2

Лёхе кажется, что время замерло где-то там, в тот момент, когда он лупил кулаком по кровати, но оно идёт дальше. Тикают часы, шастает туда-сюда дядя Миша. Обживается. Лёха сворачивается на кровати калачиком, закапывается лицом в противное плюшевое покрывало. С кухни несёт жареным. Дядя Миша снова суётся в комнату. — Иди есть. Лёху мутит от одной мысли о драниках, начатых отцом и законченных дядей Мишей. Он бормочет в покрывало: — Не хочу. — Значит, не голодный. Дядя Миша уходит на кухню и гремит там тарелками, звенит вилками. Сам-то голодный, сожрёт и не подавится. Лёха решает не есть ничего, пока дядя Миша не свалит. Пока отец не вернётся. Пока всё не станет как раньше. Часы тикают и тикают, проникают сквозь закрытую дверь в самый мозг. Лёха садится делать уроки. Ничего не соображает, но что-то читает, что-то пишет. Ужасно хочется жрать, и при мысли о драниках уже не так тошно. Лёха терпит. Лёха пробирается на кухню ближе к ночи и ест прямо со сковородки холодные драники. От мысли о том, что приходится воровать еду в собственном доме, хочется выть. Наутро дядя Миша никак не комментирует пропавшие драники. Отмывает сковородку, льёт свежее масло, разбивает о краешек яйца, говорит: — Прооперировали, всё нормально. Сейчас в реанимации. Я с утра на работу, потом за вещами заеду. Придёшь домой — сваришь макароны. Сыр и соус в холодильнике есть, сосиски какие-нибудь по пути купишь. Лёха яростно поджимает губы. Он с детства ненавидит сосиски, а ещё больше — вот такой приказной тон. Он хочет крикнуть, что не нанимался в золушки. Отцу бы крикнул. Он молча берёт протянутые дядей Мишей деньги и прячет в карман. Яичница шипит и плюётся маслом, пока дядя Миша перекладывает её на тарелки. Лёха хочет спросить, почему отец в реанимации, если всё нормально, но не решается — и не потому, что дядя Миша когда-то сказал отцу, что его, Лёху, надо пороть. Уроки тянутся невыносимо долго, даже нестерпимее, чем обычно. Лёха хватает пару на биологии, хотя читал параграф четыре раза. Вот дядя Миша обрадуется! В первый же день и повод отлупить. После школы пацаны зовут с собой на заброшенную стройку, но Лёха мотает головой: — Некогда. Ему снова становится тошно, от безысходности хочется просто сесть на асфальт и перестать существовать. Сосиски он, конечно, же не покупает. Не из вредности, просто забывает о них. Только и думает о том, как зайдёт в квартиру, а с кухни никто не крикнет: «Лёш, ты дома?» Ключи падают на обувную полку, ненадолго разбивая тишину. Даже часы — и те молчат. В прошлый раз они сами остановились, когда умерла мама. Лёха тянет и дёргает гирьки, пихает маятник. Это отец умеет с часами, а он — нет, ему всегда было неинтересно. Часы начинают тикать, но холодная рука, схватившая Лёху за сердце, не разжимается. Он включает телевизор, чтобы стало шумно. Ходит туда-сюда. Ставит воду для макарон, а забытые деньги кладёт на полочку, чтобы дядя Миша не думал о нём ещё хуже. Вода выкипает, заливает плиту, макароны прилипают к кастрюле. Разливается резкой трелью телефон. — Я в больницу заезжал, не теряй, скоро буду, — бодро говорит дядя Миша. Его голос в трубке становится похож на папин. Ледяная хватка усиливается, холод наполняет грудь и всё тело. Дядя Миша добавляет: — Всё нормально, в общую палату переводят. Лёха старается дышать. Он что-то односложно отвечает и кладёт трубку. Он выливает на слипшиеся макароны банку соуса, трёт сыр, до крови обдирает палец. Сыр крошится, летит в кастрюлю огромными кусками. — Блядь! — шипит Лёха. Кожа на пальце отстаёт, болтается чешуйкой. Оставить — мешает, оторвать — больно. Дядя Миша открывает дверь папиными ключами. Лёха враждебно на него зыркает и уходит в свою комнату. Пускай жрёт свои макароны. Судя по грохоту кастрюли, дядя Миша жрёт. Ну, или вываливает всё это макаронное безобразие в мусорку. Наверное, всё-таки второе, потому что совсем скоро дверная ручка скрипит пружиной. Лёха отворачивается, зарывается лицом в смятое покрывало. — У тебя всё хорошо? — спрашивает дядя Миша. Лёха возмущённо приподнимается на локте. — Сам-то ужинал? — не отстаёт дядя Миша. — Или только ради меня старался? Лёха в ответ на эту издёвку бросает сквозь зубы: — Не голодный. — В школе как? — не унимается дядя Миша. Всё ищет, к чему бы придраться. — Ну, двойку получил, — угрюмо говорит Лёха. — А что так, не учил? — Учил. — Переживаешь, — констатирует дядя Миша. Лёха не может понять, имеет ли он в виду причину или следствие двойки. Упрямо мотает головой, готовясь дать отпор матом. Лёд из сердца вдруг подступает к глазам, обжигает. Лёха жмурится, лупит кулаком по матрасу от досады. Мало того, что сейчас за двойку бить будет, так ещё решит, что это Лёха от страха расплакался. — Ну, — говорит дядя Миша и бережно трогает его за плечо. Голос у него совсем как у папы.