Часть 1. Магия подождёт

      В 9:15 она просыпается. Но не бесконечная трель будильника становится тому причиной. Гермиону будит собственное гнетущее чувство тревоги, которое вынуждает открывать глаза несколько раз за ночь, и также быстро проваливаться в сон заново.              Тревога — единственная постоянная вещь, сопровождающая её в последнее время. Стабильность исключительно в этом, больше никакой. Чашка горячего чёрного кофе усиливает тремор и сердцебиение. Паника настигнет её под вечер, но сейчас обжигающий горло горечью мерзкий вкус её собственного варева (сорт — «самый дешёвый кофе, который валялся на полке месяц и давно отсырел») был необходим, как кислород.              Воздух здесь тоже непостоянный. Всегда разный, но при этом одинаково противный: иногда пахнет кровью, иногда жжёной плотью, бывает — грязными телами, но хуже всего — запах хлорки. Он означает, что всё уже прошло, но однажды наступит снова, а она продолжит рефлексировать над этим, до следующего раза.       И снова. И снова. И снова.       Все это вперемешку со вкусом тревоги, что по уровню отвратительности чуть хуже, чем тот самый кофе. Он тоже не позволяет расслабляться. Ей бы вообще стоит забыть это слово, от одной мысли мурашки бегут по коже.              Магия больше не ассоциируется с чем-то прекрасным. Исключительно с болью, поэтому дома палочка лежит в тех местах, куда Гермиона обычно бросает её вечером и тут же забывает. Иногда она может помешать ею макароны на плите, смачно макнув в кастрюлю, а понять, что произошло, только из-за шипения и запаха промокшей древесины. Иногда — уходит без неё, глупо пытаясь аппарировать и не понимая, что происходит. Магия перестаёт быть благодатью и становится наказанием. Магия использовалась для самых мерзких вещей. Гермиона разочаровалась в ней, как девочка подросток в своей первой любви с пристрастиями к чему-то запрещённому. Разочаровалась, но не смогла отказаться. Банально.              Маленькая сова настойчиво стучит в форточку, а когда понимает, что её игнорируют, делает это всё сильнее и сильнее. Хозяйка раздражённо закатывает глаза и впускает птицу в комнату. Та бросает конверт прямо в ее руки и больно щиплет палец клювом. Гермиона шипит и подносит травмированную часть тела к губам. Сова действительно выглядит оскорблённой, но терпеливо ждёт, и улетает лишь после того, как получает угощение и плошку с водой.              Гермиона разрывает конверт дрожащими пальцами — кофе начинает действовать. На пергаменте не написано ничего необычного или непривычного. Стабильно, а значит — не страшно. Нужно проверить очередную волшебную деревню недалеко от Лондона.              После войны выяснилось, что таких деревень слишком много, и жертв в них — тоже. Кто-то умирал от проклятия, кого-то уже не стало. В любом случае, зрелище отвратительное, но приходится, сжав зубы, помогать. Лечить, убирать трупы, снимать проклятия с живых и мертвых. Работа далеко не из приятных, но это её выбор. Гермиона могла заняться квиддичем, как Джинни; могла поехать за Роном в Румынию, чтобы помогать с драконами; могла стать аврором, как Гарри, или даже работать в Министерстве. Все пути были открыты для неё, но она выбрала борьбу с последствиями войны, решила принять всю картину, как есть. Не игнорировать, не пытаться жить, будто ничего и не было.              Гермиона разминает запястья, сцепив руки в замок. Затем шею с обеих сторон, потом ступни, больно хрустнув большим пальцем об пол. Маленькая зарядка, а также традиционная попытка оттянуть время перед выходом. Но не получается. Часы показывают уже без пяти десять. Тяжело выдохнув, она неохотно берёт палочку в руки, накладывает защитное заклинание на дом, уже инстинктивно, и аппарирует.               Около точки аппарации все ждут только её. Это несколько смущает Гермиону — головы тут же оборачиваются к ней. Аврор, руководящий работой сегодня, лишь неодобрительно качает головой, глядя ей прямо в глаза. От их взглядов, напоминающих рентген, ей всегда становится не по себе.              Она останавливается на привычном месте и тихо здоровается с Симусом, с которым они обычно работают в паре. Тот, в свою очередь, легонько склонив голову, шепчет ей:              — Почему это — наказание для них, но мы тоже должны этим заниматься?              Гермиона нервно ведёт плечом, отмахиваясь, хотя прекрасно понимает, о чём речь. Ей нет смысла объяснять ему, что они согласились на это добровольно, он и сам знает. Никто особо не представлял, на что идёт. Они — всего лишь вчерашние школьники, пусть и прошедшую войну, но оказалось, что эта война была глубже, и по-настоящему задела совсем не их.              — Вообще-то, у них тоже был выбор, — тихо ответила Гермиона.       Симус усмехнулся:              — Ага, между Азкабаном, домашним арестом и этим я бы тоже выбрал последнее.              — Вот ты и выбрал.              Она невзначай косится влево, на дюжину вчерашних несостоявшихся или бывших Пожирателей смерти, являющихся в прошлом её сокурсниками. Кого-то она знала достаточно хорошо, кого-то не уверена, что видела когда-либо вообще, тем не менее, это было очень давно, и война никого не оставила прежним. Их потрёпанные лица больше не выдают амбициозных хулиганов, теперь они все — просто уставшие от жизни и проблем волшебники.              Симус ловит её взгляд и хлопает по плечу, выражая свою поддержку и понимание. Она расценивает его не так: Гермиона благодарна ему, но не нуждается. По правде, она больше не нуждается ни в чем.              Старший аврор пересчитывает их и удовлетворённо кивает головой, что значит лишь одно — прибыли все. Гермиона задерживает дыхание, готовясь к аппарации и потоку магии, который вот-вот хлынет.              — Разбейтесь по парам, — приказывает он.              Гермиона тянет руку к Симусу, но аврор, увидев это, отрицательно машет руками и кивает влево. Ей приходится снова задержать дыхание, прежде чем обернуться. Она пытается поймать глазами хоть одно лицо, кажущееся ей наименее неприятным из всех, но пока это происходит, пары складываются, и ей в пару остаётся один человек.              Он стоит, ссутулившись и засунув руки в карманы. Выражение лица не читаемое. Он будто не здесь и не с ними. Драко Малфой. Судя по всему, его избегают даже свои. Гермиона не может понять, почему так. Она пытается вспомнить, какие отношения у Драко были с одноклассниками в школе, но тут же отмахивается от этих размышлений, посчитав их ненужными.              — Чего стоите? Мы уже опаздываем, — кричит аврор, и Гермиона вынуждена шагнуть навстречу Малфою.       Тот поднимает на неё безразличный взгляд, но не спешит подходить. Нужно ли ей что-то сказать? Поздороваться? Нет, наверное, это глупо, в конце концов, все знают, зачем они здесь. Гермиона делает решительный шаг и кладёт ладонь ему на плечо. Брови Малфоя вопросительно выгибаются, но на этом всё. Он не дёргается, не ругается, всего лишь смотрит, задавая немой вопрос. Какой? Гермиона не понимает, впрочем, ей всё равно.              — Насчёт три — аппарируем, — говорит она.              — Я сам, я там уже был, — бросает Малфой хриплым голосом и, не давая Гермионе ответить, перехватывает её ладонь.              Через секунду они оказываются на месте — и приземляются прямиком в мутную лужу. Ботинки Драко с громким хлюпаньем разносят брызги, и Гермиона ощущает, как жидкая грязь пропитывает ткань её брюк. Она хмуро смотрит на Малфоя, но отходит в сторону, никак не прокомментировав.              — Разделяемся, если кто-то что-то найдёт — схема та же — столп красных искр в небо, — инструктирует аврор всех и вдруг смотрит прямо на Гермиону. — Грейнджер.              — Да?              — Не трать силы на патронус, пока они тебе необходимы в другом.              Драко тихо усмехается где-то сбоку, так тихо, что, если бы не гробовая тишина и отсутствие всякого ветра и звуков природы, она бы никогда его не услышала. Но Гермиона слышит и бросает на него злобный взгляд, покраснев до кончиков ушей. Руки дрожат. Но желания и слов ответить все равно не находится. Она игнорирует его в очередной раз, разворачивается и уходит в противоположную сторону. Пусть он сам следует за ней, раз так важно быть в паре. Гермионе все равно. Она не увидит ничего нового.              Драко всё же идёт следом, она слышит это по шуршанию его длинной мантии. При этом он умудряется ступать тихо — несмотря на грязь вокруг, хлюпающих шагов не слышно. Гермиона полностью погружается в свои мысли, (как обычно, потом она не вспомнит, о чём думала), когда её вдруг дёргают за капюшон мантии, и она едва не падает спиной в грязь! Но в последнюю секунду удерживает равновесие, и чьи-то руки придерживают её на уровне лопаток. Когда Драко отнимает их от её спины, ей кажется, будто к этому месту приложили что-то ледяное.              — Грейнджер, — зачем-то говорит он шёпотом, — там кто-то есть.              — Где?              — За камнем.              Она хмурится, не желая признавать, что слишком глубоко ушла в себя и потерялась на местности, да так, что перестала что-либо видеть за своей спиной, ведомая человеком позади. Гермиона подмечает, что раньше она бы никогда себе такого не позволила в присутствии Драко Малфоя, и это укореняет в её голове и без того печальные выводы: с ней что-то не так.              Драко, кажется, замечает её странности, поэтому ведёт себя слишком нетипично и не пытается никак её задеть. Он молча отходит в сторону, скрываясь за огромным булыжником ростом с Гермиону. Наконец она и сама различает тихие болезненные всхлипы и стоны, а громкое чертыханье Малфоя и вовсе заставляет кинуться к нему на помощь.               Гермиона замирает, следует ей нагнать Драко. Он стоит с зажатым носом, но выражение его лица абсолютно безэмоциональное и нечитаемое. Она же обеими ладонями прикрывает рот, задерживая дыхание. Запах гниющей плоти настолько резкий и тошнотворный, что удивительно, как они не почувствовали его на расстоянии.              На пожухлой траве лежит человек. Точнее то, что когда-то было мужчиной средних лет. Может, даже младше, но волосы на голове абсолютно седые, а лицо искривлено дичайшей гримасой, он не в состоянии моргать. Но самое страшное — плоть на его теле быстро сгнивает до костей, а затем также быстро нарастает обратно. Неизменным остается только все, что выше груди, видимо, чтобы человек мог продолжать страдать, видеть и осознавать это. Издавать он мог только тихие хриплые стоны.              Гермиона уверена: так выглядит агония. Вонь, кажется, становится сильнее, и она надевает респиратор, вынув его из кармана, краем глаза наблюдая, как Драко делает тоже самое с помощью палочки. Ей впервые встречается такое проклятие и она не знает, как с ним бороться. То, что оставили после себя пожиратели и то, с чем сталкивалась Гермиона последнее время — ужасно, но это же настоящая пытка! Нужно было действительно ненавидеть человека, чтобы сделать с ним такое. Или быть сумасшедшим.               Дрожащими руками Гермиона пытается вынуть палочку из кармана, но та тут же падает вниз и катится ближе к растворяющемуся человеку. Она сглатывает ком, пытаясь заставить себя поднять взгляд на него, но не может, просто не может. Неспособность удержать палочку стала её личным диагнозом. Гермиона нервно заправляет прядь за ухо и делает вид, что ищет что-то в сумке, всем телом чувствуя присутствие Малфоя. Хотя она не видит, где тот стоит теперь, но знает — он наблюдает. Когда тянуть становится уже невозможно, она поднимает голову, но Малфой успевает раньше, оборвав её фразой:              — Грейнджер, отойди, у тебя дрожат руки. Я знаю, как избавиться от этого проклятия.              Ей хочется сказать, что руки дрожат не из-за этого, что она привыкла к подобному так же, как и к этому тремору. Но зачем что-то объяснять ему? Зачем врать, что это её не шокирует? Гермиона молча отходит, уступая дорогу, и видит боковым зрением, как Малфой присаживается на корточки рядом с пострадавшим, видит, как он наставляет на него свою палочку, пока она думает, куда себя деть, чтобы хоть чем-то помочь и не казаться лишней. Гермиона сжимает пальцы в кулаки в тщетных попытках избавиться от дрожи, но та все равно пробивается сквозь напряжение.              Она решает отбросить в сторону всё то, что происходит с её телом сейчас, решительно проигнорировать, и делает шаг ближе к Драко, изо всех сил заставляя себя не отводить взгляда. Тот в свою очередь резко оборачивается с открытым ртом, желая что-то сказать, но Гермиона от неожиданности отпрянула назад, и это движение совершенно точно не остаётся незамеченным. И Драко в очередной раз никак это не комментирует.              — Он сошёл с ума от такой боли, — поясняет Малфой. Мужчина перед ним больше не дрожит, его тело в норме, но абсолютно нагое и полностью седое, даже волосы на ногах. Он не шевелится, будто не в сознании, но глаза широко раскрыты и в них читается неподдельный ужас. — Вряд ли ему помогут хоть чем-то, теперь он навсегда заложник Мунго. Судя по всему, он также утратил дар речи. Человек не может так долго кричать без последствий.              — Он кричал? — эхом отзывается Гермиона.              — У него сорваны связки.              Она кивает. Пора признать — это самое жуткое, что Гермиона видела с момента окончания войны, а видела она столько, что не сосчитать. Кажется, Авада кедавра в понимании пожирателей была сущим милосердием…              — Я введу его в анабиоз.              От неожиданности Гермиона снова подпрыгивает:              — Ты можешь?              Драко кивает, но почему-то нерешительно. Она на секундочку прикрывает глаза в попытках взять себя в руки и подавить тошноту, но за это время Малфой успевает отойти и закрыть спиной обзор. Он что-то тихо нашёптывает, и бирюзовые искры одиноко вылетают из его палочки, растворяясь в воздухе, одна за одной.              Громкий стон резко перерастает во вздох облегчения.       

***

      Дома Гермиона падает на кровать, дико уставшая и не способная думать, она даже не заглядывает ванную, хотя необходимость отмыться висит над ней зловонным облаком. Из всех тяжёлых дней этот — самый.              Живоглот трётся о её лодыжки, тихим мяуканьем напоминая, чтобы его покормили. Гермиона, не задумываясь, взмахом палочки опрокидывает пакет с кормом так, чтобы тот высыпался в тарелку. Кот убегает, а она зевает, убеждая себя, что ещё рано засыпать.              Палочку Драко всучил ей, когда они аппаровали обратно, а ещё посмотрел на нее таким взглядом, что захотелось начать оправдываться, но она промолчала, полная желания избавиться от его присутствия.              Гермиона пытается зажечь ночник примитивным люмос, но теряется в первой и последней букве, забывая в процессе необходимое движение. Палочка выпадает из её рук и медленно катится под кровать, пока она пытается побороть дрожь в пальцах.              В итоге Гермиона засыпает прямо так. Вся в грязи, перепачканная тяжестью этого дня.              Палочка проваливается в щель между стеной и кроватью. Ночью слышно, как Живоглот катает её лапой по полу.       

***

             Гермиона прячет свои проблемы в дальний ящик. Решает разобраться с ними позже, когда всё наладится. Тогда она снова сможет подружиться со своей головой и своей магией.              Но время летит, необходимость в волшебстве не исчезает, а лишь усиливается, ящик же становится только глубже. Самый нижний. Самый тёмный. Сверху появляются всякие мелочи, небрежно брошенные туда, чтобы больше никогда их не искать.              Иногда она вынимает что-то оттуда и выбрасывает, или же наоборот — заталкивает сильнее, чтобы освободить место. В конце концов, он становится бездонным. И ничто из его содержимого никогда не получает новую жизнь.              Редкие вечера пятницы с Джинни и Гарри, субботние обеды с родителями, совы от Рона по воскресеньям около одного-двух раз в месяц, приглашения Молли на «любой день недели, я рада видеть тебя всегда» сменяются игнорированием своих близких и своих проблем. Всё это закрыто где-то там. Всё это заменяет долгий сон и ударное количество художественной литературы.              Она так не хочет, это всего лишь комфорт, а магия… Магия подождёт.