрос, готова ли она ждать. На что она вообще готова ради Игоря. Как бы там ни было. И Игорь не мог. Он вообще уже нихрена не мог... Дело Чумного Доктора высосало из него все силы. Прокопенко удивился, но тот сам (!) попросил выходной, залёг на весь день в кровать, и только Пчёлкина с её вечной инициативой отвлекла его от «интересного» самобичевания и отправила в парк гулять. Потом, правда, они расстались на том, что она отправилась, с головой окунаясь туда, на какое-то новое дело, и он, почти без досады, отпустил её. Между ними было... А что было между ними? Они жили вместе. Как-то так получилось после того, как они сблизились на почве этого дела. Вернее, жили раз в пять ночей. То Игорь — у неё, то она — на его разложенном диванчике. Любви все шалаши покорны. Даже Игорева берлога. Хотя и не обошлось без наведения порядка здесь, какого-никакого. У них был секс. Игорю было достаточно. Пчёлкина хотела, чтобы он стал звездой ещё и её Ютуб-канала, но ему с головой хватало того, что он не мог, иной раз, спокойно шагу по улице ступить: чтобы не встретить того, кто хочет с ним сфотографироваться, кто просто пальцем показывает — «о, смотрите: это же майор Гром!». Можно подумать, в его имени и фамилии было что-то примечательное. Ну спас город и спас от одного больного фанатика, ну и что с того. Не герой он. Так себя и называл: «Не-Герой». Лёжа вечером в ванной, привычно отмокая, он думает: с каких пор всё в его жизни повернуло не туда? Вроде, и дело громкое раскрыл: справился, несмотря ни на что. И на кого. Стрелков этот, мать его. Чтоб он подавился своей славой, которую хотел на себя забрать, говоря, что это он всё провернул, сам, один. Ну конечно. Не Игорь с его друзьями, которые вовремя вмешались и без которых вообще бы ничего не было. Ну да ладно, поделом ему. Всё равно Санкт-Петербург знает, кто — его герой. Только Игорь знал, что никакой он не этот самый. Так — «моряк с печки бряк», как любил неоднократно повторять. Несмотря на поощрительные — минуя некоторую строгость, порой, в обращении, особенно после его инициатив в работе иного рода — похлопывания по спине Прокопенко и явное восхищение в глазах Юли. Про Диму он вообще молчит. И, вроде, всё у него было. И долгожданное (хоть он и не особо старался за ним угнаться, говорил же всегда: «мне и одному хорошо, зачем ещё кто-то?», но, наверное, так положено, всё равно, у нормального человека — иметь семью, товарища) счастье в личной жизни. Хоть они и ссорились с Юлькой, но потом громко мирились... у него на столе или на стиральной машинке. Всё равно диван неудобно было каждый раз днём раскладывать. Страсть — она такая, застаёт внезапно. «Приспичит» — и всё тут, ничего не поделаешь. И уважение среди коллег возросло, и любовь эта народная, и слава... Чёрт бы её побрал. Последнюю. А всё равно на душе, отчего-то, неспокойно было. Кошмары эти — явное тому подтверждение. Нет, надо с этим что-то делать. Выйдя на улицу — подышать свежим воздухом и насладиться Питером, залитым солнцем поутру, — он думает: пойти к Пчёлкиной или нет? Пока думает, заворачивает вообще в другую сторону и так и блуждает до самого вечера. То заходя в какие-то кафешки, то сидя на лавочке и наблюдая за активной жизнью снующих прохожих, то не понимая, куда ему себя деть. Но домой тем более не хотелось. Вечер — условный — наступал поздно. Лето, всё-таки. Но к ларьку с шавермой с говорящей вывеской «ШАВА 24/7» он добрался тогда, когда солнце уже надёжно скрылось до рассвета следующего дня, и можно было назвать время суток, воцарившееся над городом, вполне тёмным. * * * Впервые Гром видит, чтобы в его ларёк с шавермой стояла очередь. Которая состояла из человек двадцати и была замечена им ещё издалека. В конце этой нехитрой колонны стояла молодая девушка, по-видимому, не совсем понимающая, что она здесь делает. По крайней мере, это прочёл на её миловидном профиле с заострённым носом и веснушками, рассыпанными по лицу, Игорь, когда подошёл. — Простите, а Вы тоже в очередь? Сюда? — чувствуя себя неловко, спрашивает он, аккуратно трогая юную особу за плечо. — А? Да, говорят, это любимая шаверма Грома. — толком не оборачиваясь, стоя всё так же, вполоборота к нему, отвечает она «случайному прохожему». И только через пару секунд видит, осмеливаясь повернуться, что перед ней и есть сам майор Гром. Смущённая улыбка поражает лицо майора, и он явно чувствует себя не в своей тарелке, не зная, куда деть внимание, которое сейчас непременно последует за тем, что случится после их нехитрого диалога. Но никто не обращает на них внимание, никто не видит в темноте человека в кепке, не понимает, с кем говорит девушка, ещё недавно замыкавшая собой эту толпу желающих отведать угощение, которым обычно радует себя «супергерой»: спеша утром на работу или, наоборот — возвращаясь с неё. Всё тихо и устойчиво. Девушка тоже, по всей видимости, понимает, что «вскрывать карты» нельзя, и тоже лишь улыбается ему в ответ и продолжает честно стоять в очереди, то неловко поворачиваясь, глядя на «звезду», то возвращаясь глазами к толпе, уменьшающейся на её глазах. Игорь не знал, для чего он по-прежнему здесь стоит. Рано или поздно его рассекретят, и придётся придумывать, как спешно делать ноги или объясняться со всеми его фанатами разом. Это было бы неудобно и совсем не вписывалось в его повседневную, будничную жизнь, в которой он всего лишь хотел порадовать себя съеденной шавой по окончании непростого, слава Богу, оставившего свой след в истории, дня. Но эта девушка гипнотизировала его. Он на время забыл, что очередь имеет свойство двигаться и заканчиваться на нём. Что сейчас его увидит знакомый продавец, спросит: «Игорь, Вам — как обычно?», и несколько пар глаз вокруг него будут прикованы к человеку, который, хоть и вовремя догадался снять кепку, но который был подозрительно похож на бравого полицейского с железной хваткой и железобетонной позицией в отношении всех преступников этого города. — А Вы... — Да, я. — быстро отвечает Игорь очаровательному созданию со струящимися по плечам ровным каскадом каштановыми волосами, отливающими в свете уличного фонаря. Гладкие и ухоженные. Глаза у неё были зелёные и, почему-то, серые одновременно. Или здесь было не понять. — А Вы... — старательно делает вид, что они — уже знакомы, а не она узнала в нём только что того, кого никто другой не должен был узнать. Просто они встречались ранее, при каких-либо обстоятельствах, и он забыл — или не спросил, вот досада — её имени. Имя у неё обязательно было красивое. Он знал. Как она сама. — Лана. — мягко улыбнулась девушка, кивая на приближающуюся к ним очередь. Но Грома — как будто — парализовало. «Какое имя красивое». Он долго всматривался в черты лица незнакомки, мгновение назад представившейся ему, и само его выражение лица приобрело какое-то блаженное состояние совершенства. Как будто он вправду — не брутальный майор с хмурыми складками на лбу и сбитыми костяшками (и кошмарами в голове, являющимися к нему по ночам), а человек, который способен прямо сейчас, на улице, влюбиться в первую встречную и забыть обо всём на свете. Разумеется, это ещё нельзя было назвать любовью в том чистом виде, в котором её преподносят сверху на блюдечке с голубой каёмочкой. Это только блики от фонаря, милейшее природное создание и его уставшее, разнеженное существо под вечер, в край задолбавшееся — к сегодняшнему дню — от всего. — Молодой человек, Вы будете покупать? Он не слышал, кто задал этот вопрос. По всей видимости, тот, кого его личность, прямо скажем, мало интересовала. Остальные не особо всколыхнули всеобщее движение. Слава кому-то там — народ был увлечён шавермой Грома и её скорым поглощением, а не самим Громом. Мягко кивнув — сам не понимая, зачем — девушке, стоявшей перед ним и ищущей (ему так показалось?) в нём что-то, чтобы не разочаровать её, видимо, выбежал из улицы и застремился прямиком к своему дому. Как и было задумано в его голове ещё тогда, когда он обнаружил этот ажиотаж вокруг его любимого заведения и решил больше здесь не появляться ближайшие недели две. Пока эта шумиха вокруг него не уляжется или вовсе люди не перестанут преследовать все места, которые так или иначе связаны с ним. — Стойте! Игорь. Позади себя он услышал этот нежный голос, льющийся, как ручей. В то же время — какой-то смелый и не по годам (сколько ей было?) решительный. Догоняя его уже у арки около его дома, она застенчиво смотрит себе под ноги, сжимая в руках сумку-клатч, а потом — поднимает осторожный взгляд, предчувствуя или бурю негодования, или просто непонимание, отчётливо проскальзывающее на его мимике: оттого, что она здесь делает. Но ничего такого не было замечено. Напротив — Гром смотрел совершенно спокойно, ни один мускул на его лице не дрогнул, была даже какая-то заинтересованность в ней — или ей так показалось? — и расслабленность во всём теле. Хотя до этого — она видела — он шёл по улице, сгорбив спину, то помещая кепку на бедовую голову (слегка кудрявую, что было, на её взгляд, особенно примечательно и здорово!), то лениво стаскивая её обратно, зажимая в правой руке. Она не знала, о чём хотела — и могла — с ним заговорить, но упрямое внутреннее чутьё давало ей полную или почти полную свободу в отношении того, как или с чего вдруг она могла заговорить с Громом, и её убеждение вело её, независимо от собственных страхов перед этим «грозным» мужчиной. Прежде всего, она видела перед собой человека. Сломленного, как она думала и видела, немного (или много) — уставшего, с каким-то, даже, отчасти, больным (в самом прозаичном смысле этого слова), встревоженным взглядом. Уже потом — героя города, которого все восхваляли и на которого, конечно же, было интересно и жутко заманчиво посмотреть вживую. Заглянуть в эту бездну глаз. Стоп, что — она уже влюбляется?.. Нет. Решительное «нет». Только в третью очередь (хотя, наверное, это было странно, но на их дальнейших отношениях никак не сказалось) она увидела в нём мужчину. Привлекательного. Высокого. Явно — сильного (недаром же он в одиночку Чумного «положил» — не без помощи союзников, как позже выяснилось, но, тем не менее). Хмурого и источающего сильную энергию. К нему невозможно было не «притянуться». Не возжелать знакомства и более тесного знакомства с ним. Она вспоминала потом, что её как магнитом тянуло к Грому. Это трудно было объяснить здравым смыслом. Это что-то на уровне подсознания... или химической реакции. Без её на то согласия со стороны здравого смысла (хоть она и не была, очевидно, против). Будучи больше не в отношениях, она могла себе позволить то, что они позволили себе с Громом. Только оставалось одно лишнее звено в этом образовавшемся — без их воли на то — любовном многоугольнике: Юля. Но сейчас есть только улица, её смущённый и, одновременно — боевой взгляд, полный готовности решить всё «здесь и сейчас», и его недоумение и вызов, отдающий его же сомнением, а, следовательно — и обоюдной симпатией. — Чего хотела? — без грамма недовольства или грубости, хотя в этой фразе её можно найти сколько хочешь, хоть отбавляй, спрашивает он, сокращая расстояние между ними в арке, однако, не позволяя себе ничего лишнего: одна рука — в кармане, вторая — спущена вдоль тела. Лана, не колеблясь (или недолго), подходит ближе. — Хотела познакомиться. Если Вы не возражаете. Он, зачем-то, подал ей свою руку, и она осторожно вложила в неё свою. Разряд произошёл? — Нет, произошло мягкое соприкосновение. Нечто, положившее начало чему-то, что они, шестым чувством, уже рассекретили внутри себя, но ещё не окончательно. Так — только контурами, намёками. Но очень прозрачно. — Майор Игорь Гром. Наверное, слышали. — убирая руку, снова рождает подобие неказистой, но искренней — по её мнению — улыбки, и это не укрывается от неё, хоть и темнота — особенно в этой арке — охватывала улицы, скрывая детали и общие контуры, не давая вникнуть в суть собеседника. — Очень приятно. Знаете, мне показалось, что Вы... Очень сильный человек. Я немного смотрела материалов с Вами, больше — на канале Юли Пчёлкиной. — на этой фразе, вернее, на её окончании, Игорь сжал кулак и, подавляя приступ кашля, прислонил его ко рту. Она, естественно, не могла «уловить» причину такой смены настроения, но догадалась, что что-то не так с именем, точнее — с его обладательницей, которое она назвала. Следом продолжила: — Я бы хотела поблагодарить Вас за всё. Что Вы для нас сделали. — слово «Вы» она выделила особенно. Создалось впечатление, что она раздаёт ему благодарности за то, что он лично для неё сделал, а не для всех мирных жителей в большинстве своём. Настолько это звучало от души и заставляло его цепенеть, а сердце — сжиматься в бессильный комок, почему-то, начинающий стучать с невыносимой скоростью. — И... ещё... не знаю, правильно я почувствовала или нет. — она «замялась». — Так или иначе, я увидела, что у Вас сейчас что-то происходит. Не спрашивайте, как. — он и не смел. Он дышать боялся в сторону хрупкого природного творения. Только внимательно смотрел, всё такой же «загипнотизированный», и боялся упустить хоть одно слово, уйдя в свои мысли ненароком. От правдивости и чистоты момента. Что в его жизни можно по пальцам пересчитать. — Это моё внутреннее, можно сказать, убеждение и опыт. Я учусь на психолога. — добавила она, хотя, потом, об этом пожалела. Ведь это только рушило структуру разговора. Но он и ухом не повёл. В нём не осталось — всё куда-то развеялось — ни грамма прежнего скептицизма по отношению к представителям данной профессии и к «копанию в мозгах», как он это называл. Он слушал всё так же. — Не сдавайтесь, пожалуйста. Кажется, теперь его орган, который призван качать кровь во имя жизнедеятельности Игоря — в бессмысленности которой он уже стал глубоко убеждаться, — временно или навсегда (будет понятно, но не сейчас) приостановил свою работу. — Это очень важно. Она хотела бы добавить что-то ещё, но не знала, уместно ли это. Пользуясь моментом, пока полицейский — самый знаменитый полицейский Санкт-Петербурга и, наверняка, теперь уже не только — задумывался над её словами, повернувшись в сторону выхода из арки, Лана, всё же, окончила: — Это нужно. Обязательно нужно Вам. И тем, кто рядом с Вами. — Стойте! Он не дал ей уйти. Просто не дал — и всё. Разве для этого он пропустил через себя всё, что было раньше? Нет, ребятушки, так не пойдёт. Так — уже — не получится. Лана задержалась, вновь вслушиваясь в его голос. Местами — хриплый, местами — властный, пугающий. Но не её. Это приятное тепло разливалось по телу, когда она слышала его. И ничего сделать с этим не могла. Да и нужно ли? — Не стоит... благодарности. Я, наверное, сделал всё, что мог и должен был в таком случае. А Вы... Вы где-то работаете? — неожиданно поразил он её воображение данным, поставившим в тупик, вопросом, пока она сто вариантов развития их разговора могла «накинуть», но явно не идущего в это русло. — Я где-то могу с Вами увидеться? — уточнил он, видя, как девушка хватает ртом воздух, недостающий в такой ситуации, и собирается с ответом. Когда она слышит это дополнение, моментально становится легче дышать. Расплываясь в улыбке, когда её сияющие белизной ровные зубки становятся видны, и помада — или блеск — так красиво переливается, поправляя клатч, теперь уже закинутый на одно плечо благодаря имевшейся цепочке, Лана кивает. — Я работаю в *выдуманное или реальное название университета* институте студенткой. Это на *существующая или не существующая улица*, можете придти туда. Точно. Она же говорила. Ничего не помнит. «Что-то с памятью моей стало...» — видно, годы идут, а ума в копилочке не прибавляется. Опустела. За столько-то лет бесцельной (кажущейся теперь таковой, но до её слов) работы в органах. Но ничего. Он ещё поборется за своё счастье на рубеже лет. Теперь есть ради и во имя кого. * * * Их первый поцелуй случается под той же самой аркой. Не оригинально, зато — действенно. Прижимая к себе мокрое тело девушки (они попали под дождь), Гром чувствует себя пацаном, который влюбился в пубертатный период. Она отвечает ему с волнением и жаждой. И уже дома он включает ей Наутилуса на старом отцовском магнитофоне, и та даже не против. Она удивительно совпадает с ним во всём. Или это просто пока, пока он ей очарован, и гормоны и симпатия к той, что сотворена не иначе как кистью художника (наяву он такой красоты больше не видел никогда), делали своё дело. «Я придумал тебя, придумал тебя — От нечего делать, во время дождя...» Она была у него непридуманная. Его. Живая. Настоящая. Нежная. Раскованная. Податливая. При первой встрече она показалась ему ангелом, и он не ошибся. Лана смотрела на него своими огромными глазами, в которых он ещё тогда успел утонуть, хотя всегда считал это какой-то байкой влюблённых. Но нет: он сам стал чертовски зависим от них и от того, как девушка смотрит на него и как её ладонь лежит в его руке. Любовь вошла в его жизнь как первый тёплый майский лучик. Совершенно неожиданное и странное, он бы сказал, непривычное чувство. Когда тебя «тянет» к кому-то просто потому, что этот человек есть. Что он принимает тебя и откровенен с тобой, как и ты с ним. Что больше ни от кого не нужно прятаться на замок. Скрывать свои мечты и желания, а, главное — страхи. Которые, иной раз, парализовывали и не давали нормальной жизни в стенах его крохотной квартиры. ...она была на ощупь слишком хороша. Бледная кожа, чувствительная к каждому прикосновению. Маленькие ладошки с тонкими, охватывающими его затылок, пальцами гладили его, шепча, рисуя неизвестные — известные только ей — линии. И взывая его к состоянию невладения над собой. Когда она запускала ноготки в его волосы и начинала стонать под ним, а он ощущал, как она близко к нему и на нём, и как она его желает, и как льнёт к нему, и как проделывает все эти манипуляции, потом спускаясь ниже, к спине. Вычерчивая на нём — снова — созвездия и рисуя их впивающимися от скорого приближения оргазма ногтями уже сильнее. Он кончал только от этих прикосновений, матерь Божия. Пока он втрахивал её в себя, эту милую, аккуратную девочку, которая полностью принадлежала ему в этот момент — и не только, — он думал, что дальше с ними сделает судьба. Она смирится со спецификой его работы и будет дальше, как и сейчас, смиренно ждать по вечерам: голодного, забитого (скорее — в переносном смысле, чем в прямом), нуждающегося в ласке? Она будет так же нуждаться в нём сама, как и сейчас? Будет завтракать с ним на полуразвалившейся — за учётом лет — кухне, делить раскладной диван, на котором они когда-то спали с Юлькой, жить: как настоящая семья? Он боялся этого слова, но Лану, словно, оберегал. Будто она — и маленькая девочка, и, одновременно — женщина (в будущем). С сильным взглядом и железной волей, способностью за себя постоять (даже в их, случающихся, неизбежно, конфликтах). Будет ли она с ним «и в огонь, и в воду»? И медные трубы, если надо, пройдёт. Он не сомневался. Теперь уже наверняка. Не потому, что она так красиво распласталась под ним, смущаясь своей наготы после произошедшего, и не потому, что она была создана для него в какой-то мере. Он понял это ещё тогда, когда стоял за шавермой. Но он ведь пришёл не за шавермой? Знал, что там его ждёт что-то, ради чего — вернее, ради кого — полез в «пекло». Боясь каждого встречного, коими окружён был на тот момент, как огня. Или ещё хуже. С недавних пор. Потому, что она действительно была с ним и в горе, и в радости. Удивительно совпадала со всеми его недостатками, превращая их в сильные черты, и потому, что была в предельно допустимой степени жертвенная, чтобы быть с таким, как он. Но невероятно сильная. Его девушка. Появился неожиданный смысл приходить пораньше домой и видеть эту картину: девушку, которая его ждёт. Вместе с тем, какая-то тревога за будущее, их будущее, неконтролируемо поселилась в нём. Раньше тревога была только за себя, да и то, можно сказать — не было. А теперь — ещё и за хрупкое существо рядом с собой... Предчувствие чего-то неладного поселилось в сердце Грома. Но он мужественно закрывал на него глаза, наслаждаясь своей Ланой. * * * Пчёлкина появилась на пороге как гром среди ясного неба. Он уж, было, подумал, что что-то забыл с ней выяснить. Что что-то оставил в её сердце леденящей тоской, позволил ей дальше быть с этим один на один. Но Юля, хоть и была заметно напряжена, зашла без обиняков в прихожую, слегка задев (или намеренного толкнув?) бывшего плечом. Игорь следом закрыл за ней дверь, и они остановились в тесном пространстве топтаться, каждый — на своём месте, стоя друг напротив друга и лицом друг к другу, не решаясь, по-видимому, сказать первым или первой. — Юль, я... — Не надо, Игорь. — «отрезала» та. — Лана дома? Они были знакомы. Игорь знал, но не решался допустить, что между ними могли быть какие-то дела, ради которых она появилась на пороге их квартиры. Попросту неожиданно. Хотя и нельзя сказать, что он не боялся. Выстраивать своё хрупкое счастье (впервые за тридцать шесть лет) — это значит постоянно рисковать всем, что ты, на сегодняшний день, имеешь, и подозревать всё и вся в его внезапном разрушении. Однако, не Пчёлкина в чистом виде являлась причиной его смятений и предчувствия нехорошего не только с утра, но и в последние дни. Даже, с позволения сказать, недели. Лана была закрытая. Много брала на себя домашней работы, хотя и раньше не отказывалась помогать Игорю, пока тот трудился на благо отечества и людей. Мало ела и почти совсем не спала. Он не мог точно знать, сколько часов в сутки она посвящала сну, но понимал, что чертовски неправильно сбился её режим. И во сне ощущал её беспокойство и тревогу. Что сейчас могло понадобиться Пчёлкиной от неё? Он потёр мочку уха в недоумении и... — Нет, а что ты..? — Ей нужно кое-что передать. — она направилась в комнату. Освещаемая большим панорамным окном, она не казалась такой хмурой, как пространства в рядовых квартирах без таких излишеств. Но всё равно было темно и не по себе. Лана куда-то отлучилась: попросила её ждать. А Игоря охватывало всё больше необъяснимое чувство страха. Сейчас Пчёлкина с листком бумаги в руках, который возложила на стол, и с непроницаемым лицом была, к тому же, весьма некстати к его такому состоянию. Было ещё больше вопросов. — Я так понимаю, если ты — папа, ты тоже должен знать? — многозначительно протянула она, пальцами с длинным маникюром заостряясь на тех строках, где было чёрным по белому выведено: «беременность». Гром опешил. Сказать, что он охренел — ничего не сказать. Потянулся к листу, внимательно вчитался, ничего не понял, потому что всё плыло перед глазами (или он просто в этом ничего не понимал), и, наконец, увидел перед собой счастливую и абсолютно расслабленную, доверчивую улыбку Юлии, которая нежно произнесла в полтона, в повисшей тишине квартиры рядом с Громом, после целуя его в небритую щетину на щеке: — Поздравляю. — и обняла так, как она умела. В уголках глаз начали скапливаться слёзы. От всего сразу: от неожиданной новости, которую он узнал не от неё (и почему, и где она сама — это тревожило), от того, что Пчёлкина так радуется за него, вопреки всей ситуации и всему, что с ними до этого произошло, вопреки расставанию. Вопреки ещё не затянувшейся ране. Она ему об этом не скажет. Да он и сам переживает жутко. Они прожили что-то важное. До жути. Но у него теперь есть Лана. Это ничего не значит. — Юль, а... — невнятно бормочет Игорь, отстраняясь от неё, уже очевидно заплаканный и смятённый. — А остальное тебе твоя благоверная расскажет. Я пойду, у меня дела ещё. — её голос переходит на отстранённую хрипотцу. Она — больше не в его объятиях, уже чуть дальше. Кружит голову её парфюм (или его собственные эмоции? Тут уже не поймёшь: духов Юлька никогда не жалела, отчего аж в носу защипало... или от осознания, что он скоро станет отцом. Вернее, ещё не осознания. Лишь краем разума он мог сейчас понять всё это) и близость некогда близкого тебе человека. И близкого сейчас, но в другом ключе. — А она ждёт тебя в кафе напротив. Если, конечно, она ещё там. Боялась, как ты воспримешь эту новость, поэтому сначала попросила меня зайти. Поговорить с тобой, «почву прощупать», готов ли ты и всё такое. Но я тебя знаю. И вас. Всё у вас хорошо, поэтому решила не медлить. Извини, что так. Она сначала ко мне пришла с выпиской, потом по городу ездила, пока я к тебе... в общем, собиралась наведаться. И я тут. Иди к ней. * * * На самом деле, не всё так просто было между новоиспечённой девушкой Грома и его прежней. Которую знал весь интернет. Которую тот познакомил с ФёдорИванычем. Там, хочешь-не хочешь — всё «закрутится». Они переспали аккурат после того, как вернулись тогда от них, из гостей. Стало понятно, что тянуть больше некуда — Юля явно недвусмысленно на него смотрела, прося и намекая на большее (к Прокопенко они пошли, ещё будучи в шатком статусе друзей, не имеющих «доступа к телу»). И он, вроде как, понимая это для самого себя, «созрел» сделать следующий шаг. Только правильно ли это было для него, как он сегодня размышляет? И да, и нет. Юля подарила ему много правильных дней, что ли. В принятии себя, в простом, в конце концов, совместном времяпрепровождении. А Лана подарила ему его. Жизнь. Восхождение. Смысл. И любовь. Без преувеличения. Эта маленькая, но бойкая студентка с улыбкой во все тридцать два зуба (после Стрелкова, казалось, он её должен был ненавидеть, но не тут-то было) оказалась тем, что он искал все свои неполных тридцать шесть лет. Но предстояло решить, как (и, самое главное — чтобы в этом не последнее место занимала деликатность и сохранённые трепетные чувства) рассказать о совершённом на стороне поступке на тот момент его официальной девушке. Этот статус знал едва ли не каждый. Во многом потому, что они были вместе, к Игорю не решались подходить на улицах. Как только «супергерой» оказывался один — всё обстояло иначе. Уважение чужого личного пространства и личной жизни, как видно, ещё не совсем потеряло себя в обществе. Хотя, может, просто представительницы прекрасного пола видели, что «их» герой «занят», и разочарованно шли мимо. Кто их разберёт. Заявившись в прежнюю квартиру её и Грома, а теперь — Игоря и Ланы, уже после того, как поговорила с Громом (когда он ей всё «предельно ясно» объяснил), блогер намеревалась расставить все точки над ё, посмотрев на новую пассию Грома. Он не упомянул о том, что у него было с другой женщиной, честно это было с его стороны или нет. Посадил Юлю на стул, подробно поделился с ней лишь тем, что он всё последнее время чувствовал, касательно их связи — и телесной, и ментальной. Как поступательно шёл к этому расставанию, как «ни в чём её не винит» и чем им лучше закончить всю их историю, исчерпавшую себя для него в некотором смысле. Однако, девушка Юля была не глупая. И точно была уверена, что в деле фигурирует некто «она». Хоть и он ни разу не назвал ничьё имя и не смог бы этого сделать даже теоретически. Но Пчёлкина, хоть и не была психологом с неоконченным высшим, тоже кое-что знала о своём, вернее, некогда своём Громе. И могла сделать однозначный вывод по его глазам, настроению, жестикуляции и вскользь упомянутому в разговоре. Тому, что он сам не заметил, не отследил. В ней проснулся спортивный интерес. Она хотела, жадно, с рвением, изучить её. Ту, что теперь будет с ним. И в горе, и в радости. И в испытании славой. Она не могла дать внятный ответ самой себе на вопрос «для чего?» — ведомая ревностью, остатками (именно, не самим главенствующим чувством) привязанности или реально в целях удовлетворения человеческого любопытства. Понятие о комфорте и конфиденциальности не были для неё пустым звуком. Она не хотела вмешиваться в отношения человека, который для неё имеет не последнее значение, и человека, которого она никогда не знала. Но бескомпромиссно хотела узнать. Поэтому она решила Игорю ничего не говорить, и то же обещание взяла с Ланы при встрече. Первое впечатление красующейся на пороге журналистки, популярной медийной личности, Пчёлкиной Юлии Валерьевны произвело эффект «вау» на Лану. И, если бы она уже не состояла в запретных отношениях (вернее, в одной, промелькнувшей связи, но уже внёсшей свои коррективы в жизни обоих участников дуэта) с майором, — она бы так и оставалась в «этом» при всём разговоре с ней и сохранила бы свои эмоции и отпечатала бы их изнутри. Она была личностью нестандартной, с кем интересно было бы побеседовать. Но, увы — она принадлежала парню, который ей симпатичен. И они делили его как самые настоящие соперницы — как в ту минуту отложилось в голове у Ланы, — и это мешало приятному общению. Зачем она вообще пришла — можно было только догадываться. Знала ли она? Гром поговорил с ней? Лана была спокойна и, в то же время, на взводе. Что-то внутри неё поднялось вверх тревожным клубком и не давало спокойно передвигаться по своей же — вернее, его — квартире и дышать размеренно и уверенно. — Каково Вам будет сейчас, когда Ваш мужчина — самое узнаваемое лицо в Санкт-Петербурге? Номер один. Готовы ли Вы к этой ответственности? Появляться с ним на людях, нести эту славу. Поддерживать имидж. — говорила на своём языке Пчёлкина, очевидно, ещё больше вводя ничего не соображающую Лану в ступор, когда они уже перешли к «основной части». После того, как юная студентка призналась, что всё действительно так, как себе нарисовала Юля. Как знала или, по крайней мере, догадывалась. Вычислить Лану было нетрудно — она стала первой и единственной девушкой, кто смог сделать фото с майором (у которого, на минуточку, даже телефоном служила, до сих пор, доисторическая Нокиа) и выложить его в сеть, в общественный доступ (без отметки, разумеется). Вернее, не совсем фото: в кадр попал только кусочек его головы, и, в основном, всё остальное место в нём занимала квартира. Такой больше не было ни у кого, что и стало опознавательным критерием. Соцсети — штука тесная, как бы там ни казалось. Студентка психфака, которая делится частью своей жизни, выкладывает различные ссылки на статьи, отрывки из них, видео со студенческих мероприятий, просто «будни» в их незамысловатых проявлениях, неожиданно появляется у блогерши в ленте. И она хватается за эту наводку как за спасительную нить. — Готова. — без промедления отвечает Лана, глядя не столько с вызовом на журналистку. Сколько со своим личным, внутренним принятием неизбежного. Да и не таким уж, теперь, сложным было передвижение с Громом по городу. Слава утихала вместе с фанатами, ситуация становилась более ясной, утихомировалась толпа, до этого буквально нападающая на бедного сотрудника правоохранительных органов с целью заполучить автограф единственного и неповторимого в своём роде — героя города. Журналистка сковывает её одним взглядом, пронизывающим насквозь, и посылающим что-то, что считать довольно сложно. Делая определённые выводы. С того дня многое поменялось. Юля стала иногда заходить к ним в гости. Лана, поначалу, привыкала. А потом они, можно сказать, подружилась. Это, конечно, нельзя было назвать дружбой в самом обширном смысле этого слова. Нет. Просто иногда, когда Грома не было, они собирались своей женской компанией, пили чай на старенькой кухне, обсуждали самые отстранённые от происходящего темы, хотя иногда — мельком — и касались самого хозяина квартиры, где благополучно восседали. Поддерживали, словом, весьма положительное общение. Пчёлкина так и оставалась для Ланы неким «авторитетом» и «большой шишкой» в том, чем она занималась. Сама же Лана всё меньше понимала, чего она хочет от жизни и как должна этого достичь. Кто же знал, что в скором времени всё поменяется окончательно... И больше не к кому будет приходить, «наводя мосты», и больше не с кем будет пить чай на кухне, видавшей много событий и потрясений. Не понадобится даже ревновать к прошлому или будущему — одной из наших героинь. Поскольку, отныне, опять — не к кому... * * * Лана уходит одним прекрасным вечером. Прекрасным, чтобы умереть. Пчёлкина, находя его в квартире с пустующим взглядом, устремлённым в одну точку (она периодически приходила к нему — к ним — в гости: друзьями, как-никак, остались), аккуратно перетаскивает на диван, садится рядом и долго перебирает тёмные, вьющиеся волосы, вытягивая их, порой, так, что ему становилось больно — просто Лана делала это по-другому, а от её рук он уже отвык. Или он просто не причесался перед этим. Теперь ему до этого ли? Пчёлкина снова будет готовить ему ужин, оставаться, как жертва его квартиры, здесь допоздна. Потом, конечно, уезжать к себе, но утром, рано утром, возвращаться, чтобы увидеть, как он здесь: не лёг ли ещё трупиком. Он — никак. Просто никак. Он знает её телефон. Ещё не удалил. Он может ей позвонить. Он может даже спросить, за что она с ним так. Но он, наверное, ничего не услышит в ответ. Не в прямом смысле — ничего внятного. Девочка молодая: захотела погулять ещё. То ли прошлые отношения не завершила, то ли из объятий Грома сразу прыгнула в чью-то койку. Мало ли он таких видел. Только почему, впервые, на своей памяти, так глупо оплошал... Приведя её в свою жизнь. В свой дом. В своё... нет, сердца у него нет. В сейф. На замок. На длительное хранение. Нет его там. Не ищите. Он даже не станет спрашивать, если увидит её ещё хоть раз, от кого ребёнок. По срокам — его. Как на самом деле — непонятно. Она ведь могла ещё с кем-то... Нет, всё. Довольно. На кухне, в коробочке, где-то под препаратами, которые выписал врач, успокоительными, лежали просроченные лекарства. Сегодня был отличный день, чтобы покончить с ними разом, за один глоток. И чтобы его нашли в этой квартире олицетворением того, чем он давно являлся для себя же самого внутри. Мёртвым. Только Юле это не понравится. Может не пережить хрупкая нервная система: даже у такой, как она. Само-то случившееся с ним она как-нибудь переживёт, а вот зрелище — не из приятных. Или блевать начнёт. Если организм позволит себя спасти. Нет, не надо. У него ещё есть безопасные варианты, как уйти из этой жизни: например — замёрзнуть в ледяной ванне. Окоченеть до кончиков пальцев и стать ледяным трупиком. Отравиться шавермой собственного приготовления. Попасть под машину. Разнообразие, мать его. Только что-то останавливало. Рассвет в его квартире в панорамное окно, эксклюзивное в своём роде, как ему однажды сказала Пчёлкина (когда всю жизнь живёшь в такой квартире, даже не задумываешься), когда на часах шесть утра, подушка под тобой — мятая, и пахнет горьким кофе, который уже сварила Юлька. Сама журналистка или Фёдор Иванович, который на него полжизни убил, своих детей не имея. С одной стороны — акт доброй воли, от чистого сердца и без притязания на взаимность, с другой... нехорошо как-то. Не будет расстраивать старика. Поживёт ещё. Как бы самому смешно ни было. Становилось легче, наверное. Когда не вспоминал. А вспоминать приходилось часто. Каждый угол пах ей и, как фотоаппарат, подкидывал фрагменты из того или иного их периода: короткого, но счастливого. По крайней мере, для него. За неё — не ручается. Была бы счастлива — была бы сейчас здесь, до сих пор, с ним. Решив больше никого и никогда (теперь уж он клянётся на все миллиард процентов) не пускать в свою жизнь, Гром прячет орган, качающий кровь для него, в стальную коробочку. Забывая с того дня, где оставил ключ. Если бы она появилась у него на пороге, возможно, он бы её простил. Даже тест ДНК бы не попросил, не потребовал. В конце концов, с чего он решил, что она — ещё с кем-то, кроме него? Но она же ушла. Куда-то и к кому-то. Нет, лучше — об этом не думать. Всё равно того, что он видит иногда, во снах и наяву, не происходит. Есть только Пчёлкина. Она всегда где-то рядом. И на таком огромном расстоянии, увы, от его сердца. Которое, к тому же, теперь в надёжном укрытии. * * * Но она появляется на пороге его квартиры. Когда наступает весна и слабости — вместе с желанием любить — вновь настигают его, как и другого человека в этом городе: пьянённого, наконец, долгожданными лучами тепла. Заплаканная, взъерошенная и с большим животом. И он ничего больше не может сказать: кроме усталого «пройди». Она покорно подчиняется, оставляя немногочисленные вещи в коридоре. Те самые, с которыми и приходила к нему жить. Ненадолго, правда, как потом оказалось. Первым делом в комнату заходит живот, а уже потом — сама Лана. Бледная, осунувшаяся, похудевшая. Как будто и не беременная вовсе. Если бы не растянувшаяся кожа на животе для растущего плода, нельзя было бы и предположить, что эта девушка — в положении. Синяки под глазами, усталость, вялость — пожалуй, последние, всё же, выдавали её самочувствие и состояние. Грому стало жаль её. Жаль так, что кольнуло в с... Нет, его у него теперь нет. Это — истина. Кухня — наверное, место, повидавшее больше всего ссор и перемирий. Горячий чай, кружку с которым девушка осторожно и неловко обхватила пальцами, жёг губы, но она пила взахлёб. Выплакала много слёз. Нужно было восстановиться. Наконец, отпив (и выплакав, перед этим) достаточно, она смогла начать: — Понимаешь, я долгое время тебя боялась... Хоть и безумно любила. Но, вместе с любовью, присутствовал какой-то необъяснимый страх. Иррациональный. А, может, и нет. Что я недостаточно хороша для тебя. Что «какая-то фанатка». Что не нужна тебе. Что «не такая». Что ты к Юле вернёшься... У меня, понимаешь, предыдущие отношения не очень хорошо закончились. И я решила, что... И ты... Хотя я вообще не хочу их вспоминать (и того человека), но... это неизбежно. — замолкает. — Когда мы мирились и всё было хорошо, я радовалась. Жила дальше. Но потом всё в какой-то клубок запуталось. Я стала себя спрашивать: «а так ли я, действительно, нужна тебе? Может, развлеклись — и всё?». Ты поздно приходил. Чего-то боялся. И я боялась. И стало ещё страшнее оттого, что всё вот-вот рухнет. Не подумай, что я решила тебя бросить. Я, просто, узнала о беременности... И мне ещё больше крышу сорвало. Начала понимать, что теперь доучиться будет сложно. Хоть и всего курс остался. Что между нами, по-прежнему, всё неопределённо и как-то непонятно, а тут ещё я с этой новостью... Долго не могла начать трезво мыслить, поэтому поехала, сначала, к Юле. Она меня, сначала, успокоила. А потом вообще всё навалилось: родители позвонили, бывший объявился, ещё они, почему-то, решили, что это — его ребёнок... Хотя у меня с ним давно ничего нет. Но про тебя-то я им не говорила. Я сначала у них жила. А потом, когда живот стало видно, пришлось объясниться. Мы часто ссорились. По поводу всего. Моя точка зрения их не устраивала. А ещё я в себе замкнулась на почве этого: с ними почти не разговаривала, тебе не звонила — потому, что... боялась, что и ты меня пошлёшь. И было бы справедливо. И боялась дать им знать о том, что я — с тобой. Не знаю, почему. Потом, всё-таки, взяла академ. Нашла работу. Вышла на работу. Съехала от них, как только это стало возможным. Они ведь так и продолжили думать, что это — ребёнок моего бывшего. Мозги мне клевали на этот счёт. А, в один вечер, я разревелась, подумала: «а почему я не могу жить как все — нормально? Жить с любимым человеком, с ним растить ребёнка, делить все радости и горести с ним...». И мысль о том, что ты меня не примешь или что-то плохое случится с нами и с ним, меня, как будто, отпустила. Это, кстати, мальчик. — улыбнулась Лана, смахивая непрошенную женскую слезу. Искреннюю и гордую. — В этот период я многое важное для себя поняла и решила, что стоит попробовать начать всё сначала. С тем, кто мне по-настоящему дорог. С тобой. Ты — действительно единственный на данный момент, кого я люблю и с кем хотела бы провести жизнь. Ну, кроме него. — улыбается, глядя на живот. — И кому доверяю. И хочу, чтобы ты мне доверял, несмотря на то, что случилось. Прости меня, если сможешь. Пожалуйста. Гром не знал, что сказать. Пожалуй, ему впервые посвящали такую речь. Она впечатлила его до глубины души. Он не подозревал, что его девушка столько пережила за это время. Гораздо больше, чем он. Слушая, он не позволял себе сказать ни слова. И теперь, как будто, всё ещё находился в тупике. Осознание, что ей тоже тяжело и её нужно поддержать (особенно после того, как она во всём призналась, переступая через себя), пришло не сразу. Впрочем, всё, что касалось человеческих отношений, давалось Грому нелегко. Но она прощала. Это же была она. И теперь должен он — в свою очередь. Тем более, что и не за что, в общем-то. Она носит его ребёнка. Будущего наследника, возможно — даже Костю Игоревича. Потянувшись к ней, руководствуясь каким-то иррациональным, но явно — очень важным чувством, Игорь сам едва сдерживал слёзы. Вернее, одну, скупую мужскую слезу. Прижимая к себе Лану, его сильную девочку, он, почему-то, сначала думал, что почти ничего не почувствует, кроме жалости. Или почувствует, но не даст себе это ощутить. Иначе его эмоциональный маятник зашкалит. Он забыл, как. Или заставил себя забыть. В любом случае, это — пройденный этап. После обеда придёт Пчёлкина: новые обои в его халупу выбирать. Что он ей скажет? Но разве теперь это важно. Как ни странно себе в этом признаваться, в нём, на данный момент, было гораздо больше чувств, переполнявших его, нежели он предполагал. Наверное, всё то, что он не разделил с ней за эти месяцы, необходимо было компенсировать. И удавалось. Сердечко Ланы билось учащённо. Вместе с ним, казалось — и сердце их ребёнка. Уже такого большого, но всё ещё удивительно маленького. Нуждающегося в них. Обоих. Он больше не может их бросить. В эту минуту ему кажется, что он сделает всё. Лишь бы они были счастливы. — Я мальчика решила в честь тебя назвать. Игорем. Игорь? — поднимает на него красные, заплаканные глаза и видит в его пустоту. Но не от горя. Не ту, которая наполняла его при её уходе. Другую. Совсем другую. — Ты слышишь? Он слышит. Но Игоря Грома уже нет. Он отрезан от планеты. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». — Может, лучше Костей? — с нелепой улыбкой предлагает он, видя в серых глазах свою утопию и вновь какой-то смысл, животворящий в нём. Но уже не знает, как пользоваться ключом от сейфа, куда положил то, что люди привыкли считать источником любви. Или, всего-навсего — важнейший орган жизнедеятельности. — Прости меня. — совершенно неважно, кто произнёс эту фразу. Важно — то, что было потом. Может быть, он заново научится. Если только она вернётся и пообещает снова стать его ангелом. А он, так уж и быть — всего-навсего станет её опорой и поддержкой на всю жизнь. Познакомится с родителями, «отвоюет» у них дочь, объяснит, как всё было, рухнет в пучину страстей, как восемнадцатилетний пацан... Купит кроватку, будет сидеть с малышом. Или малышкой. Может, это всё-таки она? Может, врачи ошиблись... Всё-таки, папой девочки быть почётнее. Но страшнее. И ответственнее. Нет. Лучше — мальчика. Тем более, она уже знает пол, ведь так? Страшно только повторить ошибки своего отца. Не уделять внимание, оставить, забыть, превратить своего же ребёнка в утварь. Но этого не произойдёт. Она — с ним. Это всё кардинально меняет. — Ты ни в чём не виновата, скорее — я... Это, с его стороны, было признание. Теперь — неважно. Остаётся жить, радоваться и договариваться. Затем, чтобы не повторить то, что уже случилось. * * * — Юль, тут такое дело... Пчёлкина стоит на пороге, чувствуя себя чужой в собственной квартире: точнее, в его квартире. Возвращение с интервью не дало ей ничего хорошего и перспективного. Лана, в домашних штанах, майке и обуви (балетках на босу ногу), стоит с полотенцем на плече и трёт тарелку, которая, казалось, уже блестит от чистоты. Впервые в квартире Грома что-то блестит за семь месяцев. Семь месяцев затяжного сна. Всего — и квартиры, и хозяина. Юле, как ни крути, не до тарелок было. За самим Громом бы уследить и со своими делами справиться. Герой, в свою очередь, прилежно раскладывает вещи бывшей и нынешней девушки по местам. Думает, очевидно (у него на лице это написано — явный мыслительный процесс), где поставит кроватку в этом бардаке, хаосе и тесноте. Места — много, но оно всё занято слишком бестолково. Наверное, нужно будет делать ремонт или, хотя бы, небольшую перестановку. В рамках допустимого (расширить бы эти рамки хоть на сколько-нибудь — ладно, разберутся). Вещи Пчёлкиной скоро сами перекочуют к ней домой. Она здесь почти не находилась: жила, как и полагается, у себя, а здесь... пребывала. Изредка. Обращает на себя внимание присутствующих. Все трое шокированно смотрят друг на друга, не понимая обоюдного молчания и сути возникшей сцены. Игорь является главным «виновником происшествия». Все от него чего-то ждут, но он не решается начать объяснять то, что и так слишком очевидно, чтобы нуждалось в представлении. — Ну здравствуй, беглянка. — первая заговорила и так улыбнулась, что у всех маломальски «отлегло», Юлия. Хотя бы — на сегодняшний день. До следующего происшествия, ссоры или ещё чего другого. Что бывает в семейной жизни и не только. Вообще — у людей. Пока — смех, домашние хлопоты и скорые роды. Появление нового человека: Грома-младшего. Весна была в разгаре. Удивительно, всё-таки, бывает, порой, сходить за шавермой в самый пик очереди из-за возросшей популярности освободителя города и, по совместительству, — победителя Чумного доктора. Но ещё удивительнее бывает признать, что ты — «не герой»: человек. С правом влюбиться и отдать себя в полное подчинение другому. Чтобы, элементарно, почувствовать себя живым. Настоящим. Любящим и любимым. Таким, каким ты никогда себя не видел. И, может, не увидел бы никогда. Если бы не случай. Кому, как не Игорю, у которого рождается ребёнок в прекрасный майский день, верить в лучшее и навсегда? Значит, всё ещё впереди.