Глава 1. Прибытие

      Впереди виднелась гряда высоких гор, вершины которых покрыты снегом, а подножья — вечнозелеными пихтами и соснами. Почти не тронутая, первозданная природа Альберты была украшена лишь линией канатной дороги, как рождественская ель гирляндой.       Вагончик с Джоном Винслоу как раз и ехал по этой дороге, а сам он любовался красотами здешней флоры, облокотившись об импровизированный подоконник. Без сомнения, он бы оценил красоты природы по достоинству, если бы его мысли не были заняты раздумьями о собственной судьбе.       Джон родился в бедной семье Эдмонтона, отец его был дворником, а мать швеей. Однако, не смотря на свое нищенское положение, его отец был патриотом и записался в армию добровольцем. Это его и сгубило. В 1945 году, незадолго до окончания войны, он словил пулю в Арденнах. Матери Джона пришлось содержать семью самостоятельно. А было это нелегко, ведь кроме Джона, Уильям Винслоу успел наплодить еще двоих детей. Плюс голодное послевоенное время, плюс отголоски американской Великой депрессии. Айле Винслоу пришлось работать теперь в двойную смену, а самому Джону довелось с подростковых лет вкусить все «прелести» черновой работы. Он успел поработать разносчиком газет, подсобником, сторожем, грузчиком. Работал с утра и до ночи, но денег едва хватало на еду и кое-какую одежду.       Дальше — хуже. Спустя десять лет, мать Джона подорвала зрение на работе, и ему пришлось думать о более доходных местах заработка, так как в семье он был старшим ребенком, его сестре едва исполнилось шестнадцать, а младшему брату четырнадцать. И тут, как нельзя вовремя, подвернулся вербовщик Северо-Западной горнодобывающей компании. Работа шахтером на руднике обещала не только прокормить Джона, но и позволить ему пересылать деньги на содержание матери. И вот теперь он, вместе с двумя такими же «новобранцами», а также несколькими «старичками», поднимался на гору Мадахи, что расположена у самой границы Альберты и Британской Колумбии.       Фуникулер шел небыстро, с ровным металлическим гулом, от которого дрожали стекла и едва заметно подрагивал листовой пол под ногами пассажиров. В тесном пространстве стоял легкий флер табака, который никак не разгонялся ветром, что прорывался через щели внутрь всякий раз, когда кабинку качало сильнее обычного. Люди сидели на скамьях вдоль бортиков или стояли, придерживаясь за поручни, и каждый по-своему переносил этот подъем: кто-то молчал, глядя в окно, кто-то перекидывался словами со знакомыми, кто-то просто смотрел в пол, как один из новичков. Долговязый парень с покрасневшими от ветра ушами и неловко подстриженными блондинистыми волосами. Он все время ерзал и то и дело поправлял на коленях потрепанный чемоданчик, будто боялся, что тот сам собой свалится на пол. Другой новичок был чернявый, с тонкой шеей и впалыми щеками, сидел смирно, но слишком уж крепко сжимал в руках кепку. Временами он поднимал глаза на остальных рабочих, словно школьник, внезапно оказавшийся среди взрослых мужчин. Если он и работал ранее, то где-то на складе.       Опытные шахтеры это заметили сразу. Один, усатый и широкоплечий, стоявший у противоположного окна, сказал не то в шутку, не то всерьез:       — Гляди-ка, нынче компания уже и детским трудом не брезгует.       — Это разве дети? — громко отозвался кто-то рядом с ним. — Да нет, это будущие миллионеры. Просто не с той стороны в жизнь зашли.       Несколько человек хрипло засмеялись. Новенькие сделали вид, что не услышали, а Джон и сам не знал, стоит ли ему в таких разговорах держаться особняком или лучше сразу показать, что он не обидчив. Но пока он молчал. Не от робости, а просто понимал, что в первый час на новом месте у человека не так уж много хороших способов заявить о себе.       Он так и стоял у окна, облокотившись на грубо сколоченный подоконник, и смотрел вниз. Канатная дорога рассекала воздух длинной натянутой линией, и от одного взгляда на нее становилось немного не по себе: слишком высоко, слишком далеко от привычной городской жизни. Внизу лес лежал плотным темным ковром, лишь кое-где разорванным серыми каменистыми склонами. Местами между пихтами можно было заметить такие глубокие тени, словно в них уже начиналась ночь, хотя день стоял еще ясный. Природа тут была красива, почти торжественна, но эта красота не успокаивала. Напротив, в ней ощущалось что-то холодное и чужое, словно человеку позволяли смотреть на все это великолепие лишь до тех пор, пока он не забудет, зачем приехал.       Джон машинально сунул руку во внутренний карман пиджака и нащупал сложенный вчетверо листок. Бумага уже успела немного помяться на сгибах. Он не стал доставать ее наружу, только провел большим пальцем по краю. Это была семейная фотография, которую он взял на память, уезжая из дома. Казалось, что он взял с собой не просто изображение, а сам дом — тесный, бедный, но свой. Ему вдруг ясно вспомнилось, как мать стояла в дверях, щурясь на утренний свет, словно старалась получше разглядеть его лицо перед отъездом, а младший брат делал вид, что занят ремнем от чемодана и вовсе не провожает его взглядом. Тогда Джон почти сердился на это молчание. Теперь же оно казалось ему милосердным. Если бы дома начали говорить слишком много, он, пожалуй, не уехал бы вовсе.       — Эй, — окликнул его чернявый новичок, заметив, что Джон смотрит в окно, — как думаешь, нам правда заплатят столько, сколько обещали?       Вопрос прозвучал тихо, почти стыдливо. Видно было, что парень обращается не потому, что считает Джона особенно знающим, а просто оттого, что страшновато ехать молча.       — Не знаю, — честно ответил Джон, — но меньше, чем дома, точно не будет.       — Это верно сказано, — подал голос светловолосый и впервые слабо улыбнулся. — У меня в Летбридже тоже не густо. Там теперь заработков будто вовсе не существует, только слухи о них.       — Слухи, — подтвердил усатый шахтер у окна. — А здесь существует шахта. Это куда надежнее слухов. Пока руки не отвалятся — всегда будешь при деле.       — А если уже отвалились? — спросил в шутку кто-то из его конца вагончика.       — Тогда рядом с шахтой как раз больничка, — ответил ему усач, и в вагончике вновь послышался хрипловатый смех.       Долговязый парень с чемоданчиком, осмелев от того, что разговор стал общим, спросил:       — А далеко там жилье от шахты?       — Смотря когда, — сказал усатый. — Утром близко, а вечером далеко.       Эта простая шутка почему-то подействовала на Джона сильнее многих других слов. В ней было что-то такое, чего не скажет вербовщик и не напишут в объявлении о найме. Не угроза даже, а сухая правда человека, давно уже смерившегося с тем, как устроена его жизнь.       Вагончик качнуло сильнее, и кто-то коротко выругался. Один пассажир, до того дремавший на скамье, приоткрыл глаза и проговорил:       — Ветра сегодня нет почти. Это еще хорошо. Бывает, в феврале во время метели здесь так мотает, что молиться хочется, даже если в церковь лет десять не ходил.       — А вы давно на горе? — спросил долговязый новичок.       — Давно, — ответил пассажир и снова прикрыл глаза, давая понять, что на этом разговор окончен.       Джон опять посмотрел в окно. Вершины гор теперь казались ближе. Белизна снега резала глаз, а темные гребни елей у подножий словно бы поднимались все выше и выше, принимая вагончик в свою немую, неприветливую страну. Чем дольше длился подъем, тем отчетливее ему чудилось, что он не просто едет на новое место работы, а постепенно отрезается от прежней жизни. Внизу оставались улицы, где можно было хоть как-то представить себе завтрашний день, оставались трамвайные провода, лавки и запах мокрого асфальта после дождя. Здесь же впереди была только чужая гора и тяжелый физический труд, о котором он толком ничего не знал. Он снова прикоснулся к фотографии через ткань пиджака, будто бы мог этим прикосновением удержать себя от ненужных мыслей. Главное было не бояться раньше времени. Главное — освоиться. Вытерпеть. Заработать. А все прочее можно будет обдумать потом, когда появятся деньги на письмо домой и первый свободный вечер без тревоги о завтрашнем дне.       — Что-то я раньше тебя здесь не видел, — к нему обратился плотный мужик лет пятидесяти, до того молчавший всю дорогу и лишь поглядывавший на Джона исподлобья.       — Да, я только на днях нанялся, — у Джона сейчас не было настроя на беседы, но нужно было поддержать разговор; кто знает, может быть это его будущий коллега.       — Ты из Калгари? — мужчина был явно заинтересован собеседником. Неудивительно: хоть Джон и был беден, но тщательно следил за своим внешним видом и создавал впечатление скорее работника интеллектуального труда, чем разнорабочего.       — Из Эдмонтона.       — Что тут забыл?       — В Эдмонтоне больше нет подходящей работы, которая позволила бы мне обеспечить семью. Раньше этим занималась мать, а теперь вот пришел и мой черед.       — Решил вылезти из-под мамкиной юбки? — реплика мужика оскорбила бы Джона, но ему приходилось слыхать такое и ранее. Интересно, почему такие вот «работники в летах» буквально считают своим долгом по-хамски попрекать молодых?       — Я, может, и побольше вас работал, только на других работах, — ответил Джон и вновь уставился в окно, решив, что пора бы прекратить этот не самый ловкий разговор.       Наконец, вагончик достиг точки назначения, и пассажиры устремились наружу. Джон ступил на площадку перрона и сразу почувствовал, что воздух здесь заметно холоднее. Внизу, пока вагончик еще не поднялся, он казался просто свежим, здесь же он стал иным — суше, злее, будто его несли не только снеговые вершины, но и сама высота, безразличная к человеку. Ветер без спроса полез под ворот рубашки, тронул волосы на висках и заставил Джона невольно прищуриться. Площадка канатной станции была оборудована надежно: толстые брусья, почерневшие от времени, железные крепления, блестевшие там, где их недавно трогали руками, смотанные тросы, деревянные ящики, штабеля каких-то деталей под брезентом. Над всем этим стояла сама станция — низкое приземистое строение со шкивом и натянутыми канатами, которые уходили вниз, в пустоту, а затем терялись вдалеке. Колесо негромко скрипело, будто жаловалось само по себе. Неподалеку, у стены, лежала лопата, прислоненная так небрежно, как обычно прислоняют только часто используемые вещи. Перрон был огражден металлическими перилами, за которые не хотелось держаться: казалось, они лишь обдадут руку холодом. Под ногами тускло поблескивал рифленый пол, вытертый дождями, снегом и тяжелыми подошвами тех, кто когда-то ходил здесь без дела, а теперь — только по необходимости. Над окном диспетчерской виднелись вентиляционные решетки, похожие на слепые глаза. За стеклом едва угадывались пятна, круги, настенные плакаты или своды правил безопасности. Надпись на двери диспетчерской гласила о запрете на вход посторонним, но ее почти не нужно было читать — сама дверь выглядела как предупреждение. Эта комната управления показалась Джону некой сторожкой у входа в место, куда не следовало бы заходить.       — Новые рабочие, прошу сюда для регистрации, по одному, — выйдя на верхней станции, Джон услышал голос служащего. Сказано было без всякого повышения голоса, но так, что ослушаться никому бы не пришло в голову. Служащий компании оказался сухопарым человеком средних лет, облаченным в слегка расстегнутое темное пальто. Казалось, будто все происходящее ему уже давным давно наскучило.       Служащий указал на помещение в стороне от вагончика, и новоприбывшие парни последовали за ним почти гуськом. Новички невольно сбивались ближе друг к другу, и от этого Джону стало немного досадно. Ему не хотелось с первого же взгляда выглядеть потерянным. Он поправил воротник и пошел за всеми последним. Другие шахтеры проходили мимо, не задерживаясь. Было видно, что для них эта процедура является давно пережитой мелочью.       Они вошли в помещение, которое было мягко освещено голубоватым светом центральной лампы. По нижнему краю оконного стекла, выходившего на станцию канатной дороги, застыл белесый налет, похожий на старую пыль, въевшуюся в раму. Защитная сетка на стекле делала комнату похожей на клетку. В правом углу стоял металлический шкаф с ящиками — такой ставят в конторах, где все должно быть разложено по папкам. Вдоль одной из стен комнаты тянулась высокая столешница, приспособленная для ведения записей. На ней лежали разноцветные папки с документами, подставка для канцелярских принадлежностей, пачка каких-то бланков и жестяная коробка с металлическими жетонами. Служащий открыл журнал и зачитал им правила проживания на горе. Также он спрашивал полное имя, возраст, место рождения, опыт работы и семейное положение. Всю информацию он заносил в графы с такой аккуратностью, словно регистрировал не людей, а имущество. Одному из парней велел расписаться внизу страницы, другому — поставить крестик, потому что тот смутился и признался, что пишет неуверенно. Ни насмешки, ни грубости в конторщике не было, но от этого почему-то не становилось легче. Его безразличие казалось холоднее любой грубости.       Когда подошла очередь Джона, тот назвал свои данные и, сняв перчатку, взялся за ручку. Он поставил подписи везде, где ему указали.       — Этим вы подтверждаете, что ознакомлены с правилами проживания и труда на территории Северо-Западной горнодобывающей компании, — сухо произнес служащий. — Не забывайте, что проникновение в хозяйские и закрытые зоны строго запрещено. Самовольное оставление рабочего места без предварительного уведомления будет расценено как нарушение трудовой дисциплины. Жалобы подаются в письменной форме только вашему непосредственному начальнику.       Последнюю фразу он произнес таким тоном, будто жалобы подавались исключительно затем, чтобы никто никогда их не рассматривал. Джон на секунду задержал взгляд на раскрытом журнале. Страницы были расчерчены на колонки и в этих колонках — данные, цифры и пометки. Во всем этом учете вдруг проступило что-то зловеще правильное.       — На этом все, — ровно тот же безучастный голос служащего прервал его размышления. — Теперь попрошу вас пройти в шахтерский городок. Там уже ждет человек, который ознакомит вас со всем остальным. По тропинке прямо.       Джон вышел из помещения последним и направился вслед за остальными. Покинув здание верхней станции фуникулера, Джон на мгновение обернулся и посмотрел со склона вниз, туда, откуда только что поднялся. Отсюда природа у подножия горы раскрывалась особенно широко и почти неправдоподобно спокойно, словно принадлежала не той же самой земле, а какому-то другому, более справедливому миру. Темно-зеленое море хвойного леса тянулось до самого горизонта, местами прорезанное светлыми просеками и серыми каменными прожилками. Между деревьями кое-где поблескивало, должно быть, это лесные ручейки, такие чистые и холодные, что один только их вид уже отзывался в памяти вкусом талой воды. Между деревьями светлели редкие просеки, а дальше, у самой линии дальних холмов, все постепенно таяло в прохладной сизой дымке. Далеко внизу все казалось маленьким, почти игрушечным: автомобильная дорога, по которой их вез сюда автобус, редкие строения, затерянные среди леса, и сама человеческая жизнь, такая незначительная на фоне этого огромного, молчаливого пространства. Джон задержал взгляд на этом ландшафте дольше, чем следовало. Было в этом что-то величественное и вместе с тем жестокое. Такая природная красота не утешала, она лишь сильнее подчеркивала, как ты одинок.       Джон отвел взгляд и пошел дальше, туда, где была уже не совсем первозданная природа, а порядок, построенный на горе человеческими руками. Но тропинка все равно петляла между деревьями этого древнего и бездушного леса.

=

      Принс-Джордж лежал среди северной Британской Колумбии так спокойно, словно сам Бог позволил ему на время поселиться у воды. Две реки — широкий тяжелый Фрейзер и более тихий Нечако — сходились здесь без шума, с той медленной важностью, с какой сходятся старые дороги, пастушьи тропы и человеческие судьбы. По утрам над их берегами поднимался молочный туман; он застилал низины, обвивал сваи мостов, цеплялся за кусты ивы и ольхи, а потом, когда солнце начинало золотить верхушки елей, нехотя отступал к воде. Ночью реки становились темными и кроткими. Они не столько текли, сколько дышали под звездами, принимая в себя дрожащий свел луны, редкие огни города и глубокие тени прибрежных елей. В их медленном блеске было что-то мирное и вечное, словно сама северная земля, утомившись за день, смотрела на небо открытыми водяными глазами. Лес стоял вокруг Принс-Джорджа, как большая зеленая стена — настоящий северный лес, густой, смолистый, полный птиц, сырого мха, старых пней и тишины, — но в этой стене не было враждебности, только древнее терпение. Осенью Принс-Джордж становился особенно красив. Березы желтели чистым светом, кусты у воды краснели, а воздух делался прозрачным и звонким. Над городом вились тонкие голубые струйки из печных труб и весь город казался собранным вокруг домашнего тепла: печей, ламп, каминов, аккуратно сложенных поленьев и человеческой уверенности в скором приходе красивой зимы.       На окраине этого живописного города стоял добротный дом. Он был построен на века из прочного гранита, любая буря для него была нипочем. Из его окон открывался великолепный вид на реку и лес. Парадное крыльцо было украшено колоннами, а садовые аллеи — елями. Особняк находился в стороне от дороги и, на первый взгляд, ничем не заслуживал пристального внимания. Никто бы и не подумал, что все самое важное происходит здесь. И все же взгляд пытливого наблюдателя задерживался на нем дольше, чем следовало. Слишком ровно была подстрижена живая изгородь в саду, слишком крепкими казались гербовые железные ворота, слишком безошибочно сходились к дому темные гравийные дорожки. За минимализмом фасада чувствовались деньги — не шумные и выставленные напоказ, а тяжелые, холодные, умеющие думать и молчать. Казалось, что в этом доме уже заранее знают, зачем ты пришел, и стоит ли открывать двери.       На втором этаже этого коттеджа был обустроен кабинет владельца. Он встречал не столько роскошью, сколько властью разумно устроенной жизни. Темное лакированное дерево стен и шкафов, густое, почти черное в вечернем и ночном свете, поднималось до самого потолка тяжелыми, уверенными линиями, и от этого вся комната казалась не просто частью дома, а его сердцем. У широкого письменного стола, массивного и безукоризненно добротного, все было на своих местах: раскрытые бумаги, книги с потертыми корешками, лампа под темным абажуром, отбрасывающая мягкий золотистый свет на полированную поверхность. Нож для бумаги соседствовал с подставкой для канцелярских принадлежностей, декоративной пепельницей и футляром с сигарами. Кожаное кресло с высокой спинкой позволяло работать эффективнее и плодотворнее. Вдоль стен стояли книжные шкафы, полные старых томов, чьи корешки поблескивали золотистым тиснением, будто в полумраке хранили не слова, а пережитые эпохи. Здесь не было ни одной случайной вещи. Глобус у стены, бронзовые фигурки на каминной полке, тонкие лампы, графины на круглом столике — все говорило о человеке практичном, умеющем ценить не пустую пышность, а качество, вес, достоинство предмета. И все же в этой строгой сдержанности чувствовалась особая, тихая изысканность: вкус человека, который выбирает лучшее не ради похвалы, а потому, что иначе не умеет жить.       Камин горел ровно и спокойно. Огонь за решеткой дышал теплым янтарным светом, оживляя темный мрамор и бросая на ковер живые отблески. Узоры старого ковра, густые, насыщенные, будто вобрали в себя и тепло комнаты, и долгие зимние вечера, и звук неторопливых шагов, и шелест перелистываемых страниц. Даже тяжелые шторы у окна висели с такой сдержанной торжественностью, словно берегли этот мир от внешнего шума, от ветра, от беспокойства. Это был кабинет человека, который привык размышлять в одиночестве. Человека не холодного, но собранного; не показно утонченного, но внутренне взыскательного. Здесь можно было вести деловой разговор, читать древнюю хронику, молча сидеть у огня с бокалом крепкого напитка — и все это бы казалось одинаково уместным. Кабинет не старался поразить, он внушал уважение.       Джефферсон Брэгг сидел за рабочим столом в своем особняке в Принс-Джордже и заканчивал проверять отчеты о работе своей компании за осень 1951 года. Ему было уже семьдесят два года, однако он до сих пор сохранил хорошее здоровье, ясность ума и работоспособность. В чем его секрет? Ни в чем. Всю жизнь он жил, как хотел, пил, курил, злоупотреблял и злословил, но ничего плохого не случилось. Наверное, просто одним людям судьбой предначертано быть здоровыми и успешными, что бы они ни делали. И вот даже сейчас, глубокой ночью, он, облаченный в костюм-тройку, вел дела.       Джефферсон отложил последний отчет в сторону, достал из футляра сигару и раскурил ее. Ароматный дым наполнил легкие, вызвав не только чувственное наслаждение, но и позволив лучше структурировать ход мыслей, сняв напряжение этого дня. На глаза ему попалась коллекция миниатюр с портретами предков. Она передавалась из поколения в поколение, как память о взлетах и падениях его рода.       Фамилия Брэггов довольно древняя. Она ведет свое происхождение из Англии. Родоначальник Генрих Брэгг получил славу и состояние в XVII веке за успехи на войне с кальвинистской Шотландией. Это было время, когда королю Карлу I нужны были люди, на которых можно было бы опереться в борьбе с дворянами нового типа, с парламентом, так что Генрих очень удачно словил момент. Однако, впоследствии, король проиграл борьбу, и Брэггам пришлось тайно эмигрировать в Новую Англию, прихватив с собой все свое нажитое состояние. Переехали и затаились. Спустя значительное время, когда политические репрессии утихли, когда английские колонии в Новом Свете стали приносить метрополии прибыль, Брэгги развернулись как предприниматели. Они поставляли в Старый Свет мех и смогли при помощи этого довольно выгодного дела вернуть и приумножить растраченный за время вынужденного затишья капитал.       В XVIII веке Брэгги стали акционерами Ост-Индской компании. И богатели вместе с этой компанией. Но это решение имело и далеко идущие последствия. В конце XVIII века, когда вспыхнуло восстание в английских колониях, пафосно названное впоследствии победителями как «Война за независимость США», Брэгги перебрались в Канаду, так как были сторонниками законного правительства и боялись расправы, которую могли над ними учинить безумные мятежники.       В Канаде у Брэггов дела пошли не так хорошо, и знатное семейство вновь стало терять капитал. Когда в XIX веке была расформирована Ост-Индская компания, богатство Брэггов представляло собой лишь тень былого величия.       Вот в таком-то плачевном состоянии и находилась семья Джефферсона, когда он родился в 1879 году. Нет, они не нуждались и многие назвали бы их богатыми, но заметного места в бизнесе они не занимали.       Конец XIX — начало XX века было временем стремительного научного прорыва и капиталистического развития. По неизведанным землям, по горам и лесам рыскали геологи в поисках новых ресурсов, по политической карте рыскали великие державы в поисках новых рынков сбыта для товаров, произведенных из этих ресурсов. Это время могло предоставить кучу возможностей проворному человеку.       Джефферсон Брэгг получил хорошее образование и, самое главное, всегда мог его правильно использовать. Имел то, что сейчас принято называть предпринимательской жилкой. И, когда он узнал, что на северо-западе Канады геологи нашли гору, богатую залежами железа, то приложил много усилий, чтобы добиться для себя эксклюзивного права на добычу железа в этом месте.       В 1907 году он основал Северо-Западную горнодобывающую компанию и начал обустраивать гору, вложив в это дело все свое наследство. С горы были согнаны туземцы, туда были проведены дороги, в том числе канатная, на горе были построены нехитрые домики для рабочих, началось рытье рудников. Это был напряженный момент, ведь если бы его дело обернулось крахом, то Джефферсон пошел бы по миру.       Однако геологи не ошиблись, там действительно был целый кладезь железа. И доходы от его добычи не только покрывали расходы на строительство инфраструктуры компании на горе, но и приносили чистую прибыль.       Затем в горе были обнаружены следовые количества радия. Довольно вовремя, так как тогда была самая настоящая «радиева лихорадка». Радий недавно открыли и использовали его везде: в качестве косметики, краски, добавляли в пищу и даже в лекарства. О том, что он вреден для здоровья, узнали лишь значительно позже, и к тому времени компания Брэгга успела продать весь добытый радий.       Еще в 1909 году, приезжая инспектировать состояние строительства на горе, Брэгг заметил, что на самой ее вершине есть озерцо, в котором никогда не замерзает вода. Джефф тогда заподозрил, что тут есть термальные источники, но подтверждение этой идеи оставил на потом. И вот, в 1922 году, когда, с одной стороны, запас залежей железа уже начал подходить к концу, а радий и вовсе иссяк, но с другой стороны, Брэгг обладал колоссальными средствами, накопленными за десятилетие активной выработки, он позвал на гору ученых, которые подтвердили его догадку.       В краткие сроки были оформлены все нужные документы, которые бы позволили Брэггу самому открыть здесь лечебно-оздоровительое учреждение. Началось строительство санатория «Блэквуд-Пайнс», довольно значительного для такой глубинки, и роскошного отеля для его посетителей.       Была улучшена и облагорожена инфраструктура, канатная дорога стала более приятна глазу, а шахту пришлось закрыть, дабы вид рабочего люда не смущал интеллигентных посетителей. Такая «перепрофилировка» горы кому-то бы не удалась, но Брэгг не сидел сложа руки все это время. Он имел нужные знакомства в правящих кругах провинции, да и всей конфедерации в целом, которые позволяли ему обходиться с горой как с личной собственностью. И даже если бы ему повезло обнаружить нефть в окрестных лесах, то он, договорившись с нужными людьми и заплатив нужные отступные, уже основывал нефтедобывающую компанию и начинал бы ее добывать.       Также связи Брэгга помогли ему «продвинуть» санаторий, который находился у черта на куличках. В результате, тут оздоравливались весьма состоятельные люди и их семьи, для которых труднодоступность горы была лишь в плюс — чем меньше лишних людей узнают, где и как они проводят свое свободное время, тем лучше. Ведь действительно, так называемое общественное мнение иногда настолько придирчиво. Ну что плохого в том, если какой-то министр желает съездить на минеральные воды, даже если эти воды со вкусом бренди?       Так продолжалось до начала сороковых годов. Начало войны, отголоски американской Великой Депрессии, все это ударило и по карманам приличных канадцев. Нет, не так сильно, как по нищете; Брэггу доводилось читать заметки в прессе о том, что не каждый день в Монреале можно мясо достать — лично у него таких проблем не было, как и у людей его круга, однако, даже им приходилось урезать расходы и еще больше бояться «общественного мнения». Подумать только, что будет, если патриоты узнают, что политик, зазывающий их проливать кровь за демократию и свободу, в это же самое время, проливает бурбон на престижном курорте.       В общем, «Блэквуд-Пайнс» перестал приносить прибыль. Пришлось вновь открыть шахты, а шикарный санаторий переделать в благотворительную лечебницу. Заниматься благотворительностью Брэггу было не по душе, у него сердце рвалось при мысли, что по коридорам, где раньше прохаживались лучшие люди страны, теперь будут бродить какие-то прокаженные, вшивые туберкулезники, псориазные неудачники. Однако благотворительность позволяла хоть как-то использовать теперь уже непрофильный актив, в который теперь превратился бывший санаторий. Давала возможность улучшить репутацию, ведь всем нравится человек, который заботится о нуждах обездоленных в такие тяжелые времена. И, как следствие, позволяла снизить налоги на горнодобывающую компанию.       Однако все имеет свойство заканчиваться. В том числе, и рудная жила в горе. Шахты уходили все глубже в поисках нужного пласта, становились все разветвленнее…       Пока шла война, с шахтами проблем не было, хотя объемы добычи полезных ископаемых серьезно снизились. Спустя несколько лет после войны, доход от шахт стал неуклонно падать. И вот теперь перед Брэггом лежал отчет за последний квартал, по которому выходило, что Северо-Западная горнодобывающая компания едва вышла в ноль, что там говорить о прибыли. Нужно было что-то делать, найти выход из данной ситуации, провести какие-то реформы.       Старые Брэгги смотрели на нового из своих рамок так, как умеют смотреть лишь родственники из хороших семейств: осуждающе, если ты слаб, и одобрительно, если ты все еще умеешь сохранять деловую хватку. Джефферсон еще раз затянулся сигарой и стал писать инструкции для управляющего Кастла. Шариковой ручкой было очень удобно писать. Строки ложились ровно, быстро, без помарок. Иногда он останавливался лишь затем, чтобы подобрать формулировку поточнее, заменить одно слово другим, более деловым и рациональным. На его лице при этом не отражалось почти ничего — ни сомнения, ни раздражения, ни, тем паче, жестокости в ее грубом, человеческом виде. Только сосредоточенность человека, который привык решать сложные и морально неоднозначные вопросы.       Закончив, он перечитал написанное и едва заметно кивнул самому себе. Потом аккуратно сложил лист качественной бумаги, вложил в конверт и подписал его тем же красивым, твердым и уверенным почерком. Сургуч лег на клапан густой темной каплей; Джефферсон прижал к нему фамильную печать и подержал чуть дольше, чем требовалось. Когда он убрал конверт в сторону, кабинет вновь стал таким же спокойным, как прежде. Где-то в глубине дома, за несколькими дверями и коврами, часы отбили поздний час.       За окнами стояла ясная ночь, огонь в камине горел ровно, и все располагало к мысли, что мир устроен разумно и как нельзя лучше.