1

В квартире воняет луковой шелухой. Лёха морщится. Предок совсем уже! Вечно ноет, что вонючий мусор нужно сразу выносить, а сам-то. — Чё так смердит? — брезгливо спрашивает Лёха, сунувшись на кухню. Там горит свет. На столе древняя деревянная доска с зайчиками. Это если её перевернуть, станет ясно про зайчиков, а сейчас она лежит рабочей стороной кверху, на испещрённом царапинами дереве — половинка крупной луковицы. Вторая валяется полунатёртая в миске вместе с тёркой. Табуретка выдвинута, будто на ней только что сидели. Лёха прислушивается. В квартире тихо, только часы назойливо тикают, напоминают: время обеда давно прошло, тут бы тарелке драников быть, а не сырой луковице. Куда он подевался-то? Может, вспомнил, что картошку надо купить, и дёрнул на рынок? Лёха выглядывает в прихожую — отцовские штиблеты на месте, а вот тапки — нет. Где-то между грудью и горлом нехорошо зудит. Лёха кидается в большую комнату, громыхает стеклом в двери. — А чё ты разлёгся-то средь бела дня? — спрашивает он враждебно, а сам вбирает в себя тревожное: бледность, испарину на лбу, непривычный блеск глаз. — Да что-то прихватило, — не своим голосом отвечает отец и силится встать. — Посмотри там в верхнем шкафчике, анальгин должен быть. Лёхе становится страшно. Он перебирает в голове всевозможные диагнозы, зачем-то пытается вспомнить, какая у отца группа крови. Наверняка какая-нибудь несовместимая, не как у Лёхи, чтобы помочь было нельзя. Это ему за то, что неродной. Вслух он говорит: — Нельзя пить обезбол, это затрудняет диагноз. — Да я полежу, всё пройдёт, — говорит отец и так прикрывает глаза, будто навсегда. — Я звоню в скорую! — рявкает Лёха. Руки так трясутся, что не попадают по огромным кнопкам. Отец сначала говорит: — Не надо. Потом просит: — Дядю Мишу тогда набери, пусть с тобой побудет. Лёха кричит, что он взрослый и в няньке не нуждается, а потом всё равно звонит дяде Мише. Тот приезжает раньше скорой, мимо Лёхи проходит, даже не глянув, сразу двигает к дивану. — Стёп, ну ты совсем уже! Давно? Скорая где? — Он обезболом закинуться хотел, — ябедничает Лёха. Дядю Мишу он не любит — и это взаимно! — но обида на отца сильнее неприязни к практически чужому дядьке. На Лёху не обращают внимания. Отец просит: — Миш, если что… — Только попробуй! — вскидывается дядя Миша. — Если что, — терпеливо повторяет отец, и Лёха срывается, уходит к себе. Дверь в его комнату без стекла, она просто глухо хлопает. Лёха сидит на кровати и ненавидит отца, который заболел, скорую, которая никак не едет, и дядю Мишу, который, конечно же, приехал, хотя ему не рады. И себя Лёха тоже ненавидит — больше всех. Так ненавидит, что шарахает кулаком по деревянной раме кровати — и ещё раз, и снова. И суёт ушибленные костяшки в рот. В дверь нетерпеливо звонят, дядя Миша идёт открывать, шаги туда-сюда, чужие голоса. Лёха зажимает уши руками. Дядя Миша суётся в комнату без стука, молча ждёт, пока Лёха на него посмотрит. Лёха уверен, что отца больше нет. Это осознание наваливается тяжёлым комом, душит, не даёт дышать. — Подозрение на аппендицит, — говорит дядя Миша. — Забрали в больницу. Лёха силится вдохнуть. — Значит, так, — говорит дядя Миша. — Будешь ходить в школу, делать уроки, выносить мусор — всё как всегда, без выкрутасов. Какие-то проблемы, кто-то обидел, надо сдать деньги на шторы, принести шишки и жёлуди для поделок — сразу ко мне. Ясно? — Поделки только в младших классах, — угрюмо сообщает Лёха. Дядя Миша сверлит его придирчивым взглядом и молчит. Лёха знает, что он его терпеть не может. Даже отца пытался на него науськать. И правильно бы сделал, и пусть бы. Может, с Лёхой только так и надо. Может, тогда всего этого не было бы. — Хватит себя жрать, — говорит дядя Миша. — Аппендицит не от нервов.