Часть 1

Лань И, как иногда называл его драматично шуфу Лань Сичэня, проклятие их клана. Он шумный, временами такой дикий, что граничит с неуправляемостью, он слишком эмоциональный, когда радуется и когда недоволен чем-то. Обычный ребенок, как могли бы сказать другие кланы и даже смертные, но клан Лань имел слишком высокие стандарты. Лань И с именем их предка, совсем не походил на значение подаренного ему иероглифа, противореча всем и вся на каждом пути, чем бы не решил заняться, без страха, без стеснения, с ртом, выдающим слова раньше, чем успеет подумать. Лань И растет быстрее Лань Юаня, ведя его за руку в любые неприятности, которые только могут попасть семилетние дети, и берет любое дисциплинарное наказание за двоих, не всегда удачно пряча своего сообщника, но Лань Сичэнь и старейшины делают вид, что верят. В основном из-за того, что Лань Юань нравится практически каждому своими манерами и своим спокойствием, пока уединение его брата не заканчивается. Лань Сичэнь воспитывал двух детей, вместо одного, пока Ванцзи отбывал свое наказание, и, несмотря на то, что он знал о происхождении Лань Юаня (его сын, я скажу, что мой, — сказал Ванцзи в копоти и пепле смерти, держа на руках крошечного ребенка, слишком маленького для его возраста, а сердце Лань Сичэня сжалось и дрогнуло, когда позволил лжи Ванцзи окутать клан), Лань И… Лань И смеется, улыбается и дразнит, у него зубастая улыбка, слишком яркая, слишком солнечная для гор Гусу Лань, больше подходящая солнце рек и озер Юньмэн Цзян, и Лань Сичэнь, когда его брат возвращается, представляет только его сына без его друга. Лань Сичэнь оттягивает неизбежное, он знает это, он извиняется перед братом в мыслях и молится, чтобы это было плодом его воображения.

***

Лань И вырастает, у него круглые мягкие щеки, золотистые глаза главной ветви Лань, темные волосы в хвосте и неприязнь правил, как таковых, даже если знает их наизусть лучше всех, учитывая сколько раз мальчик переписывал их. Лань Цижэнь смотрит на непокорного ребенка, который без испуга с почти вызовом смотрит на него снизу-вверх, запрокинув голову и почти предлагает всем своим видом увеличить его и без того годовое наказание, когда он переписывает строчки их правил снова и снова. Лань Цижэнь видит призраков: его плеч касаются наглые женские руки, а ее свободный смех пронзает его музыкальный слух до боли; мальчик с ее лицом юлит и уворачивается от наказаний, всегда ходя по грани, всегда веселый и смелый (тот же мальчик, уже старше, с острыми тощими плечами и алыми глазами, смотрит на всех них сверху-вниз на вершине трупов, с печатью, созданной из зла, с силой, что должна пугать богов, с улыбкой похожей на смерть); на его щеке ласковая рука его сестры, дерзкой под своими идеальными манерами и острыми золотыми, как у всех Лань, глазами, что говорит ему, что он станет дядей. Его цзецзе, что закручивает короткий роман на одну ночь с мальчишкой (даже если на тот момент он считался мужчиной; в войне все взрослели слишком быстро) намного младше ее самой, а потом внезапно и негаданно умирает в родах (он не знает, была ли виновата темная энергия; он не хочет знать, он не дал проводить вскрытия, лишь сказав сжечь тело; он держал здорового внешне ребенка, думая, уйдет ли тот же так легко, как его отец, как его мать?), оставляя на руках Лань Цижэня еще одного племянника, которого он должен вырастить; очевидно, его старшие брат и сестра просто решили, что из него лучший воспитатель века, не иначе. Лань Цижэнь незаметно вздыхает, думая, что бы на это сказал Сичэнь? И, что страшнее, как бы отреагировал Ванцзи? Он хранит еще один секрет, пока тот не вылезет каким-то неожиданным образом. — Я всё! — врет мальчик, за которым он следил, которого воспитывал, как и других племянников, потому что больше некому. — Меня ждет а-Юань, хорошего дня, — его поклон ужасен, полон промахов и неуважения, но Лань Цижэнь отпускает мальчика, на которого ему иногда просто тяжело смотреть из-за боли и сожалений. У Лань И лучшие и худшие черты своих родителей и предков.

***

Лань Ванцзи встречает друга своего сына — а ещё точнее, своего очень младшего двоюродного брата — позже, чем хотелось бы. Не то, чтобы он никогда не видел этого ребенка, он видел его на первые сто дней и когда тому был год, а потом… случилось многое. Сейчас Лань И получает свое вежливое имя, Цзинъи, и меч, он юн, весел, выше а-Юаня, и его улыбка… его улыбка разбивает Лань Ванцзи на месте. Его грудь сжимается, ему не хватает воздуха, но он не может заставить себя дышать, не может напомнить себе моргать, а его глаза болят и почти слезятся. Лань Цзинъи улыбается, как солнце, как прошлое облаков, как цветение лотосов, как Улыбка Императора на губах, подходя к его сыну, хвастаясь мечом и именем, кружась чуть в припрыжку, и Лань Ванцзи, следящий за рукавами, почти ожидает моргнуть и увидеть чёрный, вместо белого. На белом поясе белый дизи, а лобная лента едва помогает ему цепляться за действительность, когда он смотрит на лицо, видит и не видит того, чего ожидает. Это лицо его тёти, почти такое же, как у сюнчжана, эти глаза, ровно такие же, как у него самого, но этот смех, эта улыбка, этот голос… Лань Ванцзи сбегает в середине церемонии собственного сына, который должен был получить вежливое имя и меч.

***

Цзян Чэн почти спотыкается, когда проходит мимо делегации Лань в ежегодной конференции; Лань Ванцзи, как всегда нет, а Лань Сичэнь улыбается всем и вся вежливо и непринужденно; в этот раз есть два молодых учеников Лань рядом с Лань Цижэнем: первый напоминает ему кого-то с точной копией улыбки Лань Сичэня, но на более мягком лице, второй ребенок… Цзян Ваньинь пропускает шаг. Это незаметно, едва ли кто-то отметил бы подобное, вот только глаза Лань Сичэня бросаются в его сторону, внимательные, осторожные и следящие за ним, словно в следующую секунду он обнажит меч. Цзян Чэн не видел этого взгляда со времен войны. Он молчит, он идет, он не оглядывается, располагаясь на своем месте, давая несколько вежливых приветствий, которые должен, поймав волнение Цзинь Лина за спиной Цзинь Гуанъяо и ободряющее, как он надеется, кивнув племяннику. Он украдет его после этой конференции к себе на всё лето, хочет того Цзинь Гуанъяо или нет. Цзян Чэн не помнит о чем была конференция, кроме действительно важных моментов, вместо этого он следил за местом Лань, даже если мальчика посадили в конец, даже если Лань Цижэнь сдвинулся таким образом, чтобы скрыть ребенка, Цзян Чэн не мог не смотреть, не мог не следить. Цзян Чэн вырос с Вэй Усянем, он знал его так долго и так много, что никому из присутствующих и не снилось в кошмарах (или мечтах, если он с горечью подумает о Хуаньгуан-цзюне). Это подбородок Вэй Усяня в напускной покорности смотрит вниз, это большие глаза Вэй Усяня осматривают всех не так скрытно, как мальчик думает, это ноги Вэй Усяня дёргаются на подушке, желая идти и что-то делать, обычно неприятности. Это другая форма лица, другой нос и цвет глаз, но Цзян Чэн знает своего брата Вэй Усяня. А потом мальчик ловит взгляд того приличного ребенка, что сидит ближе к Лань Сичэню, когда тот оборачивается, и корчит рожицы, и говорит губами что-то от чего мальчик впереди кашляет, вместо смеха, а первый мальчик улыбается, и… Первый мальчик улыбается, и сердце Цзян Чэна пропускает удар; летнее солнце горячит их головы, Вэй Усянь толкает его в воду с пирса и прыгает сам, Цзян Чэн кричит на него, а его идиот-шисюн брызгает на него водой, смеясь и улыбаясь так, что слепит глаза, потом приходит а-цзе, неся для них полотенца и говоря, что приготовила для них холодную лапшу, Вэй Усянь выпрыгивает из воды первым, несясь мокрым по доскам, шлепая босыми ногами, оборачиваясь и со смехом спрашивает, почему Цзян Чэн медлит, а он хочет ударит его по голове; весна Ланьлин Цзинь возвращает его в настоящее с поставленными слугами в желтом чаем, а мальчик в белом одновременно близок и далек от мальчика в черном в его воспоминаниях. Цзян Чэн не берет чай, пока его руки не перестают дрожать. Он смотрит на Лань Сичэня, который игнорирует его, как и Лань Цижэнь, и гнев наполняет его вены. Они скрывали его племянника это от него.

***

Лань Сычжуй знает Лань Цзинъи лучше и дольше, чем самого себя; первые года размыты в оттенках красного и черного, а также спрятаны за болью, отчего тогда еще просто Лань Юань не хотел их никогда трогать, пытаясь приспособиться к своей новой жизни, хотя не уверен, какой была старая. А потом двери открылись с грохотом грома и улыбкой, похожей на молнию, у мальчика старше и выше него. — Будешь моим другом?! — спросил его странный мальчик быстро и внезапно, словно сбежал от кого-то и у него мало времени. Как потом выяснилось, так и есть, его друг уже в четыре года сбегал ото всех в клане и отчаянно хотел друга своего возраста; Лань Юань просто позволил силе природы, которой являлся Лань И, смыть его и доставить туда, куда он хочет. Идя за рукой, что тянет его куда угодно без страха и сомнений, Лань Юань подумал, что это что-то знакомое, что-то безопасное, и он шел, не задумываясь о чем и почему. Или, еще точнее: кого напоминал ему его друг. Они вырастают, и Лань Сычжуй большую часть времени прикрывает Лань Цзинъи, что не всегда помогает и тот все равно получает наказания, либо участвует в его зачастую безобидных выходках, не считая нарушения правил; Лань Сычжуй просто любит этот смех, который всегда издает его друг, когда что-то идет, как он это видел. (Даже, если его дядя и отец странно смотря на его друга; даже если его дядя сказал не оставлять Цзинъи наедине с его отцом; даже если Лань-лаоши смотрит на его друга, будто он кто-то другой; даже если его отец, казалось бы, не мог смотреть ни на кого другого, когда рядом Цзинъи, а сам Цзинъи никогда не замечал ничего из этого). Однажды, через годы, они отправляются на задание в далекую и маленькую деревню; семья Мо странная и излишне пытается подлизаться к ним, а Лань Цзинъи ворчит ему под ухо больше, чем обычно, когда он общается с местным сумасшедшим. Лань Сычжуй даже не знает, почему общается с Мо Сюаньюйем, почему слушает, почему смеется над его едкими или глупыми замечаниями, почему смотрит на его улыбку и думает, что видел ее где-то еще, на ком-то очень важном. А потом всё идет наперекосяк, они чуть не умирают, трупов больше, чем они ожидали, а их всего двое, пока не присоединяется тот самый сумасшедший, который полезнее всех остальных в этой деревне. Его друг, конечно, в середине боя спорит с тем, кто предложил им помощь, впрочем Мо Сюаньюй также легко и беззаботно спорит с его другом; если бы Лань Сычжуй не знал, где чей голос, он не думает, что отличил бы их по насмешкам, они звучат практически одинаково для него, пока мертвая рука пытается убить его. В конце концов, сигнальный фейерверк принес им его отца для помощи, и ноша падает с плеч Лань Сыжчуя, а Цзинъи превращается в того странного поклонника его отца, от чего лица Лань-лаоши и бофу обычно превращаются в смесь ужаса и отчаяния, а их слова, стоять между его другом и отцом, отчетливее отдаются в голове Лань Сычжуя. Когда рука запечатана в цянькуне, а Лань Сычжуй стоит между двумя важными людьми в своей жизни, он оглядывается назад в желании поблагодарить не такого уж сумасшедшего, как все здесь говорят. Однако, Мо Сюаньюй исчез, а Цзинъи только восклицает, какой тот трусливый ублюдок, если сбежал от боя. Его отец не делает Цзинъи выговор, как должен, и вместо него это делает Лань Сычжуй, а его друг только обиженно фыркает на его напоминание, что ругаться запрещено. Его отец смотрит таким тяжелым взглядом на лицо его друга, что Лань Сычжуй жалеет, что этот Мо Сюаньюй сбежал, оставив их одних. Он просто надеется, что еще встретит и поблагодарит его, все еще думая, кого же тот мужчина ему напоминает.