Часть 2

Когда Цзян-шишу произносил все те пугающие слова, они звучали странно, но так правдиво, что по неправильной причине часть Вэй Ина успокоилась. Он понимает, что должен испугаться того, что у человека, который приютил его, дал еду, кров и чистую одежду, были не благочестивые мысли для него в будущем, но… Вэй Ину показалось, что так и должно быть, что, наконец, в этой доброте есть смысл. Вэй Ин не глух, он слышит, что говорят даже слуги в секте, а уж что говорят тетушки на рынках, когда они думают, что их никто не слышит; Вэй Ин красив, и это слово звучит так, словно это недостаток из их уст, он слышит о своем лице, похожее на мать (и слышит, куда реже, о своей улыбке, похожей на отца, когда узнает из этого же шепота, что Цзян-шишу никогда не мог перестать смотреть на улыбку его отца), и слышит о том, что Мадам Юй, должно быть, ненавидит его за то, что он хочет занять её место. Не Цзян Чэна, нет, хотя такие слухи тоже имеют место быть; куда чаще он слышит со своих двенадцати лет, о том, что Цзян-шишу растит его для себя. Вэй Ин сворачивает голову пойманному фазану, чтобы тот не выдал его, и пытается успокоиться, обдумывая то, что внезапно услышал. Вэй Ин слишком долго жил на улицах, чтобы не знать, какая судьба бы ждала его, когда он стал расти, но, видимо, его участь последовала за ним сюда, однако… у него нет глубинного страха или отвращения. Единственное, о чем он может думать — о том, что, возможно, так он сможет отплатить за доброту, которую получал до сих пор. Вэй Ин пережил три зимы на улицах, и единственные, кто выжил из детей, что он знал, были цзецзе, которые ушли в публичные дома. Но у них было слишком много клиентов, половина из которых явно пытались их убить, из того, что понял Вэй Ин, когда прятался с уже красиво одетыми и чистыми цзецзе, но с синяками на открытой коже. Тогда они, давая ему немного еды, говорили ему не идти по тому же пути. Другие цзецзе, чуть постарше, сказали, что если бы у них был выбор, они приняли предложения от одного мужчины, чем проходить через многих из них. Вэй Ин юн, он не совсем понимает о чем они говорят, но запоминает. Вэй Ину двенадцать, когда он подслушал разговор не для его ушей, и задумался о том, что если так он может отплатить за свое спасение, то он не убежит от этого. Он не любит оставаться в долгах. И часть его успокоится, когда он сможет отдать что-то взамен, перестав испытывать ту обязанность, тот долг, сжимающий его шею. Вэй Ину четырнадцать, когда он со своими шицзе и шиди слышит то, что Вэй Ин слышал за последние годы десятки раз. Вэй Ин удивлен, он не будет отрицать этого, но он хватается за эту возможность отплатить, пока она не ускользнула от него, как все предыдущие. — Если что! — поднимет руку Вэй Ин, пока шицзе толкает его за свою спину, а его глаза осторожно смотрят на Мадам Юй, пытаясь сказать ей, что не претендует на ее право жены. — Я не против… кхм, не против быть наложником, если Цзян-шишу хочет?.. Цзян Чэн оглядывается на него с непередаваемым сомнением за благоразумие Вэй Ина, а потом молча толкает его себе за спину. Цзян-шишу же выглядит так, словно у него болит голова. Вэй Ин думает, что такая реакция черезмерна, все же, Цзян-шишу сказал, что подождал бы, когда Вэй Ин вырос, что уже больше, чем многие, кто ловил его на улицах с неприятными глазами на его тощем детском теле. Цзян-шишу мог бы делать с ним ужасные вещи, когда только привел его, дав ему распробовать вкусную горячую пищу и чистую одежду. Нет, с ним обращались очень хорошо, и вряд ли в бытие наложником было бы кошмаром. Однако, с тех пор, всё пошло на перекосяк.