Часть 1

Возможно, Цзян Фэнмянь был не в себе. Вернее, так и есть, он был далеко не в себе. Это был плохой месяц, проблемы портовых поставки стали меньше из-за неприятностей в руслах рек выше по течению, из-за чего секта Цзян не начала терять в деньгах слишком сильно, но это не сулит ничего хорошего, когда посланник секты Вэнь сидел перед ним зубоскаля даже через вежливость. Несложно догадаться, откуда растут ноги, и он потратил несколько бессонных ночей, чтобы найти обходные пути, смотря на карты так долго, что у него, культиватора, заболели глаза. Его жена, его прекрасный, пускай и шипастый цветок, конечно, недовольна им. Она не была довольна им все последние семь лет, как он привел Вэй Ина — уже Вэй Усяня — в их дом, когда он просто не мог оставить его; не тогда, когда глаза Вэй Чанцзе смотрели на него с тем пониманием, которое он потерял, когда Цансе бросила к его ногам мешок сокровищ, чтобы выкупить, как все говорят, какого-то слугу. (Он никогда не был каким-то слугой; никогда, ни разу; но с каких пор кто-то слушает слова Цзян Фэнмяня? Что его отец, что мать, что его жена; Чанцзе слушал, Чанцзе видел его.) И как бы он не любил свою жену, иногда её… слишком много. Его жена действительно заслуживает лучшего мужа, чем он; может быть, более внимательного, более чуткого, более сильного, чем он когда-либо мог стать, несмотря на все попытки; потому что его сань нянь — это сила, которая обрушивается на него каждый раз, когда он дает слабину. Как и сейчас. Как и много раз до этого. Как последние годы, которые разделили их настолько, что они не спали в одной постели почти десять лет; впрочем, это случилось в день, когда он впервые пошел искать ребенка своего друга. — Почему ты назначил этого мальчишку главным учеником? — спрашивает его жена с ядом, посрамившим гремучих змей, и он чувствует резкую боль за веками, пускай не подает виду. — Сань нян, мы уже это обсуждали… Его мадам только усмехается, и гнев искажает ее красивые черты до чего-то уродливого; а-Сянь стал главным учеником почти половину года назад, а она все еще задает ему этот вопрос, когда знает, что мальчик лучший среди своего возраста, и уже обгоняет тех, кто на десять лет старше. Действительно, удивительный талант, который он унаследовал от матери; однако, не это заставило его назначить Вэй Усяня главным учеником, нет — это талант его отца находить общий язык почти с каждым, замечая что-то, чего никогда не мог уловить сам Цзян Фэнмянь. Впрочем, его жена неумолима, когда снова поднимает вопрос о Цансе-саньжэнь, о том, что а-Сянь может быть его сыном, и Цзян Фэнмянь, думая о своем друге, думая о сотнях грязных словах окружавших хорошего человека, думая о том, что он годами слышал тут и там (говорят, Цзян-цзунчжу хотел признать Вэй Усяня своим сыном; говорят, Цзян-цзунчжу ненавидит своих жену и детей; говорят, Цансе-саньжэнь принудили, и она сбежала; говорят, Цансе-саньжэнь пробиралась в его постель, но откупилась от него; говорят, Цзян-цзунчжу растит этого мальчика для себя, вместо его матери), и что-то, внезапно и резко, обрывается в нём. Как переполненная чаша трескается, так и Цзян Фэнсянь неожиданно чувствует легкость, говоря: — Да, ты права, — произносит он, прерывая свою жену на бранном полуслове, а она недоуменно уставилась на него. — Ты абсолютно права, сань нян, а-Сянь мой сын. И я хотел скрывать от тебя это годами, но ты слишком умна, а я глупец, которого поймали на лжи, — сознается он. — И да, я любил Цансе больше жизни, что ей пришлось бежать от меня, потому что я ей навязался, конечно. Так всё и было. А а-Сяня я привел, чтобы вырастить его в качестве второй жены, ты и все, абсолютно правы. Вы все раскусили меня, — улыбается он, не чувствуя ни грамма улыбки, а усталость роднится с его костями; если бы он был более сильным культиватором, то получил бы отклонение ци, не меньше. Вместо этого, его жена смотрит, словно видит впервые, а Цзян Фэнмянь чувствует себя неправильно оправданным для мгновений тишины, не полностью осознавая, что сказал и с какой уверенностью, пока позади тишина не нарушается глухим ударом дерева об пол. Цзян Фэнмянь оборачивается, и все его дети смотрят на него в непередаваемом ужасе, а тренировочный меч его сына валяется на земле. А-Ли выглядит так, словно он только что убил их мать у них на глазах, а а-Чэн беспомощно смотрел вперед, хватаясь за одежды сестры, несмотря на то, что ему было четырнадцать. А-Сянь же… почему-то выглядел удивленно, но так, словно ожидал этого исхода событий, несмотря на страх. Проходит мгновение тишины. Еще одно. Усталость резко заменяется приливом осознания, и Цзян Фэнмянь наконец понимает что он сказал в порыве помутнения рассудка. — Это не то, что я… — он пытается сделать шаг к своим детям, но а-Ли и а-Чэн резко толкают а-Сяня позади себя, а Цзян Фэнмянь чувствует, как чужая тонкая, но бесспорно сильная, рука сжимает его одежду у груди и тянет в другую сторону. — Что ты только что сказал? — спрашивает его жена, и молнии сверкают вокруг нее, опаснее и ярче любого клинка на солнце. — Что ты, блять, сказал? — вновь спрашивает она, прижимая его ближе к себе, и Цзян Фэнмянь останавливает себя от напоминания, что еще секунду назад она ненавидела а-Сяня, но успокаивает себя. Он сегодня уже потерял контроль над собственным характером, и теперь его хотят убить. — Если что! — резко начинает бойкий и молодой голос а-Сяня, и Цзян Фэнмянь нутром чует, как целую жизнь назад, когда Вэй Чанцзе собирался сказать какую-то несусветную глупость из лучших побуждений, что едва не стоило им обычно жизней. — Я не против… кхм, не против быть наложником, если Цзян-шишу хочет?.. Цзян Фэнмянь мучительно закрывает глаза, почти чувствуя, как смерть обнимает его; а-Сянь, сейчас не время для твоего чувства долга, что я вытащил тебя с улиц! — Нет! — тем не менее выкрикнули трое членов семьи Цзян, и Цзян Фэнмянь подумал о том, какое у них всех иногда бывает редкое единодушие, что такой день стоит запомнить. К большому сожалению Цзян Фэнмяня, этот день запомнили настолько, что судьба сменила свой ход.