Глава 2. Работа

      Будущим шахтерам представитель Северо-Западной горнодобывающей компании устраивал импровизированную экскурсию по шахтерскому городку, который представлял из себя груду бараков, построенных прямо рядом с шахтой. Сейчас представитель презентовал им магазин компании, в котором шахтеры приобретали все товары, что могли бы им понадобиться для жизни и работы на горе. Сам магазин был незамысловатой деревянной постройкой, состоял из вестибюля с печью и прилавком, а также двух складских комнат, узких и вытянутых, словно высеченных резкими движениями столярного ножа. Он освещался несколькими маленькими запыленными окнами, через которые внутрь помещений неохотно попадал солнечный свет, окрашивая пространство в зелено-янтарный оттенок. Зато через эти окна и не слишком выходило тепло во время холодных зим, столь характерных для дикой местности Альберты. Стены и проходы магазина были загромождены всякими вещами, что полезны в шахтерской профессии: робы, ремни и веревки, клетки для канареек, подвесы, крюки, ломы, лопаты и кирки находились тут, словно на складе. Густой воздух пах пылью, смолой, старым деревом и чем-то металлическим. Некоторые половицы скрипели под тяжестью шагов посетителей и во всем здании царила атмосфера не городского магазина, в котором можно купить мечты и встретить беззаботные витринные улыбки, а скорее старинной ремесленной мастерской, где через упорство и труд изготавливается все, что необходимо для жизни.       — Лампы и каски, рабочая одежда — все это продается в данном магазине. Северо-Западная горнодобывающая компания великодушно предоставит вам на первый месяц нужный запас этого инвентаря, стоимость будет высчитана из вашей первой зарплаты, плата за ваш проезд на транспорте компании также вычитается из вашей зарплаты. Отбойные молотки, кирки и лопаты передаются вам в аренду, как и ваше жилье. За бараки нужно платить двести пятьдесят центов в месяц, плюс электричество, там, где оно доступно, — один доллар в месяц. Дополнительные услуги: использование точильного станка компании — двадцать пять центов в месяц, прачечная — семьдесят пять центов в месяц, столовая — два доллара в месяц.       — Какие еще есть магазины на этой горе? — спросил кто-то из новых шахтеров.       — Других магазинов здесь нет. Все на этой горе принадлежит Северо-Западной горнодобывающей компании.       — А что мешает компании повысить цены на свои товары и услуги? — спросил Джон Винслоу.       — Имя?       — Джон.       — Ничто не мешает, Джон. Но мистер Брэгг, единоличный владелец компании, является филантропом и меценатом. Он известен своими добродетелями и особенно человеколюбием, а потому не станет выжимать из своих рабочих последнюю копейку.       — Ясно, — утвердительно качнув головой, ответил Джон.       — Еще вопросы? — спросил представитель и, убедившись, что больше вопросов нет, продолжил свою речь, — Если больше вопросов нет, то берите свой инвентарь, оставляйте ненужную кладь в ящиках хранения, и пройдемте к шахтам, джентльмены. Там вы будете распределены по бригадам, в которых будете работать.       Ящики хранения находились в бараках и являлись просто деревянными шкафчиками, которые закрывались на ключ. Сами бараки тоже были построены компанией с соблюдением величайшей экономии: тонкие стены, которые защищали больше от ветра, чем от холода, символическая шиферная крыша, железные кровати со старыми матрацами, плохонькая печь, что порою дымила в жилище. Джон быстро снял свой черный пиджак и переоделся в робу, все прочее сложив в шкафчик. На все про все у него было пять минут, потому он схватил выданный инструмент, надел каску и вернулся к группе, что уже собиралась.       Когда пришли к шахтам, новоприбывших распределили по бригадам, и они сразу же отправились работать. Джон был включен в бригаду Уильяма Бейтса, который проводил его к забою:       — Смотри внимательно, запоминай дорогу. Тут легко заблудиться.       Собственно шахта начиналась с ламповой комнаты, словно порт с пристани. Это было невысокое, приземистое помещение, которое будто бы подготавливало каждого к узким шахтным штольням, где зачастую невозможно расправить грудь. Стены здесь были также построены из дерева, побеленного и просмоленного. Помещение было ярко освещено электрическим светом, что горел даже днем и подчеркивал каждую мелочь: от грязи на деревянных половицах, до мелких деталей устройств. В воздухе чувствовался запах керосина, который почему-то показался Джону вкусным. Рядом с входной дверью расположилась железная бочка с песком и лопатой — на всякий случай. Сами же лампы висели аккуратными рядами на металлических штангах, на каждой был выгравирован свой номер. На тех, что уже имели солидный срок службы, виднелось мутное от гари стекло. В глубине помещения стоял верстак с инструментами, рядом — коробки с запчастями, канистры с керосином, а над верстаком висела табличка, призывающая осторожно обращаться с огнем. Здесь же была стойка, где каждому рабочему выдавали керосиновую лампу, что нередко являлась единственным, почти сакральным источником света в мрачных штольнях. Лампы регистрировались в специальных бухгалтерских книгах, чьи слегка потертые серые листы были вдоль и в поперек исписаны мелким почерком ламповщика, уже пожилого человека, что предпочитал общаться кивками и короткими фразами. Таким образом, Джон без лишних слов зарегистрировал за собой случайную лампу.       — Я впервые здесь. Раньше ни разу не работал под землей, — решил признаться своему начальнику Джон.       — Не трепещи, тут все дрыщи, — обыденно пошутил Бейтс и от этой неказистой шутки Джону стало немного легче.       Выйдя из ламповой, рабочие спустились по лестнице и проследовали через просторный коридор к грузовому лифту. Деревянные настилы здесь казались слишком уж грубыми, наспех сколоченными, доски местами перекошены, словно бы в них отражалась усталость всего лифтового механизма. По правую сторону от Джона, проход был загроможден огромными шестернями и прочими запасными металлическими деталями, по левую же, лежали штабелями неиспользованные доски, хозяйственные ящики и льняные мешки, скомканные в беспорядочную груду. Также здесь виднелась массивная дверь некого подсобного помещения. Через ряд небольших окон и фрамуг мрачный коридор пронзали яркие лучи солнечного света, в которых можно было видеть кружащиеся пылинки. Когда все собрались в клети лифта, этого последнего рубежа между поверхностью и таинственными недрами, Бейтс дернул за рычаг и нехитрый, но надежный механизм утянул клеть с пассажирами в шахту. Белый солнечный свет скрылся за потолком, забирая с собой робкую надежду на легкий трудовой день, теперь темное пространство освещал лишь скудный оранжевый свет от горящих ламп.       Спуск занял немного времени, а когда рабочие вышли из лифта, то каждая бригада отправилась своей дорогой. Полутемный шахтный вестибюль освещался лишь одной слабоватой электрической лампой, немой свидетельницей бесчисленных смен, тревог и возвращений, и потому его своды местами невозможно было как следует разглядеть. Свет от керосиновой лампы, которую нес Винслоу, также вырывал лишь обрывки пространства: грубые деревянные балки, изломанные настилы, неровный пол, покрытый влажной грязью и следами шагов, давно смешавшихся и потерявших своих хозяев. Из новеньких в бригаду Бейтса был зачислен лишь Джон. От такого стечения обстоятельств ему становилось не по себе. Всегда неловко браться за новую сложную работу, присутствуют подсознательные сомнения в своих силах, даже если ты пытаешься их отогнать; как отнесутся к его незнанию опытные коллеги, не сочтут ли его самонадеянным? Во всяком случае, Джон был уверен, что ему было бы легче, окажись в бригаде еще один новичок.       Тем временем они с Бейтсом все дальше углублялись в шахту, минув развилку и пройдя по деревянному мостику, натянутому через расщелину в шахте. На этом участке вообще не было никакого стационарного освещения и лишь свет керосиновой лампы освещал им дорогу. Стальные перила и цепи моста, неподвижные и кажущиеся черными, словно следы чьей-то давно забытой работы, навевали тревогу и уныние. Доски моста скрипели под ногами, казалось что вот-вот и они сломаются под тяжестью шагов, и все полетит в темную бездну. Ведь дна расщелины не было видно. Хотя, может это из-за скудного освещения. Тем не менее, шахта поражала своими размерами, шаги и скрип звучали громче обычного, а сам мост казался каким-то таинственным переходом в неизвестность.       — Сколько людей здесь работают? — решил поинтересоваться Джон, не только ради поддержания разговора, но и из-за врожденной любознательности.       — Тридцать пять человек. В том числе ламповщик, сортировщик, два механика и инженер, который теперь почти не посещает шахту. Еще десять лет назад тут работали сотни людей, а теперь лишь остатки былого величия.       — Так значит, Вы долго здесь работаете? — разговор помогал Винслоу отвлечься от собственных тревог и всей этой непривычной обстановки. Кроме того, Бейтс почему-то казался ему хорошим, понятливым человеком.       — Более десяти лет, с 1941 года. Начинал подсобным рабочим, ставил крепления.       — Занятно.       — А сейчас таких рабочих уже больше нет. Забота об обустройстве и ремонте шахты была полностью переложена на плечи шахтеров, — последние слова Уильям произнес с едва заметной досадой.       Винслоу и Бейтс подошли к еще одному лифту и спустились этажом ниже. Там уже было посветлее: свет на пространство, окружающее лифт, проливали небольшие электрические лампочки, питаемые механическим генератором. В этом импровизированном холле стояло несколько столов и машина для учета рабочего времени; в разные стороны от данного помещения расходились проходы и коридоры.       — На этом этаже и работает наша бригада. Отметься, и пройдем в галерею, — Уильям указал на машину по учету времени.       Джон взял пустую карточку со стола, вписал туда свои данные и использовал машину, чтобы проставить время начала работы. Заметив емкости для карточек рабочих, он спросил:       — Карточку тут оставить?       — Да. Только не забудь в конце рабочего дня отметить время.       Джон положил карточку в емкость, и они с Бейтсом отправились в один из коридоров. Поблуждав немного и сделав несколько поворотов, они пришли, наконец, к нужному месту.       — Вот здесь твой забой.       Джон принялся за работу, а Бейтс ушел по своим штейгерским делам. Винслоу рубал и колотил железный пласт киркой, а затем отгребал отколотые куски породы лопатой и нагружал ими массивную вагонетку, стоящую неподалеку. Когда вагонетка, наконец, наполнялась, ее нужно было откатить в приемную и там взять новую, пустую. Первый час работы прошел бодрячком, а затем Джон начал уставать: в руках появилась слабость, в груди кололо, спина ныла. В шахте было довольно влажно, и периодически на него капала с потолка вода, хотя Джон и так промок от собственного пота. Кроме него в этом забое трудилось еще четверо человек, но времени на разговоры не было.       Прошло незнамо сколько времени, и шахтеры устроили наконец перерыв для обеда. Подаставали свертки с пищей и термосы с питьем. У Джона ничего такого не было, и он просто присутствовал. Некий дед обратился к нему:       — А ты чего не ешь?       — А у меня ничего нет.       — Вот, возьми треть моего хлеба. – Дед отломил и протянул Джону ломоть хлеба.       — Спасибо.       — Меня Ионой зовут. Иона Праведный.       — А меня — Джон Винслоу. Праведный — это кличка?       — Нет, это такая фамилия.       Джон хотел бы продолжить дальше разговор, и потому спросил:       — Давно вы уже работаете в шахтах?       — Лет сорок. Из них двадцать на Северо-Западную компанию.       — А откуда вы родом?       — Из Сиэтла. А ты?       — Я из Эдмонтона. Пришлось сюда наняться, работы нигде нет.       — Время сейчас тяжелое, — утвердительно сказал Иона, — даже сюда неохотно людей нанимают. В нашей бригаде вот уже почти год человека не хватало, с тех пор как Лютер простудился.       — Простудился?       — Да. Прошлой зимой. Должно быть, после работы недостаточно хорошо высушился у жаровни. Слег и больше не встал.       Так за разговором шахтеры закончили свой обед и вновь принялись за работу. Джон думал, что краткий отдых немного укрепит его, однако в этот раз усталость накатила гораздо быстрее. Оставшееся время до конца рабочего дня прошло как в аду. И когда, наконец, пришел штейгер и объявил, что пора выметаться на воздух, то Джон был счастлив. Прошло не более семи часов после начала работ, а у него было такое чувство, что он прожил на этой каторге все семь жизней. Он поплелся за всеми, уставший и измотанный, как живой мертвец. Перед последним лифтом наверх была устроена жаровня, где шахтеры отогревались после работы. В красноватом свете ламп, в отблесках огня из жаровни, они были похожи на зловещих бандитов, собравшихся на тайную сходку. Джон очень тщательно отогрелся перед поездкой на лифте; хоть сейчас и стоял сентябрь, но по вечерам было уже холодно, и его не радовала перспектива слечь и не встать.       Шахтеры партиями поднимались на лифте, оставляли лампы и плелись к жилым баракам угрюмой вереницей. И там, в этих своих убогих жилищах, они разжигали печь и грели воду для мытья.       — Дрова тоже закупаются у компании? — спросил Джон своего соседа.       — Нет, слава Богу, компания еще не додумалась объявить лес своей частной собственностью. Так что там можно рубить дрова бесплатно. Но вот уголь приходится у нее покупать.       Когда Джон вымылся дочиста и постирал робу, то уже был вечер. Он повесил робу сушиться поближе к горячей печи. На завтра у него была еще одна, так что эта за сутки должна успеть высохнуть, все равно ее можно было от пота выжимать. Справившись со всей домашней работой, Винслоу не почувствовал облегчение. Вода в жестяном тазу потемнела от шахтной пыли, руки покраснели от щелочного мыла, спина ныла так, словно это ее весь день колотили этими кирками. От усталости ломило тело и кости, хотелось просто упасть на кровать и забыться, не обращая внимания ни на что вокруг. Но Джон подумал, что это было бы неуважительно по отношению к своим новым коллегам, уснуть так и не познакомившись. Но прежде Джон позволил себе как следует рассмотреть барак, в который утром влетел впопыхах, не различая почти ничего, кроме своей койки и шкафчика. Однако, первое впечатление его не подвело. Жилище было тесное, низкое и наскоро сколоченное, будто бы построенное не для нормальной человеческой жизни, а просто собранное из подручного материала на случай непогоды. У одной стены тянулся ряд железных коек, у другой — такой же. Между ними оставался узкий проход, где двое могли разойтись только если один прижмется к кроватям. Половицы потемнели от времени, воды и грязных сапог, местами были гладкие, местами занозистые. В печи негромко потрескивали дрова, и от этого звука в бараке становилось чуть уютнее, хотя домашнего тепла по-прежнему не хватало. На гвоздях у входа висели куртки.       Соседи уже понемногу собирались после мытья. Иона взял свою куртку и, негромко хлопнув дверью, куда-то ушел. Кто-то сидел на своей койке, стянув сапог и внимательно осматривал натертую пятку. Другой, распахнув рубаху на груди, молча протирал лицо полотенцем. Кто-то возился у печки, подбрасывая новые поленья. Никто не суетился. После смены люди двигались медленно, с той экономией сил, которая появляется у человека не от лености, а от привычки не делать ни одного лишнего движения.       — Ты новенький, — сказал темноволосый мужчина лет тридцати пяти, хлопотавший возле печи. Он говорил без нажима, но так, словно давно уже все приметил и сделал свои выводы. — Джон, верно?       — Верно, — ответил Винслоу. — А ты, должно быть, Роджер? — после работы Джон слегка подслушал чужие разговоры и потому угадывать имена не составляло особого труда.       — Угадал.       Голос Роджера был негромкий, суховатый. Он не улыбался, но и неприязни в его тоне не чувствовалось. Просто человек не разбрасывался словами впустую.       На соседней койке лежал на локте другой шахтер — стройный, с живыми глазами и чуть насмешливым выражением лица. Он уже успел переодеться в чистую рубаху и теперь наблюдал за Джоном так, словно увидел перед собой не человека, а интересный случай из жизни.       — А я Марк, — сообщил он. — Раз уж ты с ходу начал угадывать, решил избавить тебя от лишней работы. Хотя, по правде сказать, моя физиономия и без того располагает к известности.       — Это чем же? — спросил Джон, не удержавшись.       — Интеллектом, обаянием и печатью страдания, — невозмутимо ответил Марк.       Роджер коротко хмыкнул, не отрываясь от дела, а с третьей койки донесся тихий смешок. Человек там сидел светловолосый, аккуратный, с кротким усталым лицом. Теперь он бережно расправил на колене рабочую рубаху и зашивал на колене разошедшийся шов такими точными движениями, словно занимался этим уже не первый год.       — Не слушай его, — сказал он Джону. — Марк любит говорить так, будто выступает со сцены. Кстати, я — Фриц.       — А я и выступаю, — заметил Марк, — просто публика у меня неблагодарная.       Джон слабо улыбнулся. За день ему казалось, что он так вымотался, что уже не сможет вечером ни с кем разговаривать, но в этом полутемном бараке, под потрескивание печи, все вдруг стало немного проще. Не легче — именно проще. Он сел на свою койку, осторожно, будто бы боялся, что та развалится под ним, и провел ладонью по жесткому серому одеялу.       — Первый день? — спросил Роджер.       — Он самый.       — Видно, — сказал тот.       — Это действительно так заметно? — спросил Джон подняв глаза.       — По рукам, — отвечал Роджер. — Держишь их так, будто они тебе уже не свои.       Джон взглянул на свои ладони. Руки и правда дрожали от усталости, а на белой коже уже успели вздуться свежие мозоли.       — К этому привыкают? — спросил он.       — Держись, — сказал Роджер.       — Это у него такая форма утешения, — заметил Марк. — Роджер вообще умеет ободрить человека одним предложением так, что тому сразу хочется лечь и умереть без лишней суеты.       Фриц отложил иглу, аккуратно воткнув ее в край матраса, и сказал мягко:       — Первые дни всегда хуже всего. Потом тело как будто понимает, чего от него хотят. Хотя легче от этого работа не становится.       — А ты давно здесь? — спросил Джон.       — Второй год.       — А ты? — Джон перевел взгляд на Марка.       — Достаточно, чтобы разочароваться в человечестве, но не достаточно, чтобы перестать удивляться, — ответил тот. — А если серьезно, то почти три года.       — А я — пятый, — сказал Роджер.       После этого в бараке стало на минуту тихо. Не неловко, а просто по-рабочему тихо. Глухо стукнула дверца шкафчика, когда Фриц закрыл ее, положив обратно жестяную коробочку со швейными принадлежностями. Снаружи кто-то прошел по настилу тяжелыми сапогами. В печи просело полено. Фриц тем временем снял с гвоздя кружку и подошел к печке, где на краю железной плиты стоял закопченный чайник.       — Там еще немного горячей воды осталось, — сказал он. — Если хочешь, могу налить. Просто горячая вода, без роскоши.       — Буду благодарен, — ответил Джон.       Фриц налил воду в кружку и подал ее так бережно, словно это был не кипяток в жестянке, а что-то более ценное. Джон сделал глоток. Вода отдавала железом и дымом, но все равно показалась ему приятной:       — Спасибо.       — Не за что.       Марк поднялся со своей койки, потянулся, поморщился и вдруг сказал:       — Слушай, Джон, только не вздумай завтра с утра геройствовать. Новенькие почему-то очень любят делать вид, будто им все нипочем. А потом к обеду у них такой вид, словно их в забое заново родили.       — Я и сегодня, по-моему, выглядел не лучше, — признал Джон.       — Сегодня тебе это простительно, — ответил Марк. — Сегодня ты был еще свежим человеком. Завтра уже станешь нашим.       — Это у вас так принимают в компанию? — шутливо спросил Джон.       — Нет. В компанию тебя приняли, когда вычли плату за дорогу.       На этот раз Джон усмехнулся.       Снаружи донеслись голоса. Кто-то окликнул Марка по имени и предложил идти в столовую, пока там не разобрали пиво и не остыло все горячее. Марк подошел к двери, открыл ее и крикнул в ответ, что сейчас выйдет. Затем обернулся к остальным:       — Ну что, господа трудоголики, пойдем немного поддержим местную экономику?       — Иду, — как всегда кратко отвечал Роджер, который уже натягивал второй сапог.       — Я тоже, — отвечал Фриц.       Марк посмотрел на Джона:       — Пойдешь ли ты с нами?       Вопрос был задан просто, без нажима, но Джон почувствовал, как внутри у него сразу неприятно сжалось. Он опустил взгляд на кружку в руках:       — Нет. Я пожалуй останусь.       Марк ничего не сказал, только чуть прищурился, будто понял причину быстрее, чем Джону хотелось бы.       — Денег нет? — прямо спросил Роджер.       Джон не любил такие вопросы, особенно от малознакомых людей, но и врать не любил. Да и не видел смысла.       — Пока нет.       Фриц неловко переступил с ноги на ногу, точно хотел что-то предложить, но стеснялся. Марк же, напротив, заговорил легко будто речь шла о сущем пустяке:       — Это дело поправимое. В первый месяц тут все у кого-нибудь одалживают. Не ты первый.       — Вернешь с получки, — добавил Роджер.       — Да не в этом дело, — сказал Джон, — Не хочется в первый же день садиться кому-то на шею.       — На шею ты сядешь, если будешь всю зиму лежать пластом от голода, — отвечал Марк, — а кружка пива и тарелка еды — это еще не преступный заговор против твоей гордости.       — Правда. Тут без взаимовыручки трудно, — Фриц тихо поддержал друзей.       Джон несколько секунд молчал. Предложение было добрым и заманчивым, но принять его сейчас значило сразу же признать свою нужду перед людьми, с которыми он едва познакомился. А после такого дня в нем и без того оставалось слишком мало внутренней опоры.       — Спасибо, — сказал он наконец, — но сегодня я лучше полежу. Сил совсем нет.       Марк посмотрел на него еще мгновение, потом кивнул:       — Как знаешь. Только не умри тут от благородства. Нам и без того людей не хватает.       — Лампу попусту не жги, — сказал Роджер уже у двери, — И робу подвинь ближе к печке, а то к утру не высохнет.       — Спокойной ночи, Джон, — негромко сказал Фриц.       — И вам.       Они вышли. В бараке сразу стало просторнее и тише, хотя на деле ничего не изменилось. Просто вместе с этими тремя ушел живой звук разговора. Джон посидел еще немного, держа в ладонях пустую кружку, потом встал, послушно подвинул робу ближе к теплу, убрал кружку на ящик и лег на койку, не раздеваясь до конца. За тонкой стеной слышался гул городка. Где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся, потом все смолкло. Печь неровно дышала остатками жара. Мокрая одежда медленно сохла у огня. Джон вытянулся на жестком матрасе и подумал, что день был таким длинным, будто в нем уместилось сразу несколько дней. Еще недавно он прощался со своей семьей, а теперь будто попал в другую, не свою жизнь. Но теперь, по крайне мере, у этой жизни появились лица. Не дружба еще, не близость, а просто люди, с которыми завтра опять нужно будет спускаться под землю.       Это было не так уж и мало.       Джон решил последовать второму напутствию Роджера. В бараке не было электричества, и, чтобы не жечь даром лампу, Джон лег спать. Будучи уставшим, он быстро уснул крепким, но неспокойным сном. Ему снилось, что он муравей, который вгрызается в твердую почву; выгрызает, вырывает жвалами огромные комья земли и вытаскивает их наружу, дабы расширять свой муравейник. Но как бы он не старался, как бы не надрывался, муравьиный повелитель был им недоволен.

=

      Через несколько дней после своего первого спуска Джон уже не путался в основных проходах их участка и мог без подсказки дойти от учетной машины до нужной галереи, не сбившись на развилках. Шахта, конечно, не перестала казаться ему мрачной и враждебной, но в ней начала проступать грубая, тяжелая логика. Где капает с потолка — там почва особенно скользкая; где крепи темнее обычного — там древесина отсырела; где чаще сквозит — там где-то рядом старый ход или щель в породе. Он еще не чувствовал себя здесь своим, однако уже начал различать тот подземный порядок, без которого шахта была бы просто каменным лабиринтом.       В то утро бригада работала в боковой галерее второго этажа, где железная жила шла узко, но густо, и потому приходилось рубить особенно старательно, чтобы не терять времени зря. Воздух здесь стоял сырой, с тяжелым запахом ржавчины и мокрого дерева. Своды местами были низкие, и даже Джону, что не отличался высоким ростом, приходилось то и дело поджимать плечи, чтобы не задеть балку или неровный выступ породы. Керосиновые лампы горели неровно, отбрасывая на стены трепещущий рыжеватый свет. В этом свете работающие люди казались старше, суше и угрюмее.       Работа шла своим привычным чередом. Джон рубил пласт киркой, стараясь попадать в одно и то же место, чтобы не тратить силы зря, а рядом с ним Фриц отгребал лопатой отколотую породу в вагонетку. Дальше по забою, почти не оборачиваясь, трудился Роджер. Его движения были точны и однообразны, как у хорошего механизма: удар, шаг, наклон, лопата, короткий передых, снова удар. Марк же работал через два места от него, ему помогал Иона, отгребая породу. В отличие от Роджера, Марк не признавал полной тишины даже под землей.       — Люблю я шахту, — сказал он, выпрямившись и отерев лоб рукавом, — тут все по-честному. Если тебе тяжело, следовательно ты жив. А если тебе уже не тяжело, то скорее всего, скоропостижно скончался.       — Не каркай, — буркнул Роджер, не поднимая головы.       — Это философия труда, — возразил Марк, — это знать нужно. Бесплатно делюсь мудростью.       — Не бывает бесплатных завтраков, — заметил Джон, чуть переводя дух.       Марк покосился на него и усмехнулся:       — Вот это уже разговор. Смотри-ка, Роджер, а наш эдмонтонский джентльмен начинает напоминать рабочего.       — Рано, — коротко ответил тот, — Он еще после смены как старик ходит.       Фриц, сгружая очередную лопату породы, прокомментировал:       — Ничего страшного в этом нет. Все поначалу так ходят.       — И ты? — спросил Джон.       — И я, — ответил Фриц с добродушной улыбкой, — Только я еще две недели не мог привыкнуть к лампе. Все казалось, что света слишком мало и с минуты на минуту она вообще потухнет.       — А сейчас ты к этому привык? — продолжал расспросы Джон.       — Привыкнуть-то привык, но вовсе не полюбил.       На этой безрадостной ноте разговор сам собой заглох. Каждый опять ушел в свой участок работы, в свое дыхание, в счет ударов и в тупую, вязкую усталость, которая под землей начинается не сразу, а подкрадывается исподволь, будто бы сама шахта осторожно кладет тебе руку на плечо и начинает понемногу давить вниз.       Когда вагонетка наполнилась почти доверху, Джон с Фрицем взялись отвезти ее в приемную. Колеса у нее были старые, с неровным ходом, да и рельсы в этом месте шли под небольшим уклоном, так что нужно было не столько толкать, сколько сдерживать тележку, чтобы та не рыскала из стороны в сторону. Джон, налегая как следует, уже успел привыкнуть к этому тяжелому скрипучему сопротивлению железа, как вдруг одно колесо вагонетки резко дернуло, и она, качнувшись, стала на бок.       — Стой! — коротко крикнул Фриц.       Они оба навалились на края вагонетки, удерживая ее от опрокидывания. Несколько кусков руды с глухим стуком вывалились на пол. Роджер оказался рядом почти сразу, будто только и ждал, когда что-нибудь пойдет не так.       — Колесо встало в стык, — сказал он, присев на корточки и быстро ощупав рельс, — Тут щель.       Подошел и Марк, волоча за собой лом.       — Ну вот, — сказал он, — стоило мне только похвалить честность шахты, как она тут же решила жульничать и отобрать у нас вагонетку.       — Лом подай, — сухо попросил Роджер.       — А скажи «пожалуйста», — ломался Марк, но лом протянул сразу же — ситуация не терпит пустой заминки.       Фриц старался подобрать все выпавшие куски железной руды, работая быстро, без лишних слов. Джон присел рядом с Роджером и спросил:       — Что делать?       — Приподнимать будем. Ты сюда упирайся, — Роджер показал ему место, — только надо без рывка. На рывке она точно ляжет. Фриц, придержи с другой стороны.       Роджер втиснул лом под колесо вагонетки, передал Джону и позвал Иону с Марком:       — Не будьте равнодушными наблюдателями, тяните.       — Меня ценят исключительно за грубую силу, это оскорбительно, — ворчал Марк, становясь к борту.       По счету Роджера они навалились разом. Вагонетка тяжело вздрогнула, будто бы нехотя уступая человеческому упрямству. Колесо выскочило из щели, рельс заскрежетал, и тележка встала ровнее.       — Еще, — сказал Роджер.       На этот раз пошло легче. Фриц удержал вагонетку, Джон снова надавил ломом, Роджер толкнул всем весом, а Марк и Иона потянули. И через секунду вагонетка уже стояла на рельсах как следует, только немного перекосившись. Все разом выпрямились и несколько секунд просто дышали.       — Ну вот, — сказал Марк, — еще немного и нас можно было бы записывать не в шахтеры, а в ярмарочные силачи.       — Без лишней болтовни уже довезли бы, — ответил Роджер.       — Такая дорога была бы невыносимо скучна.       Джон отер ладонью пот. Руки дрожали от напряжения, но уже не так беспомощно, как в первый рабочий день.       — Как часто такое бывает? — поинтересовался он.       — Когда рельсы старые — часто, — сказал Роджер.       — А рельсы у компании почти все старые, — дополнил его ответ Марк, — Из нового тут лишь обещание, что дальше будет лучше.       Фриц, поправив съехавшую перчатку, негромко заметил:       — Главное, что не опрокинулась. Тогда пришлось бы грузить заново.       — И слушать как Марк ругает подлую шахту, — пошутил Джон.       Марк глянул на него с видимым одобрением:       — Вот теперь, Джон, ты точно свой. Человек, который начинает шутить после того, как едва не засыпал себя железняком, однозначно из наших краев.       Они все-таки довели вагонетку до приемной и вернулись в забой уже молча. Но теперь это было уже не то молчание, что бывает между чужими людьми. После совместного усилия, после короткой заминки, где каждый без лишних разговоров сделал именно то, что требовалось, между ними как будто появилось нечто вроде молчаливого соглашения. Оно было словно признание: этот человек не бросит лом, не отскочит в сторону раньше времени и не будет метаться без пользы, если что-нибудь пойдет вкривь.

=

      Спустя еще неделю Джон уже работал ровнее, хотя по вечерам по-прежнему чувствовал, как у него гудят руки и налиты тяжестью плечи. Снаружи заметно похолодало, и сырость в шахте стала восприниматься острее: если раньше от влаги просто липла одежда, то теперь казалось, будто бы ты покрылся холодным потом, да так, что холодок пробирается под самую кожу. По утрам, когда бригада собиралась и спускалась вниз, от людей шел пар, а внизу шахта их встречала все той же незначительно плюсовой температурой, будто бы это подземелье вообще не признавало смен времен года.       В тот день Уильям Бейтс привел их не в обычный забой, а в дальний участок боковой галереи, где требовалось сменить отсыревшую крепь и расчистить проход. Работа считалась не самой желанной — железа с нее не получишь, а сил уходит не меньше, чем на выработку. Но без нее шахта быстро напомнила бы, кто здесь главный.       — Сегодня без геройства, — сказал Бейтс, осматривая потемневшие балки. — Сначала освободим участок, потом поставим подпорки. Тут сверху подмыло, не нравится мне это место.       — Мне, если честно, тут вообще редко что нравится, — заметил Марк.       — Тогда считай, что у тебя постоянство во вкусах, — ответил Бейтс.       Старую крепь начали разбирать осторожно, по частям. Роджер и Джон вытаскивали из размокшей земли отвалившиеся доски и кривые подпорки, Фриц подносил новые балки, а Марк с Бейтсом примеряли, где именно ставить свежие стойки. Работа эта не была такой оглушительной, как рубка пласта, зато выматывала по-своему: нужно было все время думать, смотреть наверх, чувствовать руками, где древесина еще держит, а где уже гниль и одна видимость. В одном месте проход настолько сузился, что работать приходилось почти согнувшись. Джон, вытягивая старую поперечину, почувствовал, как сверху ему на шею посыпалась мелкая мокрая крошка.       — Тут сыплет, — сказал он.       Бейтс сразу обернулся:       — Не трогай дальше. Роджер, лампу сюда.       Роджер подошел, поднял лампу повыше. В дрожащем свете было видно, что над балкой порода и вправду пошла мелкой сеткой трещин.       — Поставим временную, — сказал Уильям. — Фриц, короткую стойку. Марк, клинья.       Все задвигались без лишней суеты. Фриц тут же принес нужный брус, прижимая его к груди обеими руками. Марк, уже стоя рядом, подал клинья и молоток.       — Хорошо быть незаменимым специалистом, — сказал он. — Без меня, как видите, даже дерево в землю не вгоняется.       — Вгоняется, просто тише, — буркнул Роджер.       — Тише — не значит лучше.       Джон тем временем вместе с Бейтсом поднимал временную стойку. Брус был сырой, тяжелый, ладони скользили по шершавому дереву. Бейтс придерживал верх, прищурившись и как будто на слух определяя, где стойка ляжет правильно.       — Выше, — сказал он. — Еще чуть-чуть. Вот так. Держи.       Джон уперся плечом, чувствуя, как древесина давит на руки. Подошел Марк и с неожиданной для своего худощавого вида силой вогнал клинья под основание. Дерево глухо застонало и стало на место.       — Теперь можно старую вынимать, — сказал Бейтс.       Фриц уже подал новую поперечину. Он вообще в такой работе был особенно хорош: не задавал лишних вопросов, не мельтешил, но всегда оказывался рядом с нужной вещью в нужный момент. Когда опасное место укрепили, все четверо на минуту выпрямились, разминая спины.       — У тебя дома что было? — неожиданно спросил Марк у Фрица, беря передышку. — Ну, до Канады. Ты ведь не с киркой родился.       Фриц провел тыльной стороной руки по лбу, оставив на коже темную полосу пыли.       — Отец был плотником, — наконец сказал он. — И меня учил немного. Потому я с деревом лучше, чем с железом.       — То-то я смотрю, ты на эти стойки глядишь как на родню, — пошутил Марк.       Фриц улыбнулся, чуть смущенно:       — Дерево понятнее. Оно, если плохое, это сразу чувствуется.       — А человек? — спросил Джон, сам не зная зачем.       Фриц на секунду задумался:       — С человеком труднее.       — Вот тут ты, брат, попал в самую точку, — сказал Марк. — Человека снаружи полируют, а внутри у него может быть труха похуже этой балки.       Роджер, который все это время прислушивался к чему-то в глубине прохода, бросил через плечо:       — Особенно у разговорчивых.       — Это зависть к моему внутреннему богатству, — спокойно заключил Марк.       Джон, опершись рукой о стену, спросил у Роджера:       — А ты до шахты где был?       — В лесу, — ответил тот.       — В каком смысле?       — В прямом. На лесозаготовках.       — И что лучше?       Роджер посмотрел на мокрые балки, на тесный проход, на тяжелый воздух, в котором плавал свет лампы и ответил:       — Смотря чем мерить. В лесу дерево падает сверху, здесь — камень. А устаешь одинаково.       Бейтс усмехнулся и кивнул на неубранные доски:       — Наговорились и хватит. Давайте дальше, пока этот участок совсем не поплыл.       Они опять взялись за дело. Теперь нужно было расчистить пол, уложить новые подкладки под стойки и оттащить старую сгнившую древесину к выходу. Работа шла уже слаженнее. Джон заметил, что начал подстраиваться под других не только в разговоре, но и в самом труде: где Роджер предпочтет тянуть, а не толкать; в какой момент Фриц подаст инструмент, еще прежде чем его попросят; когда Марк шутит просто так, а когда шуткой прикрывает раздражение или усталость. В шахте характер человека открывался быстрее, чем наверху. Может быть, потому, что под землей у всех рано или поздно кончались лишние силы на притворство.       К обеду участок был укреплен. Новые стойки стояли ровно, свежая древесина резко пахла смолой и жизнью, как будто в этом затхлом проходе на минуту открылось что-то надземное — лесопилка, сарай, прохладный осенний двор. Даже дышалось легче.       Марк оглядел сделанную работу и сказал:       — Ну вот. Если эта дрянь теперь рухнет, я оскорблюсь уже лично.       — Не рухнет, — уверенно ответил Фриц.       — Почему ты так уверен?       — Потому что мы сделали как надо.       Марк молча кивнул, признавая эту оценку.       Джон посмотрел на свежие балки, на мокрый темный пол, на команду — усталых, перепачканных, неразговорчивых, — и вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует той прежней отчужденности. Шахта была все еще мрачна, работа все еще была каторжной, но день за днем в этой темноте и сырости складывалось что-то вроде товарищества. Не из красивых слов, не из витиеватых метафор, а из того, что один вовремя подставляет плечо, другой без напоминания приносит брус, третий первым замечает слабое место в крепи, а четвертый умеет сказать что-нибудь забавное ровно в ту минуту, когда всем особенно нужно не ожесточиться.

=

      Так прошел целый месяц. Ежедневно Джон просыпался засветло, собирался на работу, завтракал, а потом шагал в шахту. Весь день вкалывал, а вечером мылся, ужинал и ложился спать. День за днем он привыкал к новой профессии, и все меньше уставал. Ко всему можно привыкнуть, даже к плохому, и в октябре Винслоу уже не умирал в забое; хотя у него бы язык не повернулся назвать свой труд легким. Скорее он просто научился не считать часы до конца каждой смены, когда усердная работа становилась синонимом словосочетания непрерывный кошмар, в котором каждая минута тянулась как отдельное наказание. Тело привыкло. Мышцы больше не крутило, спина стала терпеливее, а дыхание — ровнее. Даже шахтная темнота уже не действовала на него так, как в первый день. Она оставалась мрачной, давящей, но теперь была просто частью труда, а не чем-то совершенно чуждым. И все же одно ожидание жило в нем весь этот месяц особенно упорно — первая получка.       О зарплате, по правде говоря, думали все. Не всегда говорили вслух, но думали. В столовой, за куревом у барака, во время коротких перекуров после смены. Кто-то прикидывал, сколько отложит. Кто-то уже заранее знал, что почти все спустит обратно в компанию. Кто-то надеялся выкроить на выпивку, сапоги или теплую куртку. Джон же снова и снова считал в уме, сколько примерно у него должно выйти, и всякий раз приходил к одному и тому же выводу — немного, но все-таки достаточно, чтобы хотя бы часть денег отправить домой. Не Бог весть что, но уже не пустые обещания в письмах.       В тот вечер расчет выдавали в маленькой конторке при складе, где обычно сидел клерк компании и вел бухгалтерский учет. После работы у двери собралась живая очередь. Шахтеры стояли молча, усталые, в поношенных куртках с сырыми воротниками, с лицами, на которых усталость смешалась со сдержанным ожиданием. Никто не шумел. В таких делах люди предпочитали сначала увидеть деньги, а уже потом выражать чувства.       Внутри конторки было тесно, чисто и сухо. Если бы не наличие шахтеров, то можно было смело назвать это помещение полноценным офисом. За дубовым столом сидел служащий компании — худощавый человек в жилете, с ученым и немного горделивым лицом, украшенным элегантными очками с изумрудного цвета оправой, аккуратно причесанными волосами и таким видом, будто чужая работа существовала для него исключительно в виде цифр. Перед ним лежала раскрытая бухгалтерская книга, стопка ведомостей и несколько конвертов с деньгами.       Шахтеров называли по полному имени: Роджер Гилберт, Марк Мур, Фриц Нордвальд. Когда подошла очередь Джона, тот вошел, снял кепку и остановился у стола. Служащий поднял на него глаза, сверился с бумагами и спросил:       — Джон Винслоу?       — Да.       Тот взял один из листов, пробежал его глазами и заговорил ровным, бесцветным тоном, словно зачитывал не расчет живому человеку, а перечень деталей к какому-нибудь механизму:       — Один месяц работы. Удержание за проезд на транспорте компании. Удержание за аренду жилья. Удержание за пользование прачечной. Удержание за столовую. Удержание за выданную рабочую одежду, каску и лампу. Также за вами числится дополнительный долг по внутреннему счету магазина компании.       — Какой еще долг? — спросил Джон, хотя уже смутно догадывался.       Служащий подвинул к нему ведомость и ткнул аккуратным пальцем в строчки:       — Хлеб, табак, мыло, два раза консервы, один раз кофе, одна пара носков шерстяных. У нас все честно.       Джон смотрел на бумагу, где его нужда была разложена по пунктам таким аккуратным круглым почерком, будто в этом было что-то естественное и почти благопристойное. Да, он действительно брал все это. Брал понемногу, не из прихоти — потому что без мыла нельзя, без хлеба трудно, без теплых носков к утру ноги деревенеют. Но теперь, сведенное в одну колонку цифр, это выглядело почти постыдно. Словно он не работал месяц под землей, а просто исправно учился влазить в долги.       — Это все? — спросил Джон.       — Для компании — все, — ответил служащий. — Остальное, насколько мне известно, уже ваши личные расчеты с товарищами.       Эти слова почему-то задели Джона особенно сильно. Сказаны они были без насмешки, но с тем холодным безразличием, которое еще хуже насмешки. Словно и долги перед коллегами, и его домашние заботы, и его надежда переслать что-то матери — все это не имело никакого отношения к реальной жизни, отраженной в бухгалтерской книге.       Служащий отсчитал деньги, вложил их в конверт и протянул через стол:       — Получите. Любой труд должен быть оплачен.       Джон взял конверт, отошел к стене и пересчитал деньги сам. Пересчитал один раз, потом второй. Ошибки не было. На руках осталось так мало, что сначала он даже не испытал злости — только тупое, тяжелое недоумение. Месяц. Целый месяц под землей. Месяц ранних подъемов, пота, шахтной воды за воротником, ломоты в спине, стертых ладоней, пыли в горле и этого бесконечного, унизительного утомления, от которого по вечерам не хочется ни есть, ни думать, а только лечь. И все это — ради нескольких бумажек и горсти мелочи, которых едва хватит на то, чтобы закрыть частные долги и прожить до следующей выплаты.       Он вышел из конторки, и холодный воздух сразу ударил ему в лицо. Уже темнело. Розовое зарево над горизонтом сменилось закатным багрянцем, между бараками тянуло дымом, над крышами полз сизый вечер, где-то хлопнула дверь, на крыльце соседнего домика кто-то кашлял. Обычный вечер на горе. От этого было особенно горько: мир вокруг оставался прежним, будто ничего не случилось, а ведь для Джона только что с треском рухнула одна из немногих опор, на которых он держался весь этот месяц.       У стены склада стояли Марк и Роджер. Фриц чуть поодаль разговаривал с кем-то из соседней бригады, а Иона все еще был в помещении — ждал своей очереди. Вид у всех был такой, что сразу стало ясно — чудес не произошло ни у кого.       — Ну что? — спросил Марк, когда Джон подошел ближе.       Джон раскрыл ладонь с деньгами, не говоря ни слова. Марк посмотрел и тихо присвистнул:       — О да. Вот она, щедрость Северо-Западной компании. Не перепутай с благотворительностью.       Роджер скользнул взглядом по сумме и мрачно кивнул:       — Нормально. В первый месяц могло быть и хуже.       — У меня такое было лишь после второй получки, — сказал подошедший Фриц. — Только я еще тогда сапоги в долг брал.       Джон убрал деньги в карман, как будто ему было стыдно держать их на виду.       — Я весь месяц думал, что хоть что-то сумею отправить домой.       Никто не стал утешать его громкими словами. И в этом было больше уважения, чем в пустых заверениях.       Марк прислонился плечом к стене и сказал:       — Тут все устроено очень ловко. Ты вроде бы получаешь жалованье, а на деле сначала платишь за право работать, потом за право жить, потом за право не ходить босяком и не умереть с голоду. И когда тебе наконец выдают остаток, ты еще должен быть благодарен, что не остался должен компании больше, чем был утром.       — Тише, — коротко бросил Роджер, оглянувшись на дверь конторки.       — Так это и не секрет, — без раздражения ответил Марк.       — Все не так плохо, в следующем месяце будет легче. Теперь у тебя уже нет расходов на первое снаряжение. И занимать у нас не придется так часто, — Фриц попробовал подбодрить Джона.       — У вас, — повторил Джон, глухо усмехнувшись. — А что же мне отсылать в Эдмонтон?       Винслоу сказал это негромко, но с такой отчетливой горечью, что никто не нашелся с ответом.       Некоторое время все стояли молча. Вечерний ветер гонял по земле сухую пыль и мелкий сор, кто-то неподалеку колол дрова, и каждый удар топора звучал ясно и отрывисто. От бывшего санатория тянуло запахом ужина. Жизнь на горе шла своим чередом, крепко и безжалостно, будто и не замечая человеческого разочарования.       Наконец Роджер первым нарушил молчание:       — Сколько должен?       — Тебе — доллар двадцать, Марку — восемьдесят центов. Фрицу — шестьдесят.       — Отдашь потом, — резюмировал Роджер.       — Да, — с энтузиазмом поддержал его Фриц. — Не спеши.       Марк махнул рукой:       — Я вообще предпочел бы получить обратно не деньги, а справедливость, но раз ее в конверты не кладут, сойдет и позже.       Джон посмотрел на них и почувствовал странное, почти злое облегчение. Не от суммы, не от положения — оно было скверным, как и минуту назад. Но хотя бы от того, что рядом стояли люди, которым не нужно было объяснять весь позор этой арифметики. Они и так ее знали наизусть.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — ответил Роджер.       — Есть за что, — возразил Марк. — Просто благодарить здесь принято молча, чтобы не ввели плату за сочувствие.       Джон усмехнулся от чистого сердца, хоть и устало. Вскоре подошел Иона и они все вместе пошли к баракам — не спеша, сутулясь от вечернего холода, с руками в карманах и с той особой походкой, какая бывает у людей, слишком хорошо знающих цену своему труду и слишком плохо — его оплату.       Позже, уже сидя на койке при свете керосиновой лампы, Джон еще раз пересчитал деньги. Сумма не изменилась. Он положил их обратно в конверт, затем достал из кармана письмо матери, которое начал писать еще вчера, и долго смотрел на пустое место внизу страницы, где хотел было указать сумму перевода. Теперь вписывать было нечего.       Он отложил письмо, лег на спину и уставился в темный потолок барака. В печи догорали дрова. Рядом кто-то негромко кашлянул во сне. Джон думал о том, что шахта, пожалуй, отнимает у человека не только силы. Она отнимает еще и простую, детскую веру в то, что упорный труд сам по себе обязательно должен что-то исправить. Оказывается, можно вкалывать весь месяц до изнеможения и в итоге лишь глубже увязнуть в той же самой бедности, только теперь уже под землей, без всякого досуга, в долгах и с ободранными руками.       С этой мыслью он и задул лампу.

=

      Воскресное утро не горе Мадахи не имело ничего общего с настоящим отдыхом. В такие дни не нужно было спускаться в шахту, и от одного этого факта воздух как будто становился легче, но вместо подземного труда человека поджидал труд надземный, не менее сложный и необходимый. Осень к началу октября уже вполне обжилась в этих местах: ночи стояли холодные, земля по утрам была твердой, а от дыхания шел пар. Если не запастись дровами как следует, то барак быстро превращался в ледяную коробку, где не только спать, но и просто сидеть без ругани было невозможно.       Джон проснулся позже обычного, когда небо за маленьким оконцем уже посерело и в бараке обозначились очертания коек, печи и развешанной на веревке одежды. Это позднее пробуждение само по себе казалось почти роскошью. Несколько секунд он лежал, не двигаясь, слушая, как утро вступает в свои права и как кто-то снаружи медленно, с ленцой колет полено. В будний день к этому часу он уже был бы на ногах, одевался бы в полутьме, торопливо жевал что-нибудь перед сменой и думал о том, сколько часов труда еще впереди. Сегодня же время как будто позволило себе чуть ослабить вожжи.       Но ненадолго.       — Поднимайся, — сказал Роджер, уже натягивая куртку. — Пока дойдем до леса, пока нарубим, пока приволочем — и день кончится.       — А я-то надеялся, что сегодня мы будем лежать на кроватях и ядовито обсуждать литературу, кинематограф и весь мир, — сонно проговорил Марк, не открывая глаза.       — Зато ты сможешь обсудить остроту топора, — ответил Роджер.       — Тьфу. Мне он и в подметки не годится.       Марк сел на своей постели, провел ладонями по лицу и добавил:       — Вот за что я люблю местную жизнь, так это за бережное отношение к человеческой мечте.       Фриц, уже умытый и аккуратно одетый, складывал в холщовый мешок хлеб, нож и маленькую жестянку с солью.       — Я взял нам немного еды, — сказал он. — Неизвестно, сколько пробудем в лесу.       — Вот видишь, — заметил Марк Джону, кивнув на Фрица, — у нас тут есть один человек, благодаря которому мы не одичаем окончательно.       — А остальные? — спросил Джон, тоже поднимаясь с койки.       — Остальные — наглядное подтверждение, что цивилизация вещь хрупкая, — ответил Марк.       Джон огляделся и заметил, что кроме Роджера и Фрица к лесозаготовке был готов и третий человек — Иона. На нем была слегка поношенная куртка, подпоясанная ремнем, и потертая шапка, надвинутая на самые брови. В руках он держал небольшой топор с темной отполированной ладонью рукоятью, украшенной на конце солнечной розеткой. Держался он спокойно и непринужденно.       — Ох, Иона, а я думал ты не пойдешь, — обратился Джон к нему, вспомнив что у старика совсем недавно были проблемы со здоровьем. Ему даже в лечебницу обратиться пришлось. — Может, лучше передохнешь? В законный выходной-то...       — Дрова сами себя не нарубят, — бодрясь ответил Иона.       — Золотые слова, — заметил Марк, — их бы на вывеску компании.       — Не надо. Иначе догадаются, что можно счета за это выставлять, — сухо сказал Роджер.       Когда они вышли наружу, утро оказалось холоднее, чем ощущалось из барака. Воздух был чистый, жесткий, отдающий морозной свежестью и приближающейся зимой. Над поселком медленно поднималось рассветное солнце, возле стен бараков темнели штабеля старых дров, а по настилам, что заменяли здесь тротуар, уже ходили другие люди, озабоченные воскресными хлопотами: кто-то в магазин за покупками, кто-то к соседям за жизненно важными беседами, а кто-то в лес с топорами, веревками и пилами.       Они пошли в лес впятером. Тропа сначала шла мимо крайних бараков, потом ныряла между елями и соснами, где сразу становилось тише и темнее. Под ногами похрустывала старая хвоя, местами трава белела инеем, а среди кустарников уже виднелись поваленные стволы и приготовленные кем-то к рубке сухие деревья. Лес вокруг был величественный и равнодушный — такой, что в городе его бы назвали красивым, но здесь он прежде всего означал топливо, доски, холод, работу и расстояние. Некоторое время шли молча. Джон заметил, что даже в выходной люди двигались так, будто экономили силы на день вперед. Шаг не ленивый, но и не слишком быстрый, плечи чуть поданы вперед, руки прячутся в карманы до тех пор, пока не придет время снова браться за дело.       Первым заговорил Марк:       — Вот скажите мне, господа, почему выходной всегда требует от человека больше благоразумия, чем рабочий день? В шахте хотя бы заранее ясно, за что мучаешься. А здесь будто бы свободен, а все равно идешь рубить лес.       — Потому что без дров ночью не уснет даже философский парень, — ответил Роджер.       — Это грубый, но убедительный довод.       Фриц, шагавший рядом с Джоном, продолжил разговор:       — У нас дома в Ганновере тоже заготавливали дрова к зиме всей семьей. Только там это было... иначе.       — Как?       — Без спешки. С радостью, с ощущением что проводишь время с семьей и делаешь запас для своего дома. А здесь все как будто временно, даже если и живешь уже давно.       — Потому что и дома тут не твои, — сказал Роджер.       — А лес, стало быть, наш, общий? — поднял бровь Марк.       — За кубы же не платишь.       — И то верно. А на счет радости не волнуйтесь — я стараюсь на соточку. Просто вы — неистребимые пессимисты.       Иона, все это время молча шагавший чуть впереди, проговорил, не оборачиваясь:       — Если человек слишком долго живет на чужом, он перестает различать, где у него работа, а где жизнь.       После этих слов наступила короткая тишина. Все обдумывали смысл сказанного. У старика было странное свойство говорить редко, но так, что после его слов не очень-то хотелось отвечать шуткой.       Место для вырубки выбрал Роджер, как самый опытный в этом деле. Невдалеке от тропы лежало несколько сухих, уже подломленных ветрами стволов, а чуть дальше стояла ель с мертвым серым верхом — из тех, что все равно долго не протянут.       — Здесь, — сказал он. — И волочь не очень далеко.       Они быстро разделились без особых обсуждений. Роджер и Марк взялись за двуручную пилу, Фриц с Джоном стали очищать от сучьев один из поваленных стволов, а Иона, не суетясь, начал аккуратно обрубать мелкие ветки с другого дерева, будто бы знал наперед, сколько именно движений ему понадобится и на что не стоит тратить ни одного лишнего.       Пила у Марка и Роджера пошла не сразу. Марк тянул с заметным усердием, будто бы старался побыстрее закончить ненавистную работу, но при этом, как всегда, умудрялся разговаривать.       — Нет, Роджер, ты все-таки неблагодарный человек, — говорил он, наваливаясь на рукоять. — Я с самого утра делю с тобой тяжелый физический труд, а ты даже ни разу меня не похвалил. Вот хотя бы выносливость.       — Пилу тяни ровно, — отвечал Роджер, — это тебе будет похвалой.       — Вот так всегда. Всю жизнь меня недооценивают представители практического склада ума. Черствые утилитаристы.       Пила, наконец, вошла в древесину глубже. От ствола пошел резкий запах смолы и сырого дерева. Опилки сыпались вниз золотистой пылью.       Неподалеку Джон вместе с Фрицем работали топорами. Джон еще не очень ловко рассчитывал силу удара, и потому иногда лезвие застревало в сучке так, что приходилось дергать обеими руками. Фриц же действовал спокойно и почти безошибочно. Он не рубил широко, размашисто, а будто разговаривал с деревом точными выверенными ударами.       — У тебя хорошо выходит, — сказал Джон, переводя дух.       — Отец научил во время семейных вылазок, — отвечал Фриц, — он мне всегда говорил: нет смысла сердится на дерево. Надо просто понимать, как оно растет и где у него слабое место.       — Зато на людей сердиться можно. Ведь они куда сучковатее, — прокомментировал Марк, не прекращая тянуть пилу.       — Это ты сейчас про кого? — удивился Фриц.       — Про человечество в целом. Так безопаснее.       Иона тем временем уже обрубил свою часть ветвей и подошел к ним. Некоторое время он молча смотрел, как Джон возится с неподатливым сучком, затем протянул руку:       — Дай-ка.       Джон передал ему топор. Старик примерился, сделал два коротких удара с другой стороны и сучок отошел сразу, будто ждал именно такой руки.       — Не бей с плеча, — сказал Иона, возвращая топор. — Тут не сила нужна, а чтобы лезвие вошло как следует. Дерево ведь тоже упрямое. Если видит, что ты горячишься, сразу начинает спорить.       — Хорошо же умеешь с деревом разговаривать.       — Да, как и с людьми, — ответил Иона. Этот ответ вызвал тихий смешок даже у Роджера.       Работа тянулась медленно, размеренно. Солнце поднялось чуть выше, но теплее почти не стало. Время от времени кто-нибудь распрямлял спину, дышал на руки, смотрел на голубое небо сквозь вершины елей. Джон чувствовал, как после шахтного труда лесная работа дается вроде бы легче, но эта легкость обманчива. Здесь тоже быстро наливались тяжестью плечи, ладони горели от рукояти, а поясница начинала ныть от бесконечных наклонов.       Когда первый ствол, подпиленный Марком и Роджером, наконец с треском лег на землю, все невольно обернулись на звук. Падение дерева в лесу всегда казалось чем-то значительным, даже если речь шла всего лишь о сухой ели, обреченной и без человеческой помощи. Ствол ударился о землю глухо, с коротким эхом, и на секунду в воздухе резко запахло смолой и свежим срезом.       — Ну вот, — сказал Марк, тяжело дыша, — еще один великан не смог расправить плечи.       — Тогда обруби ему ветки, чтобы добить, — поддержал шутку Джон.       Около полудня сделали короткий привал. Уселись прямо на поваленный ствол, на плащи и старые мешки. Фриц достал хлеб, нож и соль. У Джона нашлась маленькая банка дешевых консервов, у Марка — луковица, Роджер же взял с собой завернутый в бумагу кусок копченого мяса. Иона принес флягу с чем-то горячим — оказалось, с крепким, чуть горьковатым чаем. Ели не торопясь. В лесу, вдали от бараков и шахтных построек, даже простая пища воспринималась иначе — вкуснее и как будто бы честнее. Хлеб был свежим, консервация казалась изысканной, чай — оптимальной температуры, а копченое мясо — пищей богов. Все это после утренней работы казалось как нельзя кстати, приносило не только насыщение, но и удовольствие.       Марк, жуя ломоть хлеба с мясом, оглядел товарищей и сказал:       — Вот ведь что интересно. Если бы кто-нибудь из города увидел нас сейчас со стороны, то, пожалуй, решил бы, что мы проводим выходной на природе.       — По сути так и есть, — ответил Джон.       — Увы, горожане на природе просто отдыхают. А мы еще и обустраиваем себе право не замерзнуть.       — В этом и есть разница между бедным человеком и богатым, — сказал Иона, грея ладони о кружку, — один запасает дрова, а другой — впечатления.       — Красиво сказано, — заметил Джон.       — Старик умеет, — кивнул Марк, — иногда скажет что-нибудь такое, и сразу хочется записать, чтобы потом использовать как тост или великий афоризм.       Фриц сидел, задумчиво глядя в сторону бывшего санатория, который отсюда едва угадывался между деревьями: светлое пятно стен среди темной хвои. Величественно здание притаилось на склоне, как старый зверь. Оно будто ждало. Терпеливо, безмолвно, с той неподвижностью, какая бывает у опытных охотников.       — Там ведь раньше лечились богатые и успешные люди? — спросил он.       — Лечились, — сказал Иона. — Пока бедные не стали полезнее внизу, чем наверху.       — А чего теперь богатые там не лечатся? — спросил Джон.       — Они умеют исчезать из мест, которые перестают быть красивыми, — ответил старик, чуть усмехнувшись, но без веселья.       — Очень разумная привычка, — сказал Марк, — нам бы такую.       Фриц, однако, не отводил взгляда от задания. Ему, похоже, было не столько интересно, сколько не по себе от этой белой громадины посреди леса. Санаторий стоял далеко, но даже отсюда казался не совсем уместным, хоть и не выглядел заброшенным. Словно человек, который молчит за столом, хотя все остальные оживленно беседуют, и оттого его присутствие чувствуется особенно сильно.       — А про санаторий ведь много всякого рассказывают, — осторожно начал Фриц.       — Да? — искренне удивился Джон. Ему не доводилось слышать никаких историй про эту величественную постройку и было очень интересно услышать.       — Вчера в столовой я слышал, как двое из соседнего барака говорили, будто там есть закрытая лестница. И будто ночью по ней кто-то ходит, — отвечал Фриц, все еще не отрывая взгляда от здания.       — В каждом подобном здании есть пожарные лестницы и черные ходы. Если они закрыты, значит, хозяин не хочет, чтобы по ним шастали зеваки, — сухо заметил Роджер, отламывая себе кусок хлеба.       — Вот за что я обожаю Роджера, — с наигранным восхищением сказал Марк, — рядом с ним любая интрига быстро будет загублена на корню!       Иона даже не улыбнулся. Он повернул кружку в руках, будто грел ладони не о чай, а о саму мысль, которую обдумывал — рассказывать или нет?       — Таинственная лестница там и правда есть, — сказал он наконец. Все посмотрели на него. Даже Роджер заинтересовался, хоть и сделал вид, будто просто выбирает, куда положить остаток мяса.       — О, — сказал Марк, предвкушая занимательный рассказ, — вот это другое дело!       — Только не надо потом говорить, что это я вам сказки на ночь рассказываю, — предупредил Иона. — Я сам не видел. Мне рассказывали. А кто мне рассказывал — тому тоже рассказывали. Так и живут подобные истории. Переходя от человека к человеку, как простуда в бараке.       — Значит одна из разновидностей правды, — резюмировал Марк, — слухи.       — Иногда такая правда держится дольше, чем бумага в конторе, — сказал Иона, глянув на него спокойно.       — Ладно-ладно, молчу, — ответил Марк, поднимая обе руки в знак поражения.       Старик сделал маленький глоток чая и начал говорить негромко, без особой театральности. От этого становилось только страшнее. Если бы он понизил голос до шепота, стал бы округлять глаза и расставлять паузы, все можно было бы принять за простую байку. Но Иона говорил так, как говорят о старой аварии, о сводках с фронта или же о том человеке, что вышел из дома и больше не вернулся.       — Это было еще в те времена, когда «Блэквуд-Пайнс» был настоящим санаторием. Не столовой для таких, как мы, а местом для тех, у кого хватало денег лечить скуку горным воздухом. Говорят, приезжали сюда люди важные. Такие, что по именам их не называли, только по должности или по фамилии, и то шепотом. Министры, банкиры, владельцы заводов, их жены, какие-то дамы с болезненными нервами, молодые господа, которым доктора предписывали покой, хотя по ним было видно, что от покоя они и заболели.       — А я вот не чувствую, что от покоя мог бы заболеть, — вставил Марк. — Давайте пари: неделя в хорошей комнате. Проверим.       Роджер пихнул его локтем, чтобы не перебивал, а Иона продолжил:       — Самым красивым местом там была купальня.Не простая ванная, а целый зал с лечебной водой. Пол — мраморная плитка, стены с рельефной росписью, окна высокие, а по краям большие кадки с деревцами. Не с местными соснами и не с елями, а с привезенными, декоративными. И одно такое дерево было ивой.       — Зачем? — удивился Джон.       — Богатый человек, если захочет, то и тигра на цепь посадит, — ответил Иона. — А не приживется, купит другого. Доктор санатория якобы уверял, что ива успокаивает больные нервы. Дамы любили возле нее сидеть. Кто-то привязывал к веткам ленточки, кто-то просил отломить кусочек на память. А один местный житель, который работал тогда уборщиком, сказал, что такие деревья нельзя держать в доме, куда люди приходят выздоравливать.       — Почему? — тихо спросил Фриц.       — Потому что, по его словам, ива не забирает болезнь. Она ее запоминает.       Воцарилось молчание. На этот раз Марк не пошутил сразу. Только где-то высоко в ветвях прошел ветер, и несколько сухих иголок посыпались вниз, тихо, почти неслышно.       — Красиво, — сказал Марк чуть позже. — Неприятно, но красиво.       — Так вот, — наконец продолжил Иона, — была там одна девушка. Не пациентка даже, а то ли дочь кого-то важного, то ли племянница. Вроде бы приехала с матерью на воды, но лечиться ей было не от чего. Молодая, веселая, слишком живая, чтобы быть больной. Звали ее, кажется, Элеонор. А может, Элен. В таких историях имена всегда первыми начинают врать.       — Хорошее замечание, — сказал Джон.       — Она любила ходить по санаторию ночью, — продолжал Иона. — Не потому, что была лунатиком. Просто ей нравилось, что ночью богатое здание, в котором всегда было полно людей, становилось почти пустым. Днем там все улыбались, чинно сидели на верандах, пили воду, хвалили горный воздух и делали вид, будто приехали сюда за здоровьем. А ночью можно было ходить, ощущая скрип половиц в пустых коридорах. Было слышно, кто плачет за стеной, кто ругается, кто развлекается допоздна, кто кашляет кровью в подушку, кто крадется не в свою комнату и кто на самом деле боится темноты. Она все это слушала. Молодым иногда кажется, что чужие тайны — полезное развлечение.       — И что же с ней случилось? — спросил Фриц, опустив взгляд на свои руки.       — Однажды она поспорила с кем-то из сверстниц, что в полночь пройдет через весь санаторий без лампы. От своей комнаты до купальни, обнимет иву, а потом вернется обратно. Вот такая там была мода у скучающих господ — придумывать себе опасности, потому что настоящих они не знали. Слуги ее отговаривали. Тот уборщик тоже. Он сказал ей: «После полуночи ива не тень отбрасывает, а зовет свою».       — Неплохо для уборщика, — сказал Марк, поедая хлеб с луком и мясом.       — Я же говорю, может, и неправда. Но так рассказывают.       — И она все равно пошла? — спросил Джон.       — Конечно, пошла, — ответил Иона. — В таких историях человек всегда идет туда, куда не просят. Иначе нечего было бы рассказывать.       Иона вновь замолчал на несколько секунд. Внизу, у подножия поваленного ствола, полз маленький черный жук, упрямо перебираясь через кору. Джон заметил его именно теперь и не мог отвести глаз, пока Иона вновь не заговорил:       — Утром ее нашли в купальне. Не мертвую. Живую. Сидела прямо под тем деревом, в одной ночной рубашке, мокрая по пояс. Волосы липли к лицу, губы посинели, а руками она обхватывала ствол ивы.       — И как она это объяснила? — спросил Фриц.       — Никак. В том-то и дело. Смотрела на людей так, словно не понимала, зачем они шумят. Доктор решил, что у девушки нервный припадок. Мать рыдала. Отец, если он там был, требовал никому не рассказывать, чтобы не было скандала. Ее уложили, согрели, напоили чем-то. К вечеру она пришла в себя, но говорить все равно не стала. Только нарисовала на бумаге иву и написала карандашом: «Там лестница вниз».       — Может в стене был тайный ход? — предположил Роджер, невольно шевельнув плечом.       — Может, — согласился Иона.       — А потом? — спросил Джон.       — Девушка так и не заговорила. Через неделю ее увезли с горы. Кто-то говорил, что она доживает до старости в частной лечебнице во Франции. Кто-то судачил о том, что она поселилась затворницей в Швеции. Кто-то заверял, что ее психика восстанавливалась в санатории, расположенном в Швейцарских Альпах.       — Люблю истории, в которых все варианты концовки одинаково мерзкие, — сказал Марк, медленно поворачиваясь и глядя на белое пятно здания среди деревьев. Оно теперь казалось какой-то старой костью, торчащей из земли.       — Иву после этого приказали убрать, — сказал Иона. — Доктор, может, и не верил в суеверия, но люди начали судачить. А богачи не любят отдыхать там, где прислуга шепчется. Дерево срубили ночью. Почему ночью — никто не знает. Может, чтобы пациенты не видели. Может, чтобы слухов было меньше. Только меньше их не стало. Говорят, его корни были длинные и спутанные, будто волосы утопленницы.       — А ты веришь в это? — спросил Фриц, грея руки о чашку чая, словно ему вдруг стало холодно.       Перед ответом Иона долго молчал. Дольше, чем требовалось для простой насмешки или отказа.       — Я верю, что люди не просто так придумывают страшные истории, — ответил он наконец. — Иногда они так пытаются запомнить то, о чем велело забыть начальство.       — Так ты думаешь, там что-то случилось на самом деле? — Роджер посмотрел на него внимательно.       — Там много чего случилось на самом деле, — ответил Иона. — Сначала санаторий, потом лечебница. Меняется вывеска, меняются люди в кабинетах, а суть остается. Гора остается. Не удивлюсь, если она помнит лучше нас.       Ветер снова прошел по верхушкам елей. На этот раз все услышали его лишком ясно. Где-то совсем рядом треснула сухая ветка, и Марк первым, нарочито бодро, хлопнул ладонями по коленям и сказал:       — Отлично! Чудесный пикник. Хлеб, мясо, чай и старинная история, после которой хочется лечь спать с топором в обнимку. Иона, тебе надо брать деньги за выступления.       — Тогда государство обложит налогом, — поддержал шутку Роджер.       Джон усмехнулся, но взгляд его теперь сам собой возвращался к санаторию. Он понимал, что это всего лишь байка, одна из тех историй, которыми рабочие обрастают в любом месте, где слишком серые будни и много усталости. И все же теперь бывший санаторий казался ему не просто большим зданием, переделанным под текущие нужды компании. В нем появилось что-то еще. Какая-то глубина за окнами, какой-то холодный промежуток между прошлым и настоящим, где могли застрять чужие голоса.       — Я бы все равно не хотел там ночью оказаться, — сказал Фриц, аккуратно заворачивая остатки хлеба в ткань.       — А кто бы теперь хотел? — удивился Джон.       — Богатые, — ответил Марк на риторический вопрос, подняв палец, — они, как мы сегодня выяснили, любят опасности. Особенно, если уверены, что их подстрахует прислуга.       — Хорошо, что мы не их прислуга, — сказал Роджер, вставая.       Сказанное поставило точку в затянувшемся перекуре. Все стали собирать вещи, поднимать топоры, проверять веревки. Лесная работа ждала их с тем же равнодушием, с каким ждала до разговора. Только теперь, когда Джон снова взялся за рукоять топора, ему почему-то показалось, что древесина под ладонью стала чуть холоднее. Иона тоже поднялся, взял свой топор и, прежде чем вернуться к работе, еще раз посмотрел в сторону санатория.       После привала они начали подтаскивать распиленные и обрубленные чурбаки к тропе. Это оказалось самой неприятной частью дела. Если рубка еще давала ощущение действия, даже некоторого молодецкого упрямства, то таскание дров быстро сводило весь труд к простой тяжести. Нужно было гнуть спину, брать неудобные, слегка скользкие поленья, укладывать их в вязанки, перевязывать веревкой, чтобы потом было удобно волочить их к поселку. К концу второй ходки Джон уже чувствовал, как ломит пальцы, а одежда пропитывается потом.       Марк, тянувший вместе с ним одну из вязанок, ворчал, но без настоящего недовольства — скорее по привычке:       — Знаешь, Джон, есть в жизни вещи особенно унизительные. Например, когда в выходной день ты работаешь больше, чем в будний, и еще убеждаешь себя, что это нормально, что так и надо.       — А ты не убеждай, — ответил Джон, тяжело дыша.       — Без внутреннего согласия нелегко жить.       — Без дров тоже.       — Вот и я о том же. Жизнь постоянно навязывает человеку самые невыгодные компромиссы.       Впереди Роджер и Фриц молча тащили свою связку ровнее и быстрее. Иона шел сзади, не торопясь, но и не отставая, неся на плече топор и небольшую вязанку хвороста, словно старость имела власть над его лицом, но не над осанкой.       Когда они вернулись к баракам и начали складывать добычу вдоль стены, день уже заметно клонился к вечеру. Холод понемногу густел. Над поселком снова тянуло дымом, из трубы бывшего санатория поднималась ровная светлая струя, а возле соседних домиков люди точно так же стучали топорами, таскали поленья, ругались, переговаривались, кашляли. Вся гора жила этим воскресным хозяйственным трудом, и в этом было что-то почти крестьянское, если бы не шахта, канатная дорога и общее ощущение временной, казенной жизни.       Разложив последнюю вязанку, все пятеро невольно остановились. Работа была сделана. Не до конца на всю зиму, конечно, но по крайней мере на ближайшие дни можно было не думать о том, чем топить печь.       — Ну вот, — сказал Роджер, оглядывая штабель, — уже не зря сходили.       — Это и есть местное счастье, — заметил Марк, — смотришь на груду дров и понимаешь, что сегодня ночью не околеешь.       — Иногда и это не мало, — сказал Фриц.       — Человеку вообще нужно меньше, чем он думает. Но больше, чем ему охотно дают, — кивнув, дополнил Фрица Иона.       После этих слов никто сразу не ответил. Джон стоял, чувствуя усталость во всем теле, и смотрел на сложенные поленья. Обычные дрова — неровные, шершавые, пахнущие лесом и смолой. Еще недавно они были просто частью чужого пейзажа, а теперь означали тепло, сухую одежду, вскипевшую воду, ночной сон без дрожи. Здесь, на горе, даже такие простые вещи приходилось добывать почти с боем. Но, может быть, именно поэтому они и ценились сильнее?       Марк, словно бы прочитав мысли Джона, нарушил молчание:       — Ну что, господа хорошие, раз уж мы сегодня так доблестно победили этот чертов лес, может, заслужили по кружечке пива?       — Ты всегда ведешь к одному и тому же выводу. Как будто без алкоголя отдыхать невозможно, — сказал Роджер.       — Не осуждай мои кулинарные пристрастия.       — Я бы пошел. Перед рабочей неделей не помешает, — сказал Фриц.       Иона поправил шапку и посмотрел в сторону столовой:       — А я, пожалуй, тоже. После хорошей работы не грех и посидеть с людьми.       — Слышали? — поднял брови Марк. — Это исторический день. Иона сам предложил общество.       — Не льсти себе, — ответил старик, — я иду не ради тебя.       — Все равно приятно.       Они двинулись к столовой вместе, уже не так быстро и собрано, как шли утром в лес, и не так мрачно, как возвращались со смены из шахты, но зато в предвкушении атмосферного вечера. День отнял у них почти все силы, но не смог отнять то, что делает человека человеком. Он оставил после себя нечто простое и понятное — усталость, добытое тепло и ощущение, что даже в такой жизни человек держится не только на собственных руках, но и на тех, кто идет рядом.

=

      Однажды, в конце октября, когда второй месяц работы на горе остался уже почти позади, бригаде Бейтса вновь выпала очередь заниматься укреплением шахты. Их отправили на дальний участок второго этажа — туда, где старая выработка уже истощилась и давно не давала стоящей руды, но галерея все еще требовала присмотра и мелкого ремонта. Место это не нравилось никому, да и работа по укреплению тоже. Просто очередной старый участок, требующий ухода и рабочих рук, которых как всегда не хватало. Радовало лишь то, что очередь выпала на конец месяца, а значит жалованию не особо помешает.       Нужное место лежало в стороне от более оживленных проходов, будто сама шахта постепенно вытесняла его из употребления, оставляя доживать свой век в сырости и мраке. Уже на подходе воздух стал плотнее. Свет керосиновых ламп здесь не раздвигал темноту как следует, а будто царапал ее по поверхности, выхватывая из мрака деревянные балки, каменные ребра сводов и неровный пол, блестевший там, где скопилась вода. Чуть впереди, под самым сводом прохода, темнело что-то рваное и неровное — сперва это можно было принять за корни, за высохшие жилы или за клочья какой-то старой ткани. Но при более тщательном рассмотрении можно было понять, что это сетка-рабица — старый защитный экран, натянутый здесь, вероятно, как противообвальная защита. Все казалось не просто старым, а утомленным до предела, как бывает у вещей, что слишком долго держаться на одном упрямстве.       — Не место, а готовая декорация к «Агамемнону», — прокомментировал этот участок работ Марк, натянуто улыбнувшись.       — Работай, — коротко ответил Роджер.       — У дровосеков нет души.       Работа шла обыкновенно. Джон с Марком вытаскивали старые доски и подтаскивали новые, убирали лишнее, Роджер с Фрицем поднимали и ставили подпорки. На этот раз Бейтс не только подсказывал что где делать — где надо подпереть, где убрать сгнившую доску, а где лучше не лезть вовсе, — но и делал пометки в своем блокноте. Порою он и сам брался за лом или молоток, если видел, что так будет быстрее. Иону, как самого опытного из подчиненных, он отослал дальше по коридору, проверить как там. Старик взял лампу и отправился без лишних слов, чуть сутулясь, но по-прежнему двигаясь осторожно и уверенно. У бокового прохода висела клетка, должно быть Уильям принес ее заранее. Маленькая желтая птица обычно сидела нахохлившись и почти не пугалась, когда вокруг стучали кирками и скрипели вагонетками. Сейчас же она вела себя тревожно. Не металась, нет, но переступала по жердочке, приоткрывала клюв и временами коротко вздрагивала всем тельцем, будто ей было не по себе.       — Вот, даже у птицы от этого места депрессия. А вы на меня ругаетесь, — посетовал Марк.       — Она с утра так? — спросил Джон, вспомнив, что даже не обратил внимание на клетку, когда они приступили к работе.       — Недавно, — задумчиво ответил Фриц, — не нравится мне это. Да и само место не нравится.       — Почему?       — Не могу сказать точно... просто не нравится.       — Очень обнадеживает, — сказал Марк, — когда самый тихий человек в компании начинает чувствовать неладное, это уже похоже на дурной знак.       — Пока еще рано разводить панику, — бросил Бейтс.       — А я и не развожу. Просто внимательно отношусь к сплоченности коллектива.       Работа продолжилась и Джон схватился покрепче за очередную старую доску, которую нужно было убрать. Кусок древесины отломился у него в руках почти без сопротивления.       — Силен, — не упустил момента Марк.       — Да она же гнилая совсем.       — Снаружи еще держится, а внутри уже нет, — согласился Фриц.       — Превосходная метафора для нашей жизни, — заметил Марк.       Через некоторое время из дальнего прохода появился Иона. Старый шахтер вернулся быстрее, чем ожидалось. Лицо у него было усталое и Джону показалось, что тот чем-то недоволен.       — Там дальше сыро, — отчитался Иона Бейтсу, указывая кивком направление, — слишком сыро, и под ногами будто пустит.       — Где конкретно? — уточнил штейгер.       — У старой лестницы, что на нижний ход вела. Настил держится, но не нравится он мне. И атмосфера там... тяжелая.       Бейтс велел закончить только самое необходимое и уходить с участка пораньше. Никто спорить не стал. Даже Роджер, обычно не любивший лишней суеты, начал работать быстрее, явно желая поскорее убраться из этого места. Джон заметил, что и сам теперь постоянно оглядывается на своды, на балки, на черноту уходящего вглубь хода... Несколько раз ему чудилось, будто в глубине шахты проходит какой-то низкий, едва слышный гул. Не звук машины и не человеческий голос, а скорее что-то вроде далекого, протяжного вздоха. Впрочем, всякий раз оказывалось, что это либо вода шла по трещине, либо вагонетка скрежетнула на рельсах, либо кто-то задел ломом крепь. Едва слегка шатнулось пламя лампы, Джон старался успокаивать себя тем, что это может быть просто из-за сквозняка.       Когда уже собирались уходить, Джон нагнулся подобрать лопату, и в ту же секунду сверху ему на каску щелкнул небольшой камешек. Удар был не сильный, почти пустяковый, но от неожиданности Джон чуть ли не подскочил.       — Черт!       — Живой? — Бейтс тут же обернулся.       — Да, вроде бы, — ответил Джон, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       Роджер поднял лампу выше. Со свода осыпалось еще немного каменной крошки — тонкая серая пыль, будто бы камень там истирался сам о себя. Совсем немного, и не осыпь толком, как если бы кто-то невидимый провел ладонью по своду. Образовалась свежая трещинка, узкая, словно ноготь, едва заметная на фоне темного камня. Не страшная на вид, но слишком новая.       — Идем, — коротко сказал Уильям. Джону показалось, что Бейтс не просто недоволен, он по-настоящему насторожился. А это, после двух месяцев работы с ним, значило немало.       Повторять не пришлось. Все спешно похватали инструменты и двинулись к главному проходу. Канарейку сняли последней. Никакой паники не было, только та неприятная собранность, которая приходит, когда рабочая осторожность вдруг перестает быть просто правилом и становится необходимостью. Уходя, Джон оглянулся через плечо, и ему на мгновение показалось, что оставленный участок сразу стал еще темнее, чем был, словно свет ушел оттуда не вместе с людьми, а отшатнулся от чего-то сам.       Обратный путь до лифта проходил без разговоров. Лишь когда добрались до более обжитой части этажа, где горели электрические лампочки, Марк наконец подал голос:       — Вот не люблю я такое.       — Какое «такое»? — спросил Фриц.       — Когда в сущности ничего и не случилось, а все равно хочется перекреститься.       — Ты же не католик, — заметил Роджер.       — В такие минуты я готов расширить кругозор.       — Я сообщу об этом месте. Пусть механики посмотрят, — сказал Бейтс как бы для себя, но так, чтобы слышали все. Он сделал еще несколько записей в блокноте.       — Неужели все так плохо? — спросил Джон, ощущая, что тревога опять подкатывает ледяными волнами.       — Не люблю, когда со мной разговаривают намеками, — ответил Бейтс, закрывая блокнот.       До самого вечера Джона преследовало странное чувство. Будто он тогда случайно услышал, как огромная, темная и до поры терпеливая гора впервые чуть заметно шевельнулась во сне. А ведь на самом деле ничего-то и не произошло. Всего лишь заброшенный участок, нервная канарейка, трещина в своде и несколько секунд всеобщего молчания. И все же в памяти это осталось не как обычный рабочий эпизод, а как миг, когда понимаешь, что защитное снаряжение носят не ради красоты.

=

             Каждое воскресенье традиционно было выходным днем, но тратилось оно, в основном, на заготовку леса. Да и на горе Мадахи не было куда пойти, кроме столовой бывшего санатория. Но в конце октября случилось настоящее событие. Тридцатого октября им выдали зарплату, а тридцать первое и первое число были выходными в честь Дня всех святых. Уже вечером тридцатого шахтеры обсуждали, как будут завтра праздновать. Было решено сойти с горы, поймать автобус до Калгари и посмотреть какие развлечения смогут им предложить горожане. Только Иона не хотел ехать, заявил, что слишком стар для всего этого.       — Возьмем с собой штейгера, — внес предложение Джон.       — Он не согласится, — отвечал Роджер.       — Ну, хоть предложим.       — Предлагай, пока еще не очень поздно, — сказал Марк.       Джон собрался и вышел из барака. Ранний вечер делал шахтерский поселок по-своему выразительным. Невысокие деревянные домики будто бы тянулись друг к другу, словно сами пытались укрыться от ночного холода и горного ветра. Из печных труб поднимался густой дым, белый, сизый, серый, а у кого-то и черный, медленно расползался над крышами и растворялся в пурпурном небе. Крыши домов почернели от времени, в окнах уже постепенно зажигался теплый янтарный свет — электрический или же от керосиновой лампы, возле стен можно было заметить штабеля дров, а на крыльце — куривших коллег. За поселком угадывались очертания шахтных построек, словно немое напоминание о том, чем живет здесь каждый рабочий.       Штейгеры жили в отдельных домиках в лесу, вот туда и направился Винслоу. Минув шахтерский поселок, он пошел по лесной тропинке, которая была подобна тонкой нити, что вела человека через лабиринт неподвижных вековых деревьев. Она была протоптана тысячами тысяч человеческих следов, по обеим ее сторонам кустарники и лапы елей нависали тяжелыми плечами, будто бы надеясь вскоре сомкнуться и поглотить этот символический оплот цивилизации. Иногда среди кустов можно было заметить покосившиеся штакеты невысокого деревянного заборчика. Здесь не было фонарей, которые бы разгоняли ночную тьму, и хоть Джон уже довольно неплохо изучил местные лесные тропинки, бродить тут ночью было бы не очень удобно.       Пройдясь немного по тропе, которая словно сама вела путника в нужное место, Джон вышел к нужному домику. Коттедж Бейтса притаился в глубине горного леса так, как будто сам стал его частью — загадочной, молчаливой и скрытой от посторонних глаз. Сквозь вечерний сумрак можно было разглядеть бревна стен: слегка влажные и почерневшие от времени, они держали домашнее тепло внутри, словно ладонь, что защищает пламя свечи от ветра. Узкая веранда с простыми деревянными перилами тянулась вдоль фасада, и казалось, что это не украшение здания, а тонкая граница между человеческим жильем и бескрайней, шевелящейся тьмой деревьев. Занавешенные окна коттеджа светились приглушенным электрическим светом, а где-то с левой стороны мерцал приусадебный фонарь, разгоняя сгущавшуюся тьму и тень от древесных крон. Этот небольшой дом стоял как раз возле горного ручья, который как будто аккуратно обтекал его. Джон пересек ручей по мосту и постучал в дверь. Через минуту она открылась:       — Джон? У тебя ко мне какое-то дело?       — Мы собираемся поехать завтра в Калгари на праздник. Хотели знать, не поедешь ли ты с нами? — Прижившись на новом месте, Джон перестал всем выкать.       — Поехать — поеду, но у меня там есть кое-какие дела. Так что в городе придется разделиться.       — Ясно. — Хоть Джон и был немного опечален таким таинственным ответом, но решил не навязываться с уговорами.       Уильям не пригласил Джона войти в дом, однако, через открытую дверь можно было неплохо разглядеть обстановку боковым зрением. Напротив двери находилась застеленная односпальная кровать, которая упиралась в столешницу, оборудованную под рабочий стол — на ней были разложены разные документы, инструменты и инвентарь. Неподалеку стоял табурет, на окнах висели небольшие занавеси, а что было напротив изголовья кровати, Джон не мог видеть. В целом, не считая беспорядка на столе, все было чисто и ухоженно, нехарактерно для жилища одинокого мужчины с острой нехваткой времени.       — Спасибо за приглашение. До завтра!.. Я рад, что компания наняла тебя, ты хороший работник, теперь бригада вновь может добывать стандартное количество железа в месяц.       — Приятно слышать такую оценку. Всего доброго!       Когда Джон вернулся в барак после разговора с Бейтсом, внутри уже царило то особенное оживление, какое редко встретишь среди шахтеров вечером после работы. Обычно в это время люди говорили мало, двигались вяло и только ждали момента, когда можно будет лечь, вытянуть ноющие ноги и не думать ни о чем до самого сна. Сегодня же усталость будто бы не исчезла, но отступила куда-то на второй план. На первый вышло другое — предвкушение.       Печь в бараке была раскалена сильнее обычного, возле нее сушились не только робы, но и кое-какая «выходная» одежда, которую достали из шкафчиков и постирали «на всякий случай», а теперь сунули поближе к теплу, чтобы та к утру окончательно высохла. Сам барак от этого выглядел непривычно: словно люди, живущие здесь, вдруг решили ненадолго вспомнить, что они не только шахтеры, но и просто парни, которым завтра предстоит выйти в город, увидеть улицы, девушек, витрины, кофейни и прочую нормальную жизнь, давно уже превратившуюся для них почти в сказку.       Марк сидел на своей койке в нижней рубахе и с важным видом начищал ботинки куском старой фланели. На соседней кровати лежал раскрытый чемоданчик, и из него торчали рукав пиджака, свернутый галстук и газета, в которую было завернуто что-то хрупкое, вероятно, узорчатый воротничок. Вид у Марка был такой важный, словно он собирался не на день развеяться в Калгари, а на светский раут.       — Ну что, пригласил? — спросил он, не поднимая глаз от ботинка.       — Пригласил, — ответил Джон, снимая куртку. — Поедет. Только у него в городе есть свои дела.       — У всех приличных людей в городе есть свои дела, — подмигнув, заметил Марк. — Город: оплот удобств и наслаждений.       — Что ты собираешься в нем делать? — спросил Роджер, сидевший у стола и методично чистивший ногти складным ножиком.       — Я? — переспросил Марк, подняв голову. — Я иду тратить деньги так, будто они у меня водятся постоянно. Хочу хоть сутки пожить как человек, у которого нет никаких обязательств и пустых тревог о завтрашнем дне.       — То есть как малолетний дурак, — не то спросил, не то удивился Роджер.       — Нет. Как джентльмен.       У окна, где света от лампы было чуть больше, стоял Фриц и осторожно разглаживал свою светлую рубашку. Рубашка была не новая, но очень чистая, если бы не аккуратно заштопанная манжета, можно было бы принять ее за только что купленную. На спинке койки у него висел темно-коричневый пиджак, который, похоже, давно не надевали.       — А я думал, ты вообще без пиджака поедешь, — сказал Джон.       — Нет, почему же. Он у меня есть, просто тут незачем его носить, — слегка смутившись ответил Фриц.       — И правильно, — сказал Марк. — Не надо портить хорошую вещь о нашу жизнь.       Роджер, тем временем, достал из шкафчика свою одежду на завтра: темную, добротную, без лишней щегольской претензии. У него все было проще, чем у остальных. Он не раскладывал вещи, не любовался ими, не примерял заранее, а просто один раз осмотрел рубаху, проверил пуговицы, отряхнул пиджак и повесил рядом с койкой, чтобы утром не возиться.       — Ты хоть раз в зеркало на себя посмотришь? — спросил Марк. — Или в твоем случае это считается излишеством?       — Если я и так знаю, что все в порядке, какая разница? — ответил Роджер.       — Вот в этом вся твоя беда. Ты не понимаешь важности впечатления.       — Я обычный шахтер, Марк. Если от меня завтра и ждут впечатления, то только чтобы я не вонял рудой за милю.       Джон открыл свой шкафчик. Его собственные вещи выглядели скромно, но не настолько уж хуже, чем у других: черные брюки и белая рубашка на выход, черный пиджак, который он снимал в первый день перед спуском в шахту. Он провел ладонью по ткани. Та успела залежаться, а складки на рукавах напоминали, как давно он не надевал ничего подобного по нормальному поводу.       — Надо бы это все как-то расправить, — сказал он больше себе, чем остальным.       — Дай сюда, — отозвался Фриц. — Повесь ближе к печке, только не слишком близко. И рукава расправь. Так лучше будет.       Джон послушался. Некоторое время он молча возился с одеждой, чтобы как следует развесить ее, а потом, уже сам не замечая того, начал думать о завтрашнем дне с таким вниманием, будто речь шла о чем-то действительно важном. Даже нелепо важном. В сущности, что такого? Просто поездка в город, просто выходной, просто несколько часов без шахты и без горы. Но именно из-за этой простоты все и приобретало особую цену. У людей, чья жизнь почти целиком состоит из нужды и труда, даже мелкое развлечение обрастает смыслом.       Марк, покончив с ботинками, взял в руки галстук и прищурился, рассматривая его на вытянутых руках.       — Вот скажите мне честно, господа из Шателейн, эта вещь еще внушает уважение или уже навевает мысль о разорившемся адвокате?       — Она навевает мысль, что ты слишком несерьезен, — сказал Роджер.       — Нет, это не ответ человека со вкусом.       — Сойдет, — вставил Фриц.       — Видишь? — оживился Марк. — Фриц меня понимает. У него природное чувство формы.       — У него просто вежливость есть, — сказал Роджер.       Джон, все еще возившийся у печки, невольно усмехнулся.       — А ты что особенного наденешь? — спросил Марк, повернувшись к нему. — Только не говори, что поедешь как на смену, а то я от стыда не смогу даже спокойно выпить.       — Пиджак. И рубашку. Этого хватит.       — Цвет?       — Белая, как видишь.       — Уже неплохо. А галстук?       — Нет у меня подходящего.       Марк тут же щелкнул пальцами и указал на раскрытый шкафчик:       — Вот! Человек умеет признавать проблему. Это начало всякой элегантности. У меня, кажется, есть второй, попроще.       — Не надо, — сказал Джон, — перебор будет.       — Для кого? Для Калгари? Уверяю тебя, город переживет.       — Оставь парня в покое, — бросил Роджер, — он еще не настолько испорчен.       В этот момент дверь барака скрипнула, и на пороге появился Иона. Он принес охапку мелких дров для печи и, переступив порог, оглядел все это необычное оживление с таким выражением, будто застал серьезных людей за каким-то юношеским баловством.       — Ну что, собираетесь? — спросил он, складывая дрова у печи.       — А разве не видно? — ответил Марк. — Мы тут превращаемся обратно в представителей рода человеческого.       — Временно, — сказал Иона.       — А ты, значит, совсем не поедешь? — спросил Джон.       — Не поеду, — отозвался старик. — Мне и здесь неплохо.       — Это ты просто не хочешь, чтобы городские дамы в тебя влюбились, — сказал Марк.       Иона посмотрел на него спокойно и чуть насмешливо:       — Мне уже поздно тратить силы на то, чтобы разочаровывать женщин.       Фраза прозвучала так сухо и невозмутимо, что мало кто смог сдержать смешок, а сам Марк театрально схватился за грудь:       — Нет, вы слышали? Вот кто среди нас настоящий сердцеед.       Старик подошел к своей койке, достал из-под нее небольшой жестяной ящик и вынул оттуда чистую рубаху.       — Раз не еду, это не значит, что не умею стирать вещи к празднику, — сказал он. — День всех святых все-таки.       Джон заметил, что даже у Ионы движения сегодня были чуть менее тяжелыми, чем обычно. Может быть, дело было не в предстоящей поездке, а просто в общей перемене настроения, которая передавалась от человека к человеку, как огонь от одной лучины к другой.       Дальше начались уже почти домашние сборы — те самые, которые в обычной жизни кажутся пустяком, а потому редко замечаются, но здесь, на горе, приобрели вдруг особую весомость. Фриц помогал Джону развесить рубашку так, чтобы она за ночь разгладилась под собственным весом. Марк, не умолкая, рассказывал, что в городе нужно держаться так, будто ты пришел туда не с горы, а просто по делам, иначе все сразу поймут, что ты шахтер и начнут смотреть либо с жалостью, либо с опаской.       — А как надо держатся? — спросил Джон.       — Просто, — ответил Марк, вставая и показывая всем своим видом. — Спина прямо, взгляд независимый, голос — сильный и уверенный, шаг такой, будто ты вчера уже был в этом заведении и остался недоволен обслуживанием.       — То есть как самовлюбленный кретин, — заключил Роджер.       — Опять ты все утрируешь.       Фриц, закончив возиться с рубашкой Джона, вдруг спросил:       — А как вы думаете... в кофейне обязательно снимать пиджак?       Марк повернулся к нему с видом человека, которому задали вопрос государственной важности:       — Смотря в какой кофейне. Если хорошая — можно не снимать. Если душно — можно снять. Но медленно и с достоинством, чтобы было видно: тебе жарко не потому, что ты запыхался, а потому что помещение недостаточно проветривают.       — Ясно, — серьезно сказал Фриц, будто получил действительно полезный совет.       Джон невольно рассмеялся.       — Ты над ним не смейся, — сказал Марк, — человек хочет выйти в люди по всем правилам.       — А ты будто нет, — отвечал Джон.       — Я хочу выйти в люди особенно по правилам. В этом разница, — ничуть не замявшись, парировал Марк.       Поздним вечером настроение в бараке стало еще более странным и приятным. Никто, конечно, не забывал, что уже послезавтра опять на работу, опять в шахту, опять в темноту, сырость и эту проклятую железную жилу. Но именно потому завтрашний день казался почти подарком, не предусмотренным общим порядком вещей. Ужинали они проще обычного — остатками хлеба и растительной консервацией, загодя купленной в магазине, запивая кружкой слабого чая, — однако и за этим скудным ужином сидели не как в любой другой вечер. Разговор шел живее, чаще всплывали городские воспоминания, слухи о барах, названия улиц, рассказы о том, кто что хочет непременно увидеть или попробовать.       — Я первым делом выпью хороший кофе, — сказал Роджер.       — А я первым делом выпью что-нибудь покрепче, — продолжил Марк.       — Это не первое дело, а первое злоупотребление, — заметил Иона.       — Злоупотребление начинается, когда бокал шатается. А до тех пор это просто восстановление душевного равновесия без медицинского вмешательства.       — А ты Джон? — спросил Фриц.       Джон немного подумал перед ответом:       — Я сначала просто хочу пройтись по городу. Без спешки. Рассмотреть улицы и здания. Я никогда раньше не был в Калгари.       — Я был, ничего там в этих улицах нет сверхъестественного, — прокомментировал Роджер.       — Не знаю, мне это всегда было интересно. Здания, люди. Любопытно, как живут те, кому не надо считать время работы, экономить еду, дрова и деньги получки.       После этих слов все на несколько секунд притихли. Не от неловкости, а потому что в таком простом ответе прозвучало слишком много правды.       Марк первым стряхнул с лица это короткое молчание:       — Тогда решено, — сказал он, — завтра мы все ведем себя так, будто жизнь нас не победила. Хотя бы до вечера.       — А после вечера? — задал вопрос Джон.       — После вечера будет видно по счету, — ответил Марк.       Постепенно стали укладываться. Но это был совсем не тот утомленный, почти безразличный отход ко сну, какой обычно бывал в бараке после тяжелой смены. Люди еще раз проверяли одежду, подкладывали дрова в печь, ставили ботинки так, чтобы утром не искать их в полутьме, раскладывали деньги по карманам, словно боялись, что за ночь само ожидание праздника может куда-то улетучиться, если его не закрепить такими мелкими, почти ритуальными действиями.       Джон лег последним, с надеждой, что «чемоданное настроение» не помешает ему заснуть и выспаться перед таким важным днем. Прежде чем задуть лампу, он еще раз взглянул на свои пиджак и рубашку, висевшие у печки, на ботинки, которые он впервые за долгое время почистил не ради привычки, а ради настроения. И вдруг поймал себя на чувстве почти мальчишеском, давно забытом: завтрашнего дня хотелось дождаться.       Последний раз он, кажется, чувствовал такое еще в детстве, в Эдмонтоне, когда ему было лет тринадцать. Тогда тоже был вечер накануне великого дня и весь дом жил ожиданием. Будто самое важное еще не произошло, но уже стояло за дверью, притихшее, снежное, пахнущее хвоей, ощущаемое сладостью и теплом очага. Это был рождественский вечер. Один из тех, что врезаются в память по ощущениям. За окном тогда темнело рано и стекла в их маленькой кухне были покрыты причудливым ледяным узором. И сам холод тогда воспринимался иначе — не как враг, который без спроса лезет под воротник и даже глубже, а как просто интересная декорация Рождества. Снаружи — мороз, тьма и снег; внутри — тепло, свет и семья.       Возвращаясь с работы, Уильям Винслоу принес в дом рождественский венок, да с таким видом, будто это настоящее зеленое чудо. А для Джона оно тогда таким и было. Венок положили на камин и украсили свечами. Неизвестно, откуда отец его взял, но он всегда умел так преподносить бедные вещи, что они переставали казаться нищенскими. Да и сам он... его старое поношенное пальто, потрескавшиеся от работы руки и усталые плечи — все это не делало его мелким или жалким. Напротив, Джону тогда казалось, что отец принадлежит к особой породе людей, к тем, кто может прийти домой после тяжелого дня, промерзший, с покрасневшими костяшками пальцев, и все равно первым делом подбросить Томми к потолку, ущипнуть Мэри за нос и сказать жене, что ужин готовили, должно быть, ангелы.       Айла Винслоу в тот вечер крутилась между столом и плитой в своем простом платье, с закатанными рукавами и выбившейся прядью у виска. Она всегда могла создать то особое домашнее тепло, которое не купишь ни за какие деньги. Кажется, что даже дома Айла никогда до конца не переставала работать по профессии — могла подшить Томми распоротый рукав так, что рубаха выглядела как новая. Будто ее пальцам были подвластны все нити этого мира. И в рождественский вечер в ней появлялось что-то праздничное. Не нарядное — нарядов у нее почти не было, — а скорее светлое, какая-то искорка. Печать усталости не исчезала с ее лица полностью, но становилась гораздо мягче и даже придавала ей особенный шарм. Когда она улыбалась, казалось, что в комнате сразу становилось ярче, даже если свечи горели все тем же неровным желтым пламенем.       Праздничный ужин был небогатым. Стол был украшен скатертью, но еще больше его украшали блюда: картофельное пюре, хлеб, яблочный пирог, эгног и яблочный сидр. И, конечно же, главное украшение стола — фальшивая индейка. Это все казалось пиршеством. Мэри помогала маме в меру своих сил. Ей нравилось делать вид, будто она уже взрослая и отвечает за сервировку стола. Она щурилась, склоняла голову набок и с серьезностью маленькой королевы решала, где лучше поставить блюдо. Томми же был слишком мал для такой ответственности, а потому просто бегал вокруг стола, пытаясь угадать, где спрятаны подарки, пока Айла не ловила его за плечи и не усаживала рядом с собой.       — Подарки появляются только утром, — строго говорил ему отец.       — А если найду раньше? — спрашивал Томми с присущей лишь детям непосредственностью.       — Как же ты их найдешь, если Санта их еще не принес, — отвечал Уильям серьезным голосом, но едва сдерживая улыбку. Томми смеялся. Мэри тоже смеялась, закрывая рот ладонью, а Айла качала головой с таким видом, будто в доме у нее не муж и дети, а маленькая бродячая труппа, за которой нужен постоянный присмотр.       Джон буквально сгорал от желания попробовать каждое блюдо на столе, но изо всех сил пытался это скрыть. Он тогда уже считал себя почти взрослым. Тринадцать лет — возраст странный: с одной стороны, тебе еще хочется узнать, что подарят на Рождество, а с другой — уже стыдно показывать это слишком явно. Джон во всем старался помогать семье — отцу с дровами у камина, матери с тарелками для стола. Всегда следил, чтобы Томми не испортил пирог, и старался держаться сдержанно. Но внутри у него все равно жило то же нетерпение, что и у младших. И с шуток он смеялся, как и младшие. Но больше всего Джону запомнился не сам подарок, а вечер перед ним. То, как отец осторожно снял с полки старую книгу с пожелтевшими страницами и сказал, что на Рождество человеку положено не только есть, но и слушать. То, как Мэри устроилась рядом с матерью, положив голову ей на колени. То, как Томми, утомленный собственным восторгом, заснул прямо на стуле, прижимая к груди деревянную лошадку. То, как Айла, заметив это, тихо улыбнулась и прикрыла его плечи шалью. То, как Уильям читал вслух негромко, немного устало, но с достоинством, будто выполнял важное семейное служение. Его голос был низким, шероховатым, но от этого каждое слово казалось надежнее. И если отец говорил, что завтра будет хороший день, значит, так и должно было быть. Память о нем была такой теплой и одновременно болезненной.       Завтра будет чудесное утро. Завтра они проснутся, когда за окном все еще серо. Завтра можно будет заглянуть в носок у камина, развернуть бумагу, смеяться, есть пирог до завтрака, смотреть, как отец сидит у камина, вытянув ноги, как мать наконец-то позволяет себе никуда не спешить. Завтра весь мир станет лучше.              Это было странно и хорошо.       Снаружи шумел лес, ветер терся о стены барака, в печи горели дрова. А внутри, среди тесноты и коек уже жила та тихая непередаваемая радость, которая появляется у человека не от изобилия, а именно от редкости хороших часов. Может быть, потому она и чувствуется так остро.       Утром им предстояло идти не на смену, не в лес по дрова, а в город за беззаботным времяпрепровождением. И от одной этой мысли жизнь вдруг казалась не такой уж скупой на счастливые моменты.

=

      На следующий день все встали рано утром, но где-то на час позже, чем обычно, и стали собираться. Все делалось не в привычной спешке, а с редким чувством свободы, ведь наконец не нужно спускаться в забой и считать часы до конца смены, а бесконечную домашнюю работу можно и отложить. Сегодня впереди был Калгари. Тридцать первое октября встретило их не суровым утром, как это часто бывает в горах, а почти приветливо. Воздух над горой стоял чистый, с легкой бодрящей свежестью, которая не кусала щеки, а только мягко будила. Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы золотить края бараков, сухие доски настилов и редкие клочья травы, уцелевшие у тропинок. Ни дождя, ни снега не намечалось, небо было спокойное, ясное, и весь день с самого утра казался обещанием чего-то хорошего. Вышли все вместе, еще немного сонные, но оживленные предстоящей поездкой. В этой общей прогулке, в негромких репликах, в том, как они сходились к вагончику канатной дороги, уже чувствовалось настроение людей, которым после долгого и упорного труда выпал приятный бонус. Даже лица у всех были иные, не такие, как по утрам перед работой: веселые и живые, словно за одну ночь с них сошел груз забот. Возле вагончика канатной дороги они встретили Бейтса, потом вместе спустились вниз, дождались нужного автобуса и поехали в город. И все это утро было пронизано тихой солнечной легкостью, не броской, не летней, а именно октябрьской — редкой и особенно ценной. Так порой бывает в самом конце осени: мир уже стоит на пороге холодов, но вдруг на несколько дней отступает, смягчается, и человеку начинает казаться, что жизнь не так уж и скупа на добрые дни.       Калгари встретил их как настоящее человеческое спасение после месяцев в горной глуши. Крыши городских домов серебрились в лучах утреннего солнца. Ветхлые шахтерские домики, темный холодный лес и сырая влажная шахта всем уже настолько приелись, что заурядный канадский город сам по себе воспринимался как нечто праздничное и из ряда вон выходящее. На городской площади с самого утра было полно народу, от кофеен чувствовался соблазнительный запах сладкой выпечки и свежезаваренного кофе. Здесь улицы не прижимались к тебе, как своды штольни, здесь можно было свободно прохаживаться не горбясь, не опасаясь случайно отлетевшего камня, и вдыхая утренний прохладный воздух на полную грудь. И воздух этот был сухим, не отдававшим морозной сыростью. Когда все вышли из автобуса, Бейтс попрощался и отправился по своим делам.       — Мне тоже нужно отлучиться, но я скоро вернусь. Подождите меня на ярмарочной площади. — Попросил Винслоу и хотел было уже пойти в направлении почты. С октябрьской получки нужно было отправить часть денег матери. Джон и предположить не мог, как она продержалась прошлый месяц совсем без денег.       — Ой, подожди, ты же на почту? — окликнул его Марк. — Не мог бы ты отправить и мое письмо? Марки уже наклеены.       — Конечно, давай.       — Спасибо! Ты настоящий друг, — Марк вручил ему конверт и Джон продолжил свой путь.       Уходя, он услышал Роджера:       — Я в кофейню «Святой Донат». Там подают превосходные пончики!       — Иди, а мы начнем утро с кружечки. — Отвечал Марк.       Почтамт Калгари был не простым зданием. Даже издали он бросался в глаза как важная постройка — вокзал, церковь или же ратуша. Неудивительно, ведь почта была узлом человеческих историй. В этом здании жила не просто фасадная красота, а необходимость эпохи, когда полученное письмо еще весило больше, чем слово, сказанное вскользь, а сама почта была почти священным местом, где любое расстояние можно было победить листом бумаги, маркой и теплыми строками, аккуратно написанными от руки.       На ступенях уже можно было заметить следы первых посетителей, что приходили сюда со своими письмами и квитанциями, латунная ручка массивной двери сверкала так, будто бы ее ежедневно тщательно протирали. Стоило распахнуть дверь, как наружу вырвался нагретый воздух, резко контрастировавший с утренней прохладой. Внутри Джон отправил матери письмо такого содержания: «Привет, мам! Мне удалось заработать кое-какие деньги и теперь пересылаю их тебе. За первый месяц заработка почти не было, но теперь все нормально. Работа мне дается, люди здесь чудесные. Держись, все будет хорошо!» Письмо же Марка, которое он обещал отправить, было украшено сердечком и буквально каллиграфической подписью: «Люблю вас и целую! Мур».       Дела на почте заняли у Джона минут тридцать, и теперь он возвращался назад к площади, стараясь отогнать от себя мысль: «А вдруг почтальон вскроет конверт и украдет деньги?»       Конечно, надежнее было бы съездить в Эдмонтон самому и вручить деньги из рук в руки, но это бы заняло весь день, да и денег на проезд туда-сюда-обратно тратить не хотелось. Хотелось отдохнуть с друзьями и расслабиться.       Когда Джон вышел на площадь, он уже встретил там Марка и Фрица, и они вместе решили пойти искать Роджера. На одном из переулков за веселой компанией увязался какой-то навязчивый человек:       — Хэллоуин языческий праздник, не стоит его праздновать!       — А мы не его празднуем, а наступающий День всех святых.       — Все равно! Римский поп ведет вас дорогой язычества!       — Ты что, сектант?       — Я не сектант, я протестант!       — Против чего ты протестуешь?       Удачная острота Марка на мгновение ввела в ступор их преследователя, но он быстро пришел в себя и продолжил за ними гнаться:       — Вы не должны праздновать, вы должны внимать истине в залах царств!       — Если бы ты хоть один день поработал, тебе бы хотелось праздновать, а не торчать в «спортзалах».       Тем временем они подошли к кофейне «Святой Донат», и зашли внутрь. Секунду Джон думал, что этот сектант-протестант устремиться за ними, но, похоже, увеселительные заведения (да еще и названые именем «язычника») действуют на людей такого рода как ладан на черта. Сама же кофейня пряталась в одном из калгарийских переулков так, словно стояла здесь уже не первый десяток лет и успела пережить и зимние метели, и смену вывесок, и тысячи чужих разговоров. В ее названии было что-то одновременно величественное, благочестивое и чуть насмешливое, будто хозяин, сам того не признавая, любил дурачиться. За стеклом мягко теплился свет, и после улицы, где осенняя пора давала о себе знать, это место казалось уютной передышкой. Внутри чувствовался аромат кофе, горячего шоколада и разнообразных закусок к нему. Где-то у прилавка лежали ровными рядами пончики — золотистые, пышные, еще хранящие жар печи, — похоже, те самые, ради которых Роджер и устремился сюда с такой уверенностью. Свет здесь был комфортный, он мягко ложился на кофейные столики, спинки стульев и фигуры посетителей. Здесь было спокойно и не нужно было никому ничего доказывать — ни свою правоту, ни свою веру, ни свою усталость. Здесь можно было просто сесть, вытянуть натруженные ноги, обхватить ладонями чашку с горячим кофе и наслаждаться времяпровождением.       Роджер был еще в кофейне, и они вместе посидели здесь некоторое время, выпили кофе. Роджер повторно заказал черный кофе, но на этот раз вприкуску с сэндвичем с ветчиной и сыром. Марк и Джон взяли себе кофе и фирменные пончики с тонкой сахарной корочкой, а Фриц предпочел кофе со сливками и теплую булку с корицей.       — А не пойти ли нам поискать Бейтса? Может, тоже где-то в заведении сидит. — Предложил Джон, после глотка бодрящего кофе. — Все равно ведь день длинный, успеем все посетить.       — Незачем его искать. У него тут есть девушка. Он к ней ушел. — Отвечал Роджер.       — В Монреале жена, тут любовница, а ты руби железо, добр человек. — Потешно сетовал Марк.       — Ты завидуешь?       — Да нет, меня в семейной жизни все устраивает. Это был комментарий по поводу неблагодарной работы.       В конце концов, решили посещать бары без всякого повода. Посетили где-то штук десять, Джон не запомнил их названия, но встречались довольно странные: «Свин», «Беззубая индейка», «Доза эликсира», «Скварчащий сварчок», «Шофер Хофер», — вот как-то так, причем, относительно названия последнего заведения у друзей возник спор. Какое ударение считать правильным: «ШОфер ХОфер» или же «ШофЕр ХофЕр». Спрашивать у персонала было неинтересно. Бар, в который они зашли под вечер, был теплый, шумный и немного прокуренный. От кристально чистых столиков пахло жаренной пищей и нечаянно пролитым пивом, словно бы этот запах въелся в дерево еще много лет назад и теперь уже не мог их покинуть. Под приглушенным светом поблескивали бутылки, звенели стаканы, за соседними столами спорили и смеялись какие-то незнакомые люди, а официантки с такой ловкостью носили подносы, будто весь этот гул, чад и толчея являлись для них естественной средой чуть ли не с детства, как вода для рыбы.       Джон взял меню и почти сразу же сделал свой выбор на ужин:       — Я возьму стейк, раз уж праздник, то можно и «жировать», — решительно сказал он. Хоть в душе это ему и казалось неприличной роскошью в сложившейся ситуации, но после долгих и изнуряющих дней работы и экономии слишком сильно хотелось себя побаловать.       — А я возьму путин, — сообщил Марк, все еще всматриваясь в строчки меню, — Хочу знать, смогут ли тут испортить картошку со вкусом.       Роджер, сидевший напротив, хмыкнул и постучал согнутым пальцем по краю меню:       — Не могу определиться. Что мне брать?       — Тебе? — Марк поднял глаза от своего меню. — Стэйк-сэндвич, ты же их любишь.       — Сэндвич я уже утром в кофейне ел, — заметил Роджер.       — То был кофейный сэндвич, а здесь барный. Это другое.       Роджер чуть заметно усмехнулся и кивнул:       — Ладно, тогда возьму его.       Фриц тоже никак не мог решиться. Он листал страницы, потом возвращался назад, словно надеялся, что нужное блюдо само подаст ему знак. Время шло, но друзья не торопили.       — А не могли бы вы и мне что-нибудь посоветовать? — тихо спросил он.       — Туртьер, не еда, а уважение к человеку, — ответил Марк.       — Да, на горе такого не увидишь, — поддержал Джон.       — Хорошо, тогда туртьер, — решился Фриц, слабо улыбнувшись.       — Вот и отлично.       Марк почти было откинулся на спинку мягкой кушетки, как снова подался вперед:       — А самое важное, господа, мы-то и не обсудили, — произнес он. — Чем запивать все это будем, чтобы вечер не показался скучным?       — Мне дарк, к стейку самое то.       — Разумно, — заметил Роджер.       — Разумно — это скучно, — возразил Марк. — Мне бренди. Старый барклайс, если он тут есть. Никаких полумер.       — Ты так говоришь, будто бы тебя сюда премьер-министр пригласил, — прокомментировал Роджер.       — Так я и пью с достоинством человека, которого жизнь недооценила, — невозмутимо ответил Марк.       Роджер тем временем заглянул в винную карту без особого интереса, словно искал не удовольствие, а просто что-нибудь подходящее к случаю.       — Тогда я возьму вино святого Георгия, — сказал он, — раз уж все сегодня решили изображать из себя господ.       — А мне... — Фриц запнулся на полуфразе и перевел взгляд с одного на другого. — Пилснер, наверное.       — Вот это по-нашему, — одобрил Джон, — В полку любителей слабых напитков прибыло.       Когда к ним подошла официантка принять заказ, Марк продолжил браваду:       — У нас тут полон стол утонченных гурманов, — он поочередно указывал на сидевших, — вот этому нужен говяжий стейк и дарк, другому — стейк-сэндвич и вино святого Георгия, третьему — туртьер с пилснером, ну а я спасаю этот вечер путином и бренди старый барклайс.       — Спасаешь ты, в основном, собственную печень от скуки, — сухо заметил Роджер.       Официантка записала заказ, едва сдерживая улыбку, и ушла, оставив их наедине с вечерним шумом зала. За соседним столом кто-то громко расхохотался, у стойки люди уже начинали спорить на повышенных тонах — зависят ли высокие налоги от советской угрозы, а где-то в дальнем углу коротко звякнул упавший на пол прибор. Джон тоже откинулся на удобную спинку кушетки и почувствовал странное довольство уже от одной мысли, что скоро он будет есть не только потому что голоден, а потому что это вкусно и очень приятно. Действительно, как же порой мало нужно человеку, чтобы хоть на сутки почувствовать себя счастливым: уютная атмосфера, аппетитная еда, изысканное питье и друзья рядом.       Когда принесли заказ, Джон и впрямь не был разочарован. Стейк оказался румяным, еще шипящим от жара, с темной подливой, в которой отражался свет ламп, рядом поставили бокал темного пива с густой карамельной пеной. От одного вида этой композиции проголодался бы даже сытый. Мясо оказалось даже мягче, чем он ожидал, пряная, слегка солоноватая, подлива раскрывала пикантный вкус говядины, а каждый глоток Дарка оставлял после себя карамельное послевкусие. Роджеру подали его сэндвич — основательный, с толстым ломтем мяса, от которого шел такой аромат, что даже Марк одобрительно покосился в его сторону. Фриц аккуратно ел свой румяный пирог ножом и вилкой. Некоторое время, до тех пор пока первая жадность не была утолена, друзья ели молча, а затем принялись неспешно обсуждать разные сплетни и слухи о жизни, шахтерском городке, занятных случаях.       — Все-таки в этом городе даже картошка ведет себя приличнее, — сказал Марк, подцепляя вилкой очередной кусок путина, — на горе картофель чувствуется так, будто его готовили страшась наказания, а здесь — с робкой надеждой на чаевые.       — У тебя какой-то нездоровый талант находить скрытый смысл в самых обычных вещах, — заметил Роджер.       — Это не талант, это последствия моего образования, — ответил Марк. — И вообще, когда не можешь себе комфорт позволить, учишься красиво о нем говорить.       Джон отставил нож, сделал глоток пива и огляделся по сторонам. До него стали долетать обрывки оживленной беседы за барной стойкой.       — О чем задумался? — спросил Марк, заметив молчание Джона.       — Да так... — казал Джон, задумываясь над корректным ответом, — просто подумал, что к такой жизни хочется привыкнуть. К хорошему.       — Вот потому она и стоит дорого, — сказал Роджер.       — Почему к плохому привыкают бесплатно?       — Как это бесплатно? — усмехнулся Марк, — за плохое ты обычно платишь — здоровьем, временем и прочими сентименталистическими мелочами.       — Или просто не замечаешь, как начинаешь считать все плохое нормой, — сказал Фриц.       После этих слов разговор на мгновение затих. Фриц вообще редко говорил первым, когда к нему не обращаются, но если уж говорил, то всегда казалось, будто он долго носил мысль внутри, прежде чем выпустить ее наружу.       — Это ты про гору? — наконец спросил Джон.       — И про гору тоже, — кивнув, ответил Фриц, — когда я приехал сюда, мне все казалось временным. Я думал, что поработаю немного, скоплю денег, затем найду уже что-то получше. Потом прошел месяц, квартал, потом сезон, а затем и год. И вдруг обнаружилось, что временное очень любит притворяться постоянным.       — А ты чего хотел? — сказал Роджер. — Чтобы жизнь заранее предупредила: «Осторожно, это надолго»?       — Было бы вежливо с ее стороны, — заметил Марк. Джон невольно усмехнулся, но тут же посерьезнел.       — Это наверное прозвучит смешно, но я сейчас ровно так же думаю. А теперь... — Винслоу запнулся на полуслове и провел пальцем по запотевшей поверхности бокала. — Теперь я даже не знаю. Все как-то... засасывает?       — Шахта и должна засасывать, — сухо сказал Роджер, — это у нее устройство такое.       — Нет, я не про работу, — покачал головой Джон, — хотя и про нее тоже. Я про все вместе. Вот когда я работал сторожем, то хотя бы было время на чтение книг, а когда разносил газеты — то сам был в курсе чуть ли не всей городской жизни. А тут как будто бы с утра до ночи только занят выживанием. Думаешь, как нарубить побольше железняка, чтобы получить деньги за превышение нормы, как сэкономить буквально на всем — еде, одежде, дровах, электричестве. Головы поднять некогда. И так проходит неделя, потом другая, а потом вдруг уже и месяц позади. И вроде бы ты все это время был чем-то занят, а ощущение, будто бы жизнь уходит в никуда.       — Зато у тебя теперь мозоли солидные, — беззлобно иронизировал Марк.       — Люблю своих друзей за сочувствие, — ровно так же отозвался Джон, — за умение поддержать человека в минуту душевного кризиса.       — А если серьезно, то я тоже так думаю, — Марк долил себе бренди, — просто не говорю прямо.       Некоторое время они опять ели молча. А потом Джон прервал тишину вопросом:       — А вы вообще как сюда попали? По-настоящему. Не «нанялся и приехал», а... ну, почему именно сюда?       Роджер первым отреагировал коротким взглядом, в котором читалось примерно следующее: «Нашел время». Но вопрос уже прозвучал, и отступать было некуда.       — Очень подходящий вопрос для бара, — сказал Марк, — беседуем так, будто бы нас уже исповедуют перед отходом ко сну.       — Если не хочешь, можешь не отвечать, — сказал Джон.       — Да почему же, можно и ответить, — Марк откинулся на спинку кушетки и повертел в пальцах рюмку бренди, и лишь затем продолжил. — У меня все на самом деле банально. Учился в театральном, подрабатывая по специальности, а там всегда платили так, будто бы делали великое одолжение. Потом я женился. Знаешь, никто этого не ожидает и не планирует, но когда ты находишь своего человека, буквально чувствуешь. В театре сказали, что это мои проблемы, раз не могу содержать семью, не надо и нищету плодить. А я ни о чем не жалею. Ну а Северо-Западная горнодобывающая компания всегда найдет применение человеку, у которого крепкая мотивация соседствует со слабыми перспективами. Вот я и здесь.       Джон почувствовал, что с этим, вроде бы несерьезным и безответственным, человеком у него гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд.       Фриц все это время не ел, и даже будто бы не особо слушал откровения Марка, словно тщательно продумывал свой ответ. Теперь же он глотнул пива и сказал:       — У меня иначе. Я приехал в Канаду после войны. Не сразу сюда, конечно. Сначала было много другой работы. Где возьмут, там и работал. В порту, на складе, на стройке. Потом кто-то сказал, что здесь на горе нужны люди. Я и поехал.       — А домой? — спросил Джон. — Ты не думал вернуться?       Фриц покачал головой.       — Домой... — он некоторое время помолчал. — Иногда слово остается, а место уже нет. Или оно есть, но уже не для тебя.       В его голосе не было жалобы, только спокойная, усталая точность. От этого сказанное прозвучало тяжелее, чем если бы он начал объяснять подробнее. На мгновение за столом повисла тишина. Не неловкая, а та, в которой каждый невольно примеряет сказанное на себя.       — У меня на лесозаготовках один поляк так же говорил, — заметил Роджер, — что возвращаться можно лишь туда, где тебя еще кто-то ждет.       — Да, примерно так, — кивнув, сказал Фриц.       Марк, вроде бы впервые за весь вечер не вставил ничего насмешливого. Только повертел пустую рюмку и сказал уже тише, чем обычно:       — Вот поэтому я и не люблю расспрашивать людей о прошлом. Оно у слишком многих похоже на чемодан без ручки. И нести неудобно, и выбросить невозможно.       Роджер за эту реплику посмотрел на Марка чуть удивленно, будто бы не ожидал от него такой аккуратности.       — А ты? — спросил теперь Джон уже у Роджера. — Ты как здесь оказался?       Роджер не ответил сразу. Он отпил вина, аккуратно поставил бокал на стол и лишь затем проговорил:       — Пожалуй, я бы работал на лесозаготовках и дальше, если бы там не случился один инцидент, о котором мне нельзя говорить. В общем, работа накрылась и я пошел на шахту. Тогда условия были немного лучше. Вот и все.       — И больше ничего?       — А чего ты ждешь? — Роджер взглянул на него спокойно, без раздражения. — Какой-нибудь трагедии? У некоторых людей жизнь и без всякой драмы просто складывается так, что приходится хвататься за самую тяжелую работу, лишь бы выжить.       — Да я не о том, — сказал Джон, — просто хотел понять...       — А понимать тут нечего, — перебил его Роджер, — когда человек работает там, где тяжело и опасно, его прижало.       На стол снова опустилась короткая пауза. Но теперь она была уже не неловкой. Скорее той редкой паузой, которая возникает между людьми, когда сказано немного, но понятно гораздо больше. Джон отодвинул почти пустую тарелку и провел ладонью по лицу. После вкусной выпивки и сытного ужина в теле разлилось приятное тепло, но вместе с ним почему-то пришла и особенная открытость — та, которой он сам от себя не ожидал.       — Я, наверное, хуже вас всех, — сказал он. — Потому что я до последнего надеялся, что тяжелый труд сам по себе что-нибудь может исправить. Что если работать на совесть, не ныть и не жаловаться, не пить лишнего и не валять дурака — то рано или поздно станет легче.       — И что теперь? — спросил Марк.       — Теперь мне кажется, что этого мало...       — Это не значит, что ты хуже, это значит, что ты надеялся, — сказал Фриц. Роджер кивнул, соглашаясь с ним.       — Да и вообще, — сказал Марк, вновь немного оживляясь, — не стоит так строго судить себя за порядочность. Это один из немногих недостатков, который делает человека приятным.       — Порядочность — недостаток? — сказал Джон усмехнувшись.       — Для карьеры довольно часто, — ответил Марк, — особенно если у тебя нет богатого тестя.       — Или богатого отца, — добавил Роджер.       — Или хотя бы собственной шахты, — сказал Марк и поднял рюмку, словно провозглашая тост. — Выпьем же за то, чтобы наши дети, если они у вас будут, зарабатывали на жизнь как-нибудь иначе.       — За это можно, — Фриц присоединился к тосту первым.       — Можно, — Роджер тоже поднял бокал.       Джон поднес свой бокал к их посуде, чокаясь с каждым. На секунду все четверо замерли, почти улыбаясь, будто в этом простом тосте было что-то заветное. Затем они выпили.       — Знаешь, Джон, — сказал Марк, ставя рюмку обратно, — вот ради таких минут и стоит хоть иногда тратиться на город и развлечения. Они позволяют развеяться и сбросить моральное напряжение.       — До счета, — напомнил Роджер.       — Ты невозможен.       — Зато честен.       Фриц чуть оживился после выпивки и спросил:       — А если бы денег было больше... то кем бы вы хотели быть?       — О, — сказал Марк, — вот это уже настоящий барный разговор.       — Ты первый, — сказал, лихо подмигнув, Джон.       — Ну раз так, то владельцем книжной лавки. Небольшой такой. Чтобы можно было целый день сидеть среди пыльных полок, спорить за чашечкой чая с посетителями о политике, литературе и греховности современного мира. И чтобы в ящике рабочего стола всегда была бутылка доброго виски или травяного ликера, — улыбаясь, отвечал Марк. — А если серьезно, то я бы просто работал по специальности.       — Ага, то есть ты хочешь целыми днями болтать и еще получать за это деньги? — резюмировал Роджер.       — Именно. Наконец-то ты понял мою сущность.       — А ты? — Джон взглянул на Роджера.       — Частный дом. Небольшой. Но с землей. Чтобы можно было работать на себя, а не на чужого хозяина. Пожалуй, мне хватило бы, — пожав плечами, ответил Роджер.       — Это хорошее желание, — подбодрил того Фриц.       — Потому что простое, — ответил Роджер.       — А ты, Фриц?       — Я хочу мастерскую по дереву. Или что-то похожее. Чтобы делать вещи, которые остаются надолго. Столы, шкафы, лестницы. Что-то настоящее, — чуть помедлив, ответил Фриц.       — Ага, ясно все с вами, неисправимые трудяги — подытожил Марк, — а вот Джон, должно быть, сейчас выдаст что-нибудь благородное и мы все вскроемся от осознания собственной приземленности.       Джон оценил шутку Марка, но тем не менее к вопросу Фрица подошел со всей серьезностью. Несколько секунд он молчал, думая как бы его ответ не прозвучал излишне пафосным.       — Я бы хотел, чтобы сестре не пришлось работать хотя бы до совершеннолетия. Вот и все, — сказал он наконец.       Эти слова прозвучали так просто и честно, что никому и в голову не пришло иронизировать. Роджер коротко стукнул пальцем по ножке бокала, а Фриц тихо выдохнул, будто услышал то, чего и ждал.       — Это тоже хорошее желание, — сказал он.       — Неиронично, — добавил Марк, но без обычной насмешки.       После этого разговор не оборвался, но стал мягче, тише. Уже без прежней колкости они поговорили о всякой всячине: о том, что в Калгари зимой, наверное, легче согреться, чем на горе; о планах на лето, когда неплохо будет взять отпускные; о смешных случаях из быта соседних бригад; о том, что Роджер таки действительно не ошибся на счет пончиков в «Святом Донате». Но главное уже было сказано. И когда официантка принесла еще по одной выпивке, а затем кто-то из них первым заговорил про то, что на свой автобус они, пожалуй, уже не успевают, предложение остаться в отеле на ночь прозвучало почти естественно. На том они и договорились, на гору можно было вернуться и утром. После такого душевного разговора расходиться в ночь, спешить, толкаться в дороге, возвращаться на постылую гору немедленно — значило бы испортить всю магию этого чудесного момента. Вечер должен был дотянуться до конца. Так они и сидели, радуясь редкой минуте отдыха, забывая о своих проблемах и о завтрашнем дне.       В общем, выходные удались на славу и были проведены с пользой для души и тела. Этот оплот городской цивилизации позволил им всем вспомнить, что жизнь состоит не только из выматывающего труда, долга и усталости. Они остановились в отеле «Доминион Хаус», не самом привлекательном по столичным меркам, но для уставших шахтеров почти величественном: с теплым и светлым вестибюлем, тяжелыми ключами на латунных брелках и постелями, слишком хорошими для людей их заработка. А еще, после шумного дня проведенного в развлечениях, отель поражал своим покоем и желанной тишиной. Когда каждый из коллег, попрощавшись, разошелся по своим номерам, и Джон закрыл за собой дверь из темного лака, для него будто бы приоткрылся другой мир. Ненадолго, на одну ночь, купленную за неразумную щедрость отдыхающих людей. Отель словно бы давал возможность заглянуть в другую жизнь, как книга или кино. Ту жизнь, где работают не из-за нужды, а ради дела всей жизни, которое к тому же приносит деньги, где не сушат робу, не греются у жаровни, где постель существует просто для приятного отдыха, а не чтобы рухнуть в нее без чувств в конце дня. Казалось, что на это короткое время мир перестал быть враждебным. Комната Джона не была изысканной, но была чистой, протопленной, и тепло это не добывалось ежедневным домашним трудом, оно просто было — как нечто само собой разумеющееся. Номер был обставлен добротной мебелью, стулья не скрипели от одного прикосновения, окна — с плотными широкими шторами, отрезавшими ночной город, лаконичная белизна простыней поражала больше любой красивой отделки: после грубого казенного белья, что имелось в бараках, этот комплект выглядел почти празднично. Одеяло на кровати лежало мягкое и пушистое, обещавшее не просто сон, а забытье, подушка мягко принимала голову, точно сама отговаривала человека от тревоги о завтрашнем дне. Да, потратили они уйму денег, но зато этой ночью Джон спал на отличной постели, и этого было достаточно, чтобы не жалеть о расходах. И приснилось ему воспоминание из детства. Маленький Джон сидел с отцом и учился чтению.       — Зачем учиться читать, если это так сложно? — задавался вопросом Джон.       — Чтобы чего-то достичь, нужно быть образованным человеком. Ведь кем, по-твоему, ты сможешь стать, если не будешь старательно учиться? Ты станешь бродягой, нищим, коммунистом; — отвечал отец.       Такое вот воспоминание. С тех пор Джон прилежно учился и достиг должности шахтера. Что и спорить, завидная карьера.