Глава 3. Таинство

      Ноябрь был тяжелым месяцем. И без того прохладная осень неуклонно переходила в зиму. Иногда все еще случались солнечные деньки, но в основном небо было затянуто грязно-серой пеленой облаков. Дневной свет казался блеклым, словно выцветшим от стужи. В начале месяца шли дожди, а затем повалил первый снег, что ложился неровно, припорошив собою лес, крыши бараков и шахтных построек. Эта тонкая, пока еще хрупкая, белизна навевала на Джона уныние. После всеобщего празднования у всех не хватало денег и приходилось подтягивать и без того подтянутые пояса. Так еще и, как назло, цены на услуги компании поползли вверх.       Вечерами теперь барак жил тише, чем в октябре. Не угрюмее даже, а именно тише, будто вместе с холодом в него проникла какая-то осторожность. После Калгари все с теплом вспоминали шумные улицы, кофейню «Святой Донат», горячий кофе, холодное пиво, вкусные блюда, мягкую постель в отеле и тот безрассудный, но счастливый день, когда деньги тратились не на нужды и долги, а на себя, на жизнь здесь и сейчас. Даже Иона в шутку жалел, что остался на горе в тот день. Но воспоминания быстро теряли веселую окраску, едва человек открывал свой шкафчик, пересчитывал оставшуюся мелочь или пытался прикинуть, сколько до следующей получки.       В тот вечер за стенами барака уже кружил мелкий сухой снег. Он не падал густо, не ложился настоящим покровом, а словно пробовал землю на вкус — задержится ли, примет ли его ноябрьская грязь. Ветер дергал щели в досках, посвистывал под крышей и время от времени сыпал по стенам ледяной крупой. От этого барак казался еще более ненадежным, чем прежде: не жилищем, а ящиком, который кто-то поставил посреди леса и забыл как следует законопатить.       Зато внутри было тепло. Не богато, не уютно по-настоящему, но тепло — а в ноябре на горе Мадахи это уже почти означало уют. Печь работала хорошо, потому что Роджер с самого вечера занялся ею с тем сосредоточенным видом, с каким другие люди чинят часы или проверяют оружие перед дорогой. Он вычистил золу, подложил сухих щепок, потом два ровных полена, и теперь огонь горел ровно, не дымя и не капризничая. Железная печная дверца чуть покраснела от жара, а воздух вокруг нее пах смолой, горячим металлом и подсыхающей тканью.       На веревке, протянутой от одной стены к другой, висели носки, нижние рубахи и рабочие тряпки. Они отбрасывали на стены странные тени, похожие на обмякшие человеческие фигуры. У печи стоял жестяной таз с уже остывшей мутной водой. На полу возле коек темнели следы сапог, смешавшие снег, угольную пыль и влажную землю в одинаковую серую кашу. Все это выглядело тесно и убого. И все же в этот вечер Джон вдруг поймал себя на мысли, что шахтерский барак стал для него узнаваемым до каждой мелочи. Он уже знал, какая половица скрипнет у двери, где лучше поставить кружку, чтобы ее никто случайно не задел, на каком гвозде сушить рукавицы, чтобы утром они были не только сухими, но и теплыми. В обычном доме такие знания появляются незаметно и потому не ценятся. Здесь же они казались чем-то вроде доказательства, что человек все-таки обжился, даже если сам себе в этом не признается.       Фриц сидел на своей койке и зашивал Роджеру рукав рабочей куртки. Сам Роджер утверждал, что «и так сойдет», но Фриц, рассмотрев прореху, только покачал головой и забрал куртку без лишних разговоров. Теперь он работал иглой аккуратно и терпеливо, наклонив голову к свету керосиновой лампы. У него вообще было редкое умение превращать любую починку в дело почти благородное. Даже старая шахтерская куртка у него в руках выглядела не рухлядью, а вещью, которая еще послужит, если обращаться с ней по-человечески.       — Ты ей новую жизнь даешь, — заметил Марк, лежавший на своей койке с таким видом, будто на труд остальных можно смотреть бесконечно.       — Просто зашиваю рукав, — скромно ответил Фриц.       — Это ты так думаешь. На самом деле ты сейчас сражаешься с энтропией.       — С чем? — Роджер, сидевший у печи на перевернутом ящике, так удивился, что даже поднял глаза на Марка.       — С медленным и неотвратимым разрушение всего сущего, — томно пояснил Марк.       — Фэлосэф, — передразнил Роджер. — Если он плохо зашьет, я буду сражаться с холодом. Это мне понятнее.       — Вот поэтому, Роджер, тебе нельзя преподавать философию. Ты классической литературой просто растопишь печь.       — Если книга горит — мысли в ней полезные.       Джон, сидевший на своей койке, невольно улыбнулся. Он чистил сапоги от налипшей грязи, хотя понимал, что утром они снова станут такими же. Но в этой бесполезной на первый взгляд работе было что-то успокаивающее. Сапог в руке, тряпка, тупой нож для засохших комков земли, тихий разговор рядом — все это удерживало вечер в человеческих пределах. За стеной мог быть снег, лес, шахта, компания, долги и вся прочая тяжелая жизнь, но здесь, в желтом круге лампы, можно было хотя бы ненадолго делать вид, что порядок зависит от тебя.       Иона лежал на своей койке, укрывшись старым одеялом до груди. Он вроде бы дремал, но то и дело просыпался. И в эти моменты старик смотрел на печь так пристально, будто бы в огне можно было прочесть новости получше газетных. Время от времени он покашливал, сухо и неглубоко, после чего сердито морщился, словно кашель был не болезнью, а чужой бестактностью.       — Тебе бы в лечебницу заглянуть, — сказал ему Джон.       — Чтобы мне там посоветовали меньше работать и больше отдыхать? — Иона лениво ответил, даже не повернув головы.       — Не знаю, — стушевавшись, ответил Джон. Он уже прекрасно понимал всю ужасную иронию их положения, просто хотел проявить участие. Но на деле это выглядело как озвученная вслух глупость.       — Очень полезный совет. Жаль, к нему денег не выдают.       — А если бы выдавали, Иона пошел бы первым и сказал: «Доктор, назначьте мне покой на полгода и приложите к рецепту двадцать долларов в неделю. Я человек неприхотливый, сколько мне нужно?»       — Пятьдесят, — поправил Иона, чуть улыбнувшись.       — Вот! Старик мыслит масштабно.       Фриц тихо посмеялся, не отрываясь от шитья. Роджер подбросил в печь еще одно полено, хотя огню она пока было не нужно. Просто, видимо, ему нравилось знать, что запас есть заранее. Пламя на секунду качнулось, осветило его лицо сразу, подчеркнуло усталые складки возле рта и темные тени под глазами.       — Сколько у кого осталось? — вдруг спросил Роджер. Вопрос был задан так буднично, будто бы речь шла о погоде.       — Умеешь выбрать тему для атмосферного вечера, — ответил Марк, театрально вздохнув.       — Я спрашиваю не ради атмосферы.       — Это заметно.       — Мне до получки хватит, если не брать лишнего в столовой, — сказал Фриц, продолжая шить.       — Я отправил деньги домой заранее, — сказал Джон. — Теперь буду считать каждый цент.       — Благородство опять победило здравый смысл, — прокомментировал Марк, но без язвительной насмешки.       — А у тебя не так? — беззлобно спросил Джон, чуть улыбнувшись краешком губ.       Марк посмотрел куда-то в потолок, будто бы пытался подсчитать там сумму, которой у него не было.       — У меня финансовое положение напоминает театр после провала премьеры. Зрители ушли, касса пуста, но на сцене еще кто-то зачем-то произносит монолог о надежде.       — Значит, мало, — подвел итоги Роджер.       — Чудовищно мало. Но если говорить твоим языком — да, мало.       — Деньги любят тех, кто сам их не считает, — сказал Иона, негромко хмыкнув.       — Уже богатых? — уточнил Джон.       — Бессовестных, — разъяснил старик.       После этого в бараке ненадолго установилась тишина. Не тяжелая, а такая, в которой каждый думает о своем, но не чувствует себя одиноким. Снаружи ветер провел по стене ногтями, и где-то в углу едва заметно просыпалась древесная щель. Фриц перегрыз нитку, расправил рукав и протянул куртку Роджеру.       — Держи, теперь не разойдется.       Роджер тщательно осмотрел шов. Он ничего не сказал сразу, только провел большим пальцем по аккуратной строчке.       — Спасибо, — для Роджера это прозвучало почти как трогательная речь на банкете.       — Надо же, — сказал Марк, — я стал свидетелем эмоционального извержения.       — Хочешь, я и тебе что-нибудь скажу? — спросил Роджер.       — Нет, благодарю. Я слишком впечатлителен.       Джон закончил чистить сапоги и поставил их у койки носками к печи. Потом достал из-под матраса начатое письмо. Бумага уже немного помялась по краям, потому что он несколько раз доставал ее, начинал писать и снова убирал. В письме он написал, что работа идет нормально и что зима здесь, должно быть, будет красивая. Последнее было правдой только наполовину. Зима в горах действительно обещала быть красивой, но Джон не был уверен, что красота как-то поможет пережить смертоносный холод.       — Опять домой пишешь? — спросил Фриц.       — Да. Надо бы закончить.       — Пиши, что мы за тобой присматриваем, — посоветовал Марк. — Пусть миссис Винслоу знает, что ее сын попал в компанию людей высоких моральных качеств.       Роджер многозначительно посмотрел на него.       — Ну, в основном высоких, — поправился Марк. — С отдельными падениями, вызванными тяжелыми условиями труда.       Джон усмехнулся и вывел на бумаге несколько слов. Он не стал писать про свои переживания и про то, как быстро уходят деньги. Не стал писать, что иногда по вечерам ему хочется просто лечь лицом к стене и ни с кем не разговаривать. Не стал писать, что шахта во сне похожа на чертовы кишки. Вместо этого дописал: «У нас уже холодно, но в бараке тепло. Ребята в бригаде попались хорошие, только они и помогают мне здесь. Не беспокойся обо мне».       Он посмотрел на последнюю фразу и почувствовал, как нелепо она звучит. Наверное, все письма рабочих сыновей к матерям в чем-то похожи: в каждом есть ложь, сказанная из любви.

      =

      Однажды, идя ранним утром на работу, Джон заметил в лесу странного человека. Раньше он его тут никогда не видел — тот выглядел как бродяга, и был чем-то не на шутку озабочен. Он рыскал взглядом по окрестностям, явно высматривая кого-то. Заметив Джона, незнакомец подозвал его. Джон подошел и тот по-заговорщицки к нему обратился:       — Слушай, парень, я видел страшный сон, скоро тут случится необычайное…       «Нам станут платить по десять долларов за день?» — хотел было перебить его Джон, но потом передумал. Незнакомец явно какой-то блаженный… На связи со Вселенной или типа того.       — Ты должен быть осторожен, — тем временем продолжал свою речь незнакомец, — здесь очень опасно. Эта компания — сущее зло. Никому не доверяй.       У Джона не было настроения отвечать или вообще как-то комментировать это. Просто стоял и слушал.       — Вот! — незнакомец достал из кармана что-то мелкое и протянул Джону. — Это черное дерево, оно поможет. Держи при себе, не потеряй!       Джон взял предмет, который незнакомец протянул ему. Это действительно было дерево: небольшой кусочек древесины черного цвета, немного обработанный, чтобы не царапал ладонь и не цеплялся за ткань кармана. С виду в нем не было ничего особенного, и все же Джону отчего-то не хотелось сразу выбрасывать эту вещицу в снег как ненужный хлам. Похоже на какой-то индейский талисман. Было в нем что-то упрямое и молчаливое, будто бы кусочек древесины и впрямь хранил в себе какую-то сверхъестественную, древнюю силу, внушающую смутное доверие.       — Все, я должен идти, — продолжил незнакомец. — Эти властные, деспотичные самодуры не должны меня здесь увидеть. Помни, что я тебе сказал!       Незнакомец быстро обернулся и скрылся в лесу, а Джон продолжил свой путь на работу. Талисман он положил в карман робы, хоть и не представлял, чем тот сможет ему помочь. Пусть будет, во всяком случае, ничего плохого от безделушки уж точно ждать не стоит.       К шахте Джон пришел самым последним, и тут же стал свидетелем сцены, которая вмиг заставила его позабыть о странном незнакомце. Штейгер Уильям Бейтс собрал шахтеров бригады и собирался о чем-то рассказать.       — О, Джон, наконец-то! А я уже думал, что тебе придется пересказывать все еще раз.       — Что такое?       — Я собирался сделать объявление. О новых условиях труда. Все должны знать, — штейгер выкинул окурок сигареты, которую курил, дожидаясь сбора шахтеров, и продолжил. — Вчера вечером ко мне в домик приходил управляющий Кастл. Он сказал, что теперь вводится норма выработки — двенадцать тонн, а плата за день будет понижена на один доллар.       Среди шахтеров разнесся недовольный гул.       — Он говорил: «Соглашайтесь или выметайтесь на воздух».       — Это ср***ый грабеж! — выкрикнул из толпы Марк.       — Они не ценят наш труд! Значительная часть нашего заработка и так возвращалась компании, а теперь что? Мы словно рабы! — заявил Джон.       — Мне самому это не нравится, но что делать? — отвечал Бейтс.       А делать было действительно нечего. Уволиться, конечно, можно, но что дальше? В стране финансовый кризис, безработица. Джон не знал, как, куда и когда он мог бы устроиться. А жить на что-то надо. А матери помочь надо уже вчера. И, насколько он знал, у других была приблизительно такая же ситуация. Тот, кто может работать кем-то другим, не работает шахтером.       Для виду шахтеры еще немного повозмущались и принялись за работу. Было решено вечером всем бригадам собраться в столовой и обсудить одну идею: Бейтс помнил, что на третьем этаже шахты может находиться более богатый пласт железной руды; о нем думали еще в сороковых годах, но тогда хватало более легкодоступных залежей; теперь же, считал он, настало время сформировать взрывной отряд, чтобы пробиться к свежему богатому пласту. На следующий же день можно было бы приготовить динамит.       Вечером Джон отправился в столовую заранее, чтобы успеть выпить и закусить перед началом обсуждения идеи Бейтса. Сама столовая была обустроена на территории здания бывшего санатория. Возможно, когда-то это была кухня, что его обслуживала. Чтобы войти в нее, нужно было подняться по лестнице, состоящей из семи широких ступеней, и отворить массивную двустворчатую дверь. Вдоль лестницы тянулись перила строгой прямой линией. Они были простые, металлические, без всякого украшательства, в отличие от парадного входа. И в этой утилитарной простоте было что-то мрачное. Если коснуться рукой верхней перекладины, то она окажется холодной до онемения ладони. Эти перила не создают ощущения опоры, комфорта и безопасности, напротив, они словно бы призваны подчеркнуть ничтожность обслуживающего персонала. Казалось, что отворив эту некогда служебную дверь, обнаружишь для себя такой же холод, что и снаружи, просто замкнутый среди стен.       Однако же, отворив дверь, Джон почувствовал волну теплого воздуха, густого от запахов жаренного лука, картофеля и крепкого кофе. Внутри свет был не мягким, но ярким и функциональным. Несколько ламп под потолком без труда высвечивали ряды столов, покрытых клеенкой с мелким узором, что уже давно потускнел, скрипящих, но все еще прочных, словно натруженные суставы, стульев, стойку для заказов. На стенах висели разнообразные плакаты: техника безопасности, расписание работы, реклама сигарет «Сладкий Капораль», пожелтевшая географическая карта Альберты. Здесь всегда было шумно, как и подобает в общественных заведениях, но шум этот по-своему нравился Джону. Лязг подносов, стук вилок и ложек, звонкие удары кружек и негромкий стук чашек, обрывки чужих разговоров — о зарплате, о здоровье, о погоде, чьи-то мечты про отпуск и даже покупку машины. Все это давало почувствовать себя в бурном потоке жизни, каким-то необъяснимым образом позволяло морально отдохнуть. Казалось, будто бы лишь здесь люди были настоящими, не погруженными в нескончаемый круговорот из хлопот и обязанностей. Прямо в углу за стойкой работало радио, украшенное панелями из темного дерева с мягко закругленными краями, ручки настройки, что чуть выдавались вперед, блестели жирным блеском от многочисленных касаний, шкала настройки светилась янтарным огоньком, символизируя, что радио дышит эфиром. Сейчас радио транслировало новостную передачу, где диктор понуро вещал о ситуации в Корее. Кто-то не выдержал, переключил частоту, и радио затараторило всякую ерунду бодрым голосом молодого ведущего:       — К концу недели в регион придут заморозки и порывистый ветер, температура упадет до минус четырнадцати, а это сильно скажется на вашем здоровье, многие почувствуют, что на улице им дискомфортно, поэтому не шастайте без нужды и грейтесь дома, а также слушайте нашу специальную рубрику от специальных специалистов, они дадут вам советы, что делать при таком холоде. А пока не лижите железяки и не глотайте снежинки!       Джон прошел к стойке заказов. В столовой подавалась в основном неказистая, но сытная, еда: суп, пюре, жаренный картофель, салат из бобовых, ржаной или пшеничный хлеб, яблочный пирог на десерт. Из напитков — кофе, чай и пиво. Понятное дело, чай был водянистым, кофе — горькой подпоркой для глаз, которым все еще рано закрываться, а пиво было слабой плотности с кисловатым послевкусием. Такого пива можно было выпить за раз пару кружек и не охмелеть.       — Мне сегодня как обычно, — проговорил Джон кассиру и отсчитал деньги. Тот кивнул головой и сделал пометку в журнале. Джону казалось, что в этой чудной способности кассира легко запоминать всех заказчиков и их предпочтения есть что-то почти домашнее.       Сев за случайный свободный столик, Джон принялся ждать, вслушиваясь в шум разговоров. Временами кто-то кашлял так, словно в груди у него засела шахтная пыль, кто-то разминал руки, будто еще не отошел от работы. Один из поваров разливал из кастрюли половником суп, делая это настолько ловко, что можно было засмотреться. Спустя десять минут официантка принесла заказ: это был жареный картофель, несколько ломтей ржаного хлеба и бокал дешевого светлого пива. Сытно и просто. От свежеприготовленного картофеля шел пар, еще больше раззадоривая голод. Тарелка приземлилась на стол с тихим, уверенным стуком.       — Спасибо! — поблагодарил Джон.       — Вас не часто тут видно по вечерам.       — Да, я много работаю. Нужно заработать, чтобы помочь родственникам, приходится экономить.       — Как необычно в наше время.       — Стандартно. Меня Джон зовут, если что.       — А меня Тиффани! Приходи после работы, поболтаем. А сейчас ждут клиенты, что-то многолюдно, — в столовую заходили все новые шахтеры, и официантка удалилась их обслужить.       Сама она была на вид лет двадцати, черноглазая, с темными волосами, собранными в косу, и светлой кожей. Джон подумал, что хотел бы иметь такую девушку. Раньше он ни с кем не встречался, не представлялось случая.       С другой стороны, перед Джоном встал вопрос, а с чего это он взял, что сейчас представился? Может эти слова вообще ничего не значат, а он, в своей озабоченности, придал им какой-то нужный ему смысл. Да и вообще, кому интересно заводить отношения с человеком, который не способен семью прокормить?       «Так, прекрати, сейчас нужно думать о работе», — прервал свои размышления Джон. Почти все уже собрались и вот-вот должно начаться совещание. К тому же, нужно было разобраться со своим угощением. Жаренная картошка лежала на блюде горкой, чуть небрежно, будто бы ее высыпали со сковороды в последний момент, пока она еще шипела и дышала жаром. Кромки неровных прямоугольных ломтиков были цвета старого золота, местами на картофеле были видны румяные полосы и разводы, это масло для жарки оставило на еде след, как печать домашнего качества. От блюда исходил тот самый запах, что не спрашивает голоден ли ты — просто делает голод реальностью. Джон воспользовался солью из солонки, наколол золотистый ломтик, попробовал и ощутил вкус: жар, соль, легкая сладость картофельной мякоти и едва уловимая нотка жаренного лука. Сразу же рука потянулась к бокалу. Первый глоток обдал вкусовые рецепторы холодом и мягкой горчинкой, бодрящей, ячменной и чистой. Светлый лагер смывал картофельный жирок, ярче раскрывал вкус, и желудок вдруг вспоминал, что он совершенно пуст, но это не проблема, а приглашение.       — Опять ты выбрал случайный столик, — уже доедая свою трапезу, Джон услышал ворчание Роджера. Тот, вместе с остальными подсаживался за стол Джона.       — А чем этот стол плох, как раз ближе к центру. Все события как на ладони.       — Вот этим и плох — все будут смотреть мне в затылок. Лучше бы ты где-то с краю место занял, пока мы дрова кололи.       — Ладно уж. Да и потом, все будут увлечены обсуждением, не бери в голову, — примиряющим тоном успокаивал Фриц Роджера. Джон был удивлен ситуацией, ему казалось, что быть в первых рядах при обсуждении не так уж и плохо.       — Ничему тебя война не научила, — процедил Роджер Фрицу, но больше пререкаться не стал, молча усевшись на свое место.       Встреча прошла успешно, Уильям Бейтс словно бы родился в семье известного оратора и все довольно быстро согласились с идеей взрывного отряда. Омрачена она была лишь тем, что ее не вышло окончить как следует — появился служащий и попросил шахтеров освободить помещение, так как в нем якобы заранее уже было запланировано некое мероприятие.       Народ вывалил на улицу и стал расходиться, однако, Джона мучило любопытство. Несмотря на то, что плотный холодный воздух неприятно жег кожу после теплого помещения столовой, он не спешил уходить к себе в барак. Уже давно стемнело. С неба медленно сыпался снег — не бурный, не яростный, как во время метели, а по-праздничному мягкий, словно сам вечер располагал к философским прогулкам. Снежные хлопья кружились в электрическом свете фонарей и окон санатория, и в этом была какая-то особая зимняя красота и романтика.       — Ты идешь? — обратился Марк, заметив замешательство друга.        — Вы идите, а у меня тут есть... дела, — с напускной таинственностью ответил Джон.       Друзья и коллеги не стали задавать лишних вопросов и с пониманием продолжили дорогу без него. Мало ли, дело ведь молодое.       Бывший санаторий со всех сторон был окружен живописным лесом. Джон притаился за деревьями и стал следить за устройством мероприятия: ему было интересно знать, что происходит на горе, на которой никогда ничего не происходит. Он занял удобную позицию, и ему было все видно. Освещенная электрическим светом столовая светилась как телевизор, а отсутствие занавесей на окнах не мешало обзору.       В столовой был открыт другой зал, с шикарным столом и оформлением, который, похоже, остался тут со времен санатория. Официанты заносили в этот зал разные блюда: трюфеля, осетра, крабов, какое-то горячее блюдо, похожее на жаркое, нарезку из разных видов колбас и сыров.       Через минут двадцать он увидел ради кого накрывали стол — в зал проследовали два мистера в деловых костюмах, один старый, другой помоложе, и две дамы в красивых платьях, с аналогичным возрастным разбросом. Только та, что помоложе, была почти что ровесницей Джона, а вот молодой мистер сошел бы ему за отца.       Джон сплюнул и пошел в бараки, раздосадованный тем, что их наспех выгнали из-за банкета, который проходит совершенно в другом зале. Снег хрустел под ногами, а путь освещал лишь холодный лунный свет. Когда он вернулся, все соседи по бараку уже спали — завтра важный день. Но Джон уснуть теперь долго не мог. Он битый час ворочался на своей узкой кровати, слушая, как ветер скребется в стены барака, будто кто-то снаружи водил по доскам сухими, когтистыми пальцами. Через некоторое время Джон провалился в тревожный сон. Ему снилось, что он с отцом переставляет мебель ради ремонта у себя дома, в Эдмонтоне. Дом свой он видел вовсе не бедняцким, но довольно странным заброшенным двухэтажным особняком. Или трехэтажным, если считать мансарду. У них дома было полно разного народу, что вроде бы пришли тоже помогать им с ремонтом, но проку от этой помощи было мало. И один комод оказался необыкновенно тяжелым. С виду комод как комод, на три продолговатых ящика, из черного лакированного дерева. Но они с отцом не смогли его поднять. И тут пришел кто-то третий им на помощь, втроем они переставили комод на нужное место, но отец почти надорвался. С раскрасневшимся лицом он присел на лавку и Джон не мог отделаться от навязчивой мысли, что его отец скоро умрет.       Проснулся Джон посреди ночи. Дровяная печь уже давно прогорела и холод медленно, но верно подбирался к его ногам, хоть Винслоу и спал тепло укутавшись. С соседних коек доносилось тихое сонное посапывание, изредка был слышен шорох одеял и скрип пружин. Все эти звуки являлись неотъемлемой частью совместной жизни, но если после изнурительного рабочего дня им можно было просто не придать значения, то сейчас они лишь сильнее подчеркивали, что сна больше не будет. Джон вздохнул, будучи раздосадован тем, что не удастся как следует выспаться перед работой, встал с постели и, наспех одевшись, решил прогуляться. Или же просто посмотреть на ночное небо. Иногда такие ночные прогулки помогали ему совладать с тяжелыми мыслями, переключиться на что-нибудь другое, чтобы уснуть.       Ночь стояла студеная, но еще не зимняя. Она была из тех, когда мороз не грызет человека вусмерть, а лишь предупреждает, что скоро перестанет церемониться. Над шахтерскими бараками нависало ночное небо без звезд, и лес вокруг казался таким же темным. Где-то вдали поскрипывали деревья. Еще дальше, со стороны шахты, доносился слабый металлический звук — не то цепь качнулась, не то ветром пошевелило какой-то незакрепленный лист железа.       Джон стоял, дыша в ладони, а затем сам не заметил, как решил пойти по тропинке в сторону леса. Но, сделав несколько шагов, с другой стороны своего неказистого жилища заметил тусклый тлеющий огонек. Похоже, это был Иона. Насколько можно было понять в ночном свете. Старик был без шапки. Его жидкие седые волосы шевелились на ветру, а лицо в темноте казалось еще более иссохшим, чем при свете солнца. Он будто ждал здесь кого-то, а может просто не мог уснуть, как и Джон.       — Не знал, что ты куришь, — Винслоу решил составить компанию старику, все равно ведь что делать.       — Только иногда. Старость не радость, даже спать тяжело, — угрюмым тоном ответил тот.       — Мне тоже не спиться. Голова всякой дрянью забита.       — После хорошей жизни спят крепко. После дурной — чутко.       Джон невесело усмехнулся на такой интересный афоризм, и некоторое время они с Ионой просто молча стояли. Старик курил аккуратно, без длинных затяжек, но с явным удовольствием человека, который получил то, в чем долго был вынужден себе отказывать. Ветер уносил дым сигареты, шевелил верхушки елей, и от этого лес негромко шумел, будто бы деревья перешептывались друг с другом на каком-то своем древнем языке.       — Я все думаю о завтрашнем дне. Не разделяю я всеобщего энтузиазма, понимаешь? — внезапно сказал Иона.       — А почему же на собрании ты ничего не сказал?       — Не знаю, — некоторое время помолчав, будто бы обдумывая ответ, сказал старик. — С одной стороны, Бейтс правильно поступил, что направил протест в продуктивное русло, дал людям надежду. Забастовка или, того хуже, действенный беспорядок ничего бы не принесли. Всем стало бы только хуже. Видел я такое в свои молодые годы: и лозунги кричал, и каской стучал, и морды бил. Все это оказалось бессмысленно...       — А с другой? — не выдержав новой минуты молчания, спросил Джон.       — Не спрашивай, — кратко и резко, словно отрезав, отвечал Иона.       — А если интересно? — беззлобно любопытствовал Джон.       — Я и так, похоже, тебе уже слишком много сказал. Ты слишком молод и слишком образован, чтобы принять остальное.       — Откуда это вы знаете, что я образован? — Джон задал вопрос так, словно бы сейчас перед ним был не знакомый уважаемый коллега, а старый склочный преследователь.       Иона взглянул на него и улыбнулся усталой, беззлобной улыбкой, а затем ответил:       — Поживешь сколько я, тоже начнешь без слов различать людей.       — Знаешь, ты уже не первый, кто сегодня мне выдает странные вещи, — чуть смягчившись сказал Джон.       — И кто же меня опередил? — похоже, что Иону до сих пор веселил произведенный им эффект, несмотря на общее мрачное настроение.       — Утром один бродяга подозвал меня и начал втирать про злобную компанию, вещие сны и грядущее неописуемое необычайное, — с нескрываемым сарказмом говорил Джон, — а еще он дал мне это.       Джон достал из кармана талисман, а затем протянул старику. Иона взял деревяшку и как будто бы изменился в лице. Весь его веселый запал опять улетучился. Несколько мгновений Праведный смотрел на вещицу, словно бы увидел нечто знакомое, узнаваемое. Потом он вернул талисман Джону со словами:       — Ну носи, раз уж взял.       — Так ты знаешь, что это?       Старик не спешил отвечать. Но таки ответил, немного понизив голос:       — Некоторые места оставляют нетронутыми не потому, что до них руки не дошли.       — Ты как будто что-то недоговариваешь, Иона, — Джону не нравилась эта таинственность, почему просто нельзя взять и сказать как есть?       — А что же мне тебе сказать? Что компания не такая уж и хорошая? Думаю, ты уже и сам догадался. Что опасно лезть куда не просят? Так это тебе любой смышленый работяга скажет. Что деньги начальство считает лучше, чем чужие кости? Это ты тоже еще поймешь.       — Ты меня пугаешь.       — Страх иногда человеку жизнь спасает, знаешь ли. Отвага — не всегда.       Ветер подул сильнее и бодрствующие на секунду прищурились. Издалека донесся все тот же металлический звон, только теперь он показался Джону более протяжным, похожим на низкий утробный вздох.       — Ладно парень, постарайся уснуть. Тебе завтра понадобятся силы.       — А как же ты?       — Я еще немного постою. Докурить охота.       Джон хотел сказать что-то еще, но не нашел слов. Потому он просто пожелал доброй ночи и пошел к двери барака. Уже у самой двери ему послышалось, что Иона произнес полушепотом вслед:       — Некоторые вещи должны оставаться скрытыми.       Джон обернулся и взглянул на Иону. Но старик стоял неподвижно, словно бы ничего ему не говорил. Невозможно было понять, действительно ли Иона обратился к нему, или просто ветер донес до него обрывки чужого шепота, сказанного в никуда.       В бараке было холодно. Джон снял верхнюю одежду и как следует закутался в теплые одеяла. Прежде чем закрыть глаза, он нащупал талисман в кармане. Сон пришел не сразу, но на этот раз был спокойным.

=

      На следующий день действительно очень резко похолодало. Ледяной северный ветер буквально пронизывал до костей, кусал кожу даже через плотную зимнюю одежду. Обычная работа в шахтах приостановилась, все подготавливали взрыв. Перед работой сфотографировались на память. Фотографироваться придумал Уильям Бейтс. Сначала никто толком не понял, зачем это нужно. Утро стояло такое холодное, что даже разговоры давались людям с трудом: слова выходили изо рта короткими белыми облачками и тут же уносились ветром к черным елям. Над шахтными строениями висело низкое, бледное небо; снег, выпавший ночью, еще не успели затоптать у дальних бараков, и от этого весь поселок казался неестественно чистым — будто бы кто-то накинул белую ткань на старую, закопченную жизнь.       Перед входом в шахту уже собрались люди из нескольких бригад. Кто-то держал каску под мышкой, кто-то прятал руки в карманы, кто-то зло переминался с ноги на ногу, пытаясь разогнать холод в задубевших сапогах. Возле деревянной стены шахтной надстройки стоял служащий из конторы с черным складным фотоаппаратом на трехногом штативе. Фотоаппарат выглядел тяжелым, почти военным: лакированный ящик, блестящая линза, черная матерчатая гармошка между корпусом и объективом. Служащий то наклонялся к нему, то снова выпрямлялся, недовольно щурясь на свет.       — Встаньте плотнее, господа, — попросил он. — И не двигайтесь, когда скажу.       — Вот уж просьба так просьба, — пробормотал Роджер. — На холоде постой неподвижно, да еще и с умным лицом.       Роджер выглядел так, словно с утра уже успел устать от одной мысли о фотографии. На нем была темная рабочая куртка из грубой непромокаемой ткани, застегнутая под самое горло; воротник был поднят, а поверх него туго обмотан серый шерстяной шарф, потерявший когда-то свой первоначальный цвет. Штаны Роджера были заправлены в высокие сапоги, исцарапанные и покрытые засохшей грязью. В руках он держал каску, небрежно прижав ее к бедру, будто эта вещь ему уже надоела еще до спуска. Лицо его оставалось обычным — суховатым и немного напряженным, с тем выражением спокойной неприязни к лишнему шуму, которое у него появлялось всякий раз, когда жизнь требовала от него изображать участие в чем-то необязательном.       Фриц, напротив, отнесся к делу серьезно. Он даже успел отряхнуть плечи своей рабочей куртки от свежего снега и несколько раз провел ладонью по рукаву, расправляя ткань. Куртка у него была темно-синяя, с укрепленными локтями; воротник оторочен потемневшим мехом, уже местами свалявшимся от постоянной сырости. Под ней виднелась светлая шерстяная рубашка, застегнутая на все пуговицы. На ногах — крепкие, хорошо вычищенные сапоги, а в руках — каска, которую Фриц, кажется, утром протер тряпкой, чтобы убрать с нее старую шахтную пыль. Даже его перчатки, грубые и заплатанные, были аккуратно сложены вместе, а не просто брошены в карман. Он встал рядом с Джоном и тихо сказал:       — Только не улыбайся слишком широко. На таких фотографиях люди обычно выглядят серьезно.       — Да я и не собирался улыбаться, — ответил Джон, недоумевая, почему Фриц так подумал.       На Джоне была темно-коричневая куртка из плотной шерсти, уже слегка потертая на плечах и рукавах, но чистая. Под ней — серая рубаха, туго стянутая в вороте, и темные рабочие брюки, заправленные в сапоги. Джон надел старый вязаный шарф, который мать когда-то связала ему еще в Эдмонтоне; теперь он выглядел чуть коротковатым и совсем не подходил к грубой шахтерской одежде, но от этого почему-то казался особенно домашним. Лицо Джона на холоде побледнело, на щеках проступили красные пятна, а темные волосы, выбившиеся из-под шапки, ветер то и дело бросал ему в лоб. В кармане его одежды лежал заветный кусочек — черное дерево, подаренное вчерашним таинственным незнакомцем. Джон машинально нащупал его сквозь ткань, сам не понимая, зачем проверяет, на месте ли эта нелепая безделушка. Талисман был холодным, гладким и твердым. На мгновение Джону захотелось оставить его в бараке, но потом он передумал.       Иона стоял чуть в стороне от остальных, будто не хотел мешать общей суете. Он был одет теплее всех: в старую, но добротную ватную куртку с темными кожаными заплатами на локтях, в потертые шерстяные штаны и тяжелые сапоги, которые, казалось, помнили еще много зим. На голове у него была натянутая до бровей серая шапка, из-под которой выбивались редкие седые волосы. Лицо старика за последние дни будто еще сильнее осунулось, щеки впали, а вокруг глаз легли глубокие тени. Но держался он прямо, не позволяя ни холоду, ни возрасту заметно согнуть себя. На фотографии Иона должен был стоять с краю, однако Бейтс махнул ему рукой:       — Праведный, ближе. Ты же идешь с нами, а не провожаешь в последний путь.       — Иду, — коротко ответил старик.       Он сделал несколько шагов и встал рядом с Фрицем. При этом смотрел не на объектив, а куда-то в сторону леса, где между темными стволами уже начинал подниматься слабый утренний свет.       Сам Уильям Бейтс гордо занял место почти в центре, рядом с другими штейгерами. Он выглядел как человек, которому не особенно нравится вся эта затея, но который считает ее необходимой. На нем была темная куртка с меховым воротником, плотные шерстяные брюки и высокие сапоги с металлическими носами. Каску он держал в одной руке, а другой машинально придерживал край блокнота, торчавшего из внутреннего кармана. Лицо его казалось немного усталым, но собранным; в карих глазах было то напряженное, почти деловое оживление, которое Джон замечал у него в последние дни. Будто бы Бейтс уже видел за бесплодной стеной шахты новый пласт, новую возможность заработать, возможность продержаться хотя бы еще немного.       И только Марк, кажется, воспринял фотографию как настоящее событие. Он появился последним, выйдя из барака с таким видом, будто собирался не на взрывные работы, а на премьеру в приличном театре. Поверх своей рабочей одежды он надел длинное темно-зеленое пальто, слишком хорошее для шахтерского поселка и слишком вычурное для человека, который через несколько минут должен был спускаться под землю. Пальто было старое, местами потертое, но с широким воротником из темной ткани и крупными блестящими пуговицами. Под ним виднелся бордовый шерстяной шарф с тонкой светлой полосой — Марк обмотал его вокруг шеи так тщательно, будто завязывал не простую защиту от ветра, а какой-то сценический аксессуар. На голове у него сидела темная кепка с узким блестящим козырьком, а в руке он держал каску так, словно это был цилиндр. Сапоги Марк, похоже, начистил еще накануне: они не стали от этого новыми, но в утреннем свете блестели заметно сильнее, чем обувь остальных.       — Ну как? — спросил он, остановившись перед друзьями и чуть расправив плечи. — Есть во мне что-нибудь от человека, которому скоро вручат наследство дальнего родственника?       — Есть, — ответил Роджер, — особенно вид, что ты это наследство уже спустил.       — Зависть — плохое чувство, дорогие коллеги.       Марк подошел к группе и встал рядом с Джоном. Но стоять просто он, конечно, не собирался. Марк чуть повернулся к объективу боком, одну ногу поставил вперед, будто бы случайно, а вторую оставил позади. Одну руку засунул в карман пальто, другую положил на каску, прижав ее к груди. Подбородок поднял самую малость — не настолько, чтобы выглядеть смешно, но достаточно, чтобы лицо приобрело то выражение уверенного, почти ленивого достоинства, которое он обычно изображал.       — Марк, — нехотя сказал ему Бейтс, — нормально встань.       — Я нормально и стою, — ответил Марк.       — Ты стоишь как артист на афише.       — А что, плохая профессия?       — Сейчас ты шахтер.       — Временно, — спокойно ответил Марк.       Фриц тихо усмехнулся, Джон тоже не удержался от легкой улыбки. Даже Иона чуть заметно шевельнул уголками губ. Служащий за фотоаппаратом вздохнул:       — Господа, пожалуйста. Смотрите сюда. Никто не моргает. И не разговаривает.       — Не разговаривать? — переспросил Марк. — В таких условиях изображение получится слишком трагическим.       — Оно и без тебя будет трагическим, — сказал Роджер.       На несколько секунд все действительно стихли. Ветер прошелся по поселку, поднял с земли мелкий снег и бросил его к стенам шахты. Где-то в стороне коротко звякнула металлическая цепь. Над головами тянулись балки подъемной надстройки, темные от времени и копоти; за ними, выше по склону, стоял лес — холодный, густой, неподвижный. В воздухе стояла морозная свежесть. Джон вдруг подумал, что со стороны они, должно быть, выглядят странно: несколько парней в тяжелых куртках, с касками в руках, на фоне старой шахты и обледенелых деревянных построек. Никто из них не был похож на героя из газетной заметки. Почти у всех была грубая рабочая одежда, стертые сапоги, руки, привыкшие держать не цветы и не книги, а кирку и лом. И все же сейчас, перед объективом, они вдруг казались чем-то большим, чем просто рабочими, собравшимися в холодное утро на опасную смену.       Фотограф накрылся черной тканью, поправил объектив и произнес:       — Не двигаться.       Марк едва заметно наклонился к Джону и шепнул одними губами:       — Если я на снимке выйду красивее всех, не сердись.       Джон не успел ответить.       Щелкнул затвор. Звук был тихий, почти смешной, но почему-то отдался в холодном воздухе отчетливо, как маленький выстрел.       — Готово, — сказал служащий. — Теперь можете идти.       Люди сразу задвигались, будто сама неподвижность была для них тяжелее всякой работы. Роджер надел каску, Фриц убрал перчатки, Иона поправил воротник. Бейтс бросил короткий взгляд на вход в шахту, затем на своих людей.       — Ну что, — сказал он, — пора.       Марк снял пальто, аккуратно сложил его на руках и передал какому-то знакомому механику, остававшемуся на верху.       — Побереги. Это единственная вещь, которая еще убеждает меня, что я когда-то жил среди приличных людей.       Роджер вздохнул и оставил это без комментариев.       Марк надел каску, и от его утренней театральности почти ничего не осталось. Осталась лишь привычная насмешливая складка у губ.       Они один за другим вошли в шахту.       Снаружи еще некоторое время стоял фотоаппарат на штативе, направленный на пустое место, перед темной деревянной стеной. На снегу остались следы сапог, чуть смазанные ветром. А где-то внутри, под землей, уже ждала третья глубина — сырая, темная и до сих пор не потревоженная человеческими руками.       Бейтс сказал, что успех неминуем, ибо у него такое явственное чувство, что сегодня они найдут искомый пласт. Но Джон был не так сильно уверен в этом. Он сам не знал почему, но душу гложило какое-то странное предчувствие, будто бы студеный воздух холодил само его сердце, принося с собой необъяснимую тревогу.       Шахтеры спустились на третий этаж, где гораздо сильнее пахло сыростью и камнем, и еще чем-то металлическим. Все принялись выдалбливать емкость в бесплодной стене шахты, которая скрывала предполагаемый пласт. Выдолбили, заложили динамит, прикрепили фитиль, подожгли, отошли. Раздался взрыв, и стена рухнула. Похоже, что за ней действительно были нетронутые залежи. Почему-то для Джона они не выглядели как желанное сокровище. Железняк сверкал в свете ламп, словно матово-черное сердце горы, которое не зря оставалось скрытым. Вкрапления гематита были подобны кровавой корке на недавней ране. Из-за повышенной влажности все это казалось каким-то... живым? На миг Джону показалось, что если он будет слишком долго смотреть на эти скопления, то и вправду заметит пульсацию.       Однако довольно скоро всех привлек глухой звук в других галереях. Где-то в их недрах прошел тяжелый, неестественный стон, словно сама горная порода вдруг вздрогнула от усталости. И этот звук прозвучал страшнее любого крика, как первое предупреждение, которое еще можно не понять, но уже невозможно не прочувствовать. Вскоре своды шахты задрожали, от них начала откалываться каменная крошка, а порой даже увесистые куски.       — Что за чертовщина тут творится? — удивился Джон.       — Я умываю руки от этих делов! — заявил Иона и бросился к выходу.       — Нужно убираться отсюда, сейчас тут все рухнет! — крикнул Бейтс, но другие и без его команды сообразили, что к чему.       Джон, как и все остальные, бежал к выходу, уворачиваясь от кусков породы, которые падали в хаотическом порядке. Пол под ногами дрожал от ударов. Глыбы врезались в него с тупой, нечеловеческой силой. Слышен был треск балок, хруст старого дерева и рев оседающей породы. Воздух стал густым, как пепел. Шахтная пыль поднималась плотной, удушливой стеной, сжирала свет ламп, превращая их в бледные, беспомощные пятна. Она лезла в рот, в глаза, просачивалась в легкие, превращая каждый вдох в болезненную пытку, как если бы пытаться дышать землей. Кому-то из шахтеров падающий булыжник размозжил голову, и он валялся прямо на дороге. Крики, хаос и паника все нарастали. Люди бежали сломя голову, никто не желал погибать в этой унылой клоаке. Надежда была на то, что если они успеют выбраться на второй этаж, то там обвал прекратится, и они будут спасены из этого каменного гроба, который закрывался прямо сейчас, у всех на глазах.       Но они не успели. Проход к лестницам был уже засыпан, а лифт сломан — порода здесь падала больше всего. Это выглядело как смерть надежды. Кто-то из незнакомых Джону шахтеров впал в истерику и товарищи его успокаивали.       — Твою же мать! — выругался Бейтс.       — Это конец? — без паники вопрошал Джон.       — Нет, бл***ь, это только начало!       — По крайней мере, мы живы, — резонно заметил Роджер.       Постепенно обвал затих, и со сводов шахты перестали сыпаться куски породы. Шахтеры потихоньку приходили в себя, хоть тишина и не приносила особого облегчения. Эта вязкая тишина, нарушаемая только осыпающейся мелочью, редким стуком падающих камешков и далеким скрипом искалеченных креплений, была страшная, пугала неизвестностью, невозможностью просчитать будущее. Привычный, предсказуемый мир в одночасье рухнул. Но Бейтс не растерялся, он предложил попытаться разобрать завал и добраться до лестниц.

=

      Разобрать завал не вышло. Нужны были кирки, чтобы дробить неподъемные глыбы, которые преграждали путь. Они навалились у прохода так, словно сама гора сжала челюсти и не желала выпускать тех, кто самовольно залез в ее внутренности. Камень лежал мертвой, бездушной массой — острый, темный, припорошенный шахтной пылью от обвала. Между глыбами породы остались лишь небольшие щели, как издевательство, как будто насмешка над самим светлым чувством надежды. Эти камни словно бы излучали чудовищную уверенность в том, что несчастным не сдвинуть их даже всеми рычагами Архимеда. Во всей сложившейся ситуации было что-то пугающе окончательное. Однако же, у всех этих бесплодных попыток был и неожиданный результат — вытянули из-под небольших камней несколько трупов.       В свете сложившейся ситуации, Бейтс решил, что нужно осмотреть весь этаж, может, удастся найти спасательную комнату. Там должны быть резервные припасы, которые могут помочь. За одним из поворотов старого этажа, вдруг нашлась заветная дверь, слишком надземная для этого подземного мира. Как ни странно, в отличие от большинства шахтных конструкций, она была металлической. Металл на ней матовый, с содранной местами краской, на нем, словно на старом чайнике, видны царапины и следы от грязных касаний. Виднеется надпись, крупная, простая, без красоты и ярких фантиков: «Спасательная». И под ней скромная приписка, что заставляет задуматься: «Использовать при аварии».       Действительно, комнату построили на совесть, она ощущалась словно маленькая крепость, построенная заранее для случая, когда мир обрушится. Внутри даже не чувствуется сырости, да и пыль от обвала сюда не проникла. Обстановка не героическая, но и не жалостливая, скорее просто практичная. Тут можно снова собраться и поверить в человеческий расчет, тут словно каждый предмет повторяет на разные лады слово «держись». Изнутри на двери была табличка с лаконичной инструкцией — что, для чего и когда использовать. Чужая забота, переведенная на четкий язык пунктов. Вдоль стен стояли строгие лавки, простые, деревянные, но надежные на первый взгляд. На таких сидят в ожидании. Слева виднелся шкаф с запасом респираторов, баллонов, жгутов, канистр, ламп. Все было аккуратно сложено и для надежности перевязано ремнями. Джону не хотелось трогать все это без нужды. Но нужда пришла без спроса. А напротив двери спасательной комнаты, так, чтобы сразу бросался в глаза, был аккуратно поставлен целый металлический сундук, отведенный для припасов. Широкий, прямоугольный, из толстого железа. Краска на нем когда-то была правильного «казенного» цвета — такого, которым красят все, что должно служить долго и на совесть: приглушенно-зеленого, почти больничного, оттенка. Но с годами она стерлась в некоторых местах. Джон со скрипом открыл ребристую крышку сундука и посветил внутрь теплым светом лампы. Внутри лежали консервные банки, что были рядами уложены настолько тщательно, словно каждая конкретная банка дороже золота. Однако даже при беглом осмотре можно было сделать вывод, что консервов в этом видавшем виды сундуке явно не хватало.       У правой стены спасательной комнаты стоял шкаф с медикаментами: бинты, антисептики, шприцы, спирт, ампулы с обезболивающими. Очень кстати, Фрицу и Бейтсу сильно треснуло по голове падающими камнями, а у еще одного шахтера, которого Джон не знал, была сломана нога.       Бейтс, чтобы прикинуть, насколько хватит провизии, провел перекличку. Оказалось, что тут осталось тринадцать человек. Если экономить, то запасов хватит на неделю. Может, на две. Увы, «Спасательная» не спасает вместо спасателей, но дает возможность не сгинуть сразу.       С забоя Джона почти все выжили. Не хватало лишь старика Ионы. Но и среди мертвых его также не было. Хотя, это еще ни о чем не говорит, многих, кого с ними сейчас не было, выжившие шахтеры не смогли найти умершими. Возможно, им удалось выбраться, а может быть, их настиг завал дальше, где уцелевшие шахтеры уже не смогли разобрать камни.       Трупы погибших товарищей сложили в одной из тупиковых штолен, устроив, таким образом, некое подобие братской могилы. Договорились по очереди выстукивать сигнал, чтобы спасатели знали, где они завалены. Фриц хорошо знал азбуку Морзе, немного подучил остальных, чтобы стук был более информативным.       Настало время долгого, томительного ожидания. Казалось, что даже воздух застыл, сделался тяжелым, неподвижным и каждый вздох отдавался внутри тревожной тоской. Как долго им придется здесь сидеть? Джону хотелось надеяться на лучшее, что многие спаслись, что уже скоро начнутся спасательные работы и их достанут.