Мертвые как я

      Письмо пришло утром, улыбчивый пожилой почтальон протянул конверт и растворился в зыбком мареве августовского утра; Айзен долго крутил его в пальцах, глядя на красные марки и отложил в сторону, погружаясь в обычную суматоху, пока не поймал себя на мысли, что не может ни на чем сосредоточиться. Он сел на веранде и открыл конверт, пробежался взглядом по ровным рядам, усмехнулся себе под нос. Настойчивость отправителя веселила его, Соуске уже готов был убрать письмо в ящик к точно таким же посланиям и забыть до следующего года, но что-то помешало это сделать. Мужчина задумчиво осмотрел веранду, комнату за раздвинутыми сезде, взгляд цеплялся за сухие кисти, которые не убрал вчерашний ученик, куртку Мики, оставленную на стуле, следы чужих жизней, зачем-то сплетенные с его собственной, и сжимал конверт в руках. Часы в гостиной пробили десять раз, Айзен отстраненно подумал, что Куросаки сегодня не придет — едет куда-то с классом, а значит не нужно заваривать ей чай, крепкий, черный — сам он такой не любил — и замер, не понимая, когда его жизнь превратилась в ожидание другого человека.       Он расправил конверт, внимательно посмотрел на адрес отправителя, запоминая его и поднялся на ноги, понимая, что готов принять приглашение, лишь бы не встречать очередную холодную осень с её фейерверками, зиму с ранними сумерками в этом опостылевшем доме, который, почему-то, перестал быть только его; учеников можно направить по другим преподавателям, а Мика… Мике ничего нового он дать уже не мог.       Небо хмурилось, к вечеру пролившись мелким дождем, что зависает в воздухе с паром, поднимающимся от нагретого асфальта, мужчина протер очки, с сомнением глядя на невзрачную вывеску магазина, но, все-таки, зашел, складывая зонт. За прилавком дремал хозяин, надвинув на нос нелепую шляпу, услышав шаги он лениво приоткрыл глаз, с любопытством глядя на вошедшего:       — Какая неожиданность, — протянул Урахара, — не ожидал увидеть вас здесь так скоро.       — Я тоже не рад этой встрече, — спокойно ответил Соуске, глядя прямо на шинигами.       — Решили прикупить товаров? — Киске поднялся со своего места, потянулся, — Не думаю, что вы найдете здесь что-то, что я смогу вам продать, Айзен-сан.       Мужчина поморщился, но все же выложил на стол мятный конверт и сказал спокойно:       — Мне нужно уведомлять кого-то о своем отъезде?       Урахара с интересом взял в руки лист рисовой бумаги, быстро прочел, разыгрывая на лице удивление и восторг.       — Вот уж не думал, что вас будет это интересно. Впрочем, это не мое дело. Думаю, для совета не будет проблемой, если вы на время покинете Каракуру. Когда, кстати, вы планируете отбыть?       — Послезавтра, — подумав, ответил Айзен.       — Так скоро? Бежите от чего-то? — Урахара натянуто рассмеялся. — Впрочем, это уже не мое дело. За вами нет надзора, в этом гигае оно и не нужно, — мужчина замолчал, будто решает, говорить или нет, но все-таки продолжил, — насколько мне известно, раньше за вами приглядывал Хирако-сан, но теперь его нет, а больше, уж простите, вы никому не интересны.       — Раньше? — зачем-то спросил Соуске, хотя россказни торговца, его попытки уколоть, были ему не интересны.       — Пока не погиб, — нехотя ответил Киске, глаза его были сокрыты под тенью шляпы, но Айзену и не нужно было их видеть, чтобы считать эмоции собеседника.       — Это, должно быть, очень печальная новость для вас, Урахара-сан, ведь вы потеряли друга.       Он вышел из магазина в душный летний вечер и спокойно, без спешки, побрел домой, пока сумерки не сгустились сильнее, превращаясь в так нелюбимую им темноту. Мысли сновали в голове, как маленькие рыбки — сборы, дорога, хлопоты — пока не уступили место странной печали, поднимающейся вместе с туманом из низин; как будто со смертью бывшего капитана он потерял какую-то частичку себя прошлого, того, от которого, как он считал, ничего не осталось.       На следующий день он сходил на станцию, купил билет на поезд, позвонил из телефона-автомата, договорился о приезде, попросил встретить; Соуске только сейчас понял, как мало он знает о мире за пределами Каракуры, о мире живых вообще: у него были человеческие документы, деньги, заработанные за уроки и та небольшая сумма, которую выделял на содержание преступника Готей 13, но он никогда не пользовался этим, кроме расходов на продукты, бумагу, бытовые мелочи. Конечно, можно было проконсультироваться с Микой, но признаваться в собственном бессилии ученице не хотелось, он и так предвидел кучу вопросов от нее, ответов на которые у него не было.       Когда Куросаки пришла, Айзен как раз закончил складывал вещи — пара небольших коробок с письменными принадлежностями и дорожная сумка, сидел на веранде, пил чай; она не видела, как изменился дом, но почувствовала в воздухе что-то странное, неотвратимое. Мужчина поднял на нее взгляд, посмотрел поверх очков, протянул небольшую тетрадь в твердой обложке.       — Что это? — не секунду растерялась Куросаки.       — Я записал все базовые техники кидо, — спокойно ответил Соуске, насмешливо глядя на ученицу, — Ты легко сможешь освоить их.       — Разве вы не будете меня им учить? — голос Мики дрогнул, она опустилась на нагретый настил рядом с мужчиной и подняла на него полные тревоги глаза.       — Мне нужно уехать, — Айзен очень надеялся, что голос его звучит ровно.       — Куда? — тут же встрепенулась девочка, Соуске приподнял бровь, она тотчас сникла, — Да, простите. Надолго?       — Пока не знаю, — он внимательно посмотрел на Мику, — Но если ты хочешь продолжить обучение, к моему возвращению ты должна освоить все эти техники.       — Хорошо, сенсей. — Куросаки опустила голову, Айзен больше не смотрел на нее, погруженный в свои мысли; он уже не знал, вернется ли, хочет ли возвращаться.       — Сенсей, — после долгого молчания спросила она.       — Что?       Мика немного помялась, но все-таки спросила:       — А какой долг я должна буду выплатить вам, когда закончу обучение?       — Мне казалось, это не важно для тебя, — на лице мужчины появилось легкое подобие улыбки, — Струсила?       — Нет, — тотчас возмутилась она, — Мне просто интересно, к чему я должна быть готова.       — Убить Короля Душ, — ответил Айзен первое, что пришло в голову.       — Опять вы за свое, сенсей? — девочка всплеснула руками, — Ничему вас жизнь не учит.       Напряжение, повисшее между ними в начале разговора, ушло, Мика снова была взбалмошной девчонкой, мечтающей стать шинигами, а Соуске — человеком, которым он не хотел быть.       — Учит, — насмешливо ответил он, — И Пустому понятно, что у тебя ничего не выйдет, будь ты хоть трижды Курасаки.       Мика картинно закатила глаза:       — Я на это не поведусь.       — Смотри-ка, хоть что-то от Кучики в тебе есть, — с деланным удивлением заметил Айзен.       — Сенсей! — она рассмеялась, впрочем, смех ее быстро угас, наткнувшись на равнодушный взгляд учителя.       — Я скажу тебе, когда придет время, — сказал он, помолчав, поднялся на ноги и пошел в дом.       — А, так вы еще не придумали, — протянула Мика, поднимаясь следом.       — Учи кидо, — не оборачиваясь бросил Соуске, — Не освоишь к моему возвращению — никакого обучения.       — Хорошо, сенсей, — Куросаки шла следом, улыбаясь.       Когда Мика вернулась на следующий день, дом был уже пуст.

***

      Осень выдалась дождливой, Мика спешила домой сразу после школы, закрывалась в комнате, подолгу смотрела в окно на снующих мимо Пустых, дежурных шинигами, водила кистью по бумаге.       — Ты больше не занимаешься каллиграфией? — как-то спросила ее мать.       — Мой учитель уехал, — ответила Мика. Рукия кивнула и больше они к этой теме не возвращались.       Куросаки и помыслить не могла, как много места в ее жизни успел занять учитель всего лишь за год. И вот он исчез, не оставив ни телефона, ни даты возвращения, как когда-то давно исчез Хирако, просто, пообещав вернуться, растворился в пространстве и времени. Первый месяц Мика злится: она понимает, что это юношеский эгоизм, что Айзен ей ничего не должен, в конце концов это она ему навязалась и он никогда не воспринимал ее как свою ученицу, подопечную, кого-то, кого стоит держать в курсе своих перемещений, сказал, что уезжает — и на том спасибо. На место злости приходит усталость, гнев оказывается неподъёмной ношей, не по плечам юной шинигами, она сломалась о него, как сухая ветка на ветру; после школы не хотелось идти домой, смотреть на беззаботные лица родителей, которые ничего не знали, хотя, оно и к лучшему, она гуляла по берегу реки, смотрела на плывущие по мутной воде листья и чувствовала себя одним из них.       Ранние заморозки покрыли лужи тонким хрустким льдом, он ломался под ногами, расходился сотнями трещин, отражающих небо, в детстве Мика любила прыгать по нему, слушать звук, с которым крошилось ледяное стекло под маленькими ботиночками, сейчас же он напоминал ей себя саму, потрескавшуюся от чужих ног; она медленно брела по улице в сторону дома Айзена, сама не зная, зачем. Ворота оказались заперты, Куросаки огляделась по сторонам, но около дома учителя, стоящего в тупике маленького проулка никого не было, убедившись в этом девочка примерилась и перелезла через забор. Двор, покрытый неровным слоем опавших листьев, выглядел запущенным, как и сам дом, пустой, серый, с плотно закрытыми ставнями, Мика с тоской смотрела на него, неторопливо идя по засыпанной листьями дорожке, опустилась на холодный деревянный настил у двери, вспоминая, каким светлым и ухоженным все было здесь прошлой осенью.       — Учитель бы расстроился, если бы увидел всё это, — сказала она сама себе и рассмеялась, легкие ноты истерики пробежались от легких к горлу, Куросаки огляделась по сторонам, поднялась, отряхивая штаны и пошла к небольшой хозяйственной пристройке, оказавшейся незапертой.       Она стала приходить раз в неделю, сначала сметала жухлые листья с дорожек и веранды, потом пошел снег, тяжелее всего было стряхивать его с водосточных желобов, но Мика приноровилась и к этому; весной она самовольно запустила в маленький пруд на заднем дворе карпов, ходила кормить их раз в пару дней, сидела на пустой веранде, рисовала набухающие на деревьях почки, поросшие мхом камни, блики солнца на воде. Жизнь постепенно заполнялась смыслом: школа, подготовительные курсы, тренировки, уборка в саду, можно было найти подработку, как делали это одноклассники, но девочка ссылалась на учебу, отвечая на их вопросы и убегала после уроков; родители переживали, что у нее совсем нет друзей, но Мика больше не казалась блеклой тенью самой себя. В апреле начался последний год средней школы, пришлось погрузиться в учебу с головой; тетрадь с техниками кидо, оставленная учителем, на какое-то время оказалась завалена тетрадями обычными, Куросаки чувствовала угрызения совести по этому поводу, но поделать ничего не могла — времени катастрофически не хватало, она даже начала радоваться, что учителя нет, он бы обязательно ей высказал, при мыслях об этом на душе делалось тепло; так прошел год.

***

      Гарганта выплюнула Шинджи, напоследок валя с ног потоком горячего воздуха, тот упал, нелепо, ободрал кожу на ладонях о лёд, громко выругался, проклиная кидошников, настраивавших переход, и весь белый свет; когда он поднялся на ноги и оглянулся по сторонам, пытаясь понять, в какую часть Сейретея его забросило, в лицо ударил запах влажной земли и талого снега. Это выглядело сюрреалистично, в середине-то лета, но лед под ногами, обнажённые деревья и низкие серые небеса говорят об обратном; Хирако снова оглянулся, с трудом узнавая место и направление, заметил вдали стену, окружающую Готей, и медленно пошел к ней, прислушиваясь.       — Ну охренеть теперь, — пробормотал он, замечая у ворот молодых и незнакомых шинигами. Не то, чтобы он знал весь готей в лицо, но эти двое выглядели настолько другими, да и смотрели на мужчину с недоверием, почти угрозой, будто перед ними из ниоткуда возник Пустой в капитанском хаори.       — Эй, — бросил Хирако, криво усмехнувшись, — чего вылупились? Пропустите.       Стражники не ответили, смотрели с недоверием, готовые в любой момент схватиться за мечи.       — Назовитесь, — наконец сказал один из них.       Хирако медленно моргнул, в воздухе повисло напряжение, ощутимое почти физически, сердце неприятно кольнуло предчувствием чего-то необратимого, как перед атакой Пустых.       — Хирако Шинджи. Капитан Пятого отряда. Потрудитесь объяснить мне, какого хрена тут происходит?       Шинигами не ответили, только глаза их расширились, как будто они увидели что-то, чего быть просто не может. Один из них положил руку на меч, другой медленно достал адскую бабочку, шепнул что-то, та вспорхнула и исчезла, будто ее и не было; Шинджи снова поморщился, но остался на месте, судорожно анализируя ситуацию. То, что переход через гарганду пошел не по плану, он понял еще в лесу — лето не может смениться весной за пару минут, а значит он провел между мирами чуть дольше, чем планировал, как бы абсурдно это не звучало. Надо поговорить с кидошниками, пусть возмещают моральный ущерб, заодно разбираются, что не так с их переходами.       Спустя пол часа ворота медленно открылись и на пороге появилась молодая женщина с длинными черными волосами, прячущая руки в широкие рукава капитанского хаори, он узнал ее сразу, хотя выглядела она совсем не так, как час назад, заходя в гарганту перед ним.       — Хинамори, — голос Хирако прозвучал хрипло, потому что не могли за осень, зиму и весну ее волосы так отрасти, а на лице появиться это серьезное выражение, с которым обычно учителя смотрят на учеников.       — Тайчо, — Момо смотрела, не мигая, — это действительно вы.       — А ты кого ожидала увидеть? — Шинджи попытался вернуть себе самообладание. —       Потрудись объяснить мне, что тут происходит.       Хинамори молчала, она больше не выглядя маленькой услужливой девчонкой, смотрела внимательно, будто до конца не веря, кто перед ней, но с места не двигалась, не подходила, стояла, напряженная, как струна, готовая в любой момент схватиться за зампакто.       — Пойдемте, — наконец сказала она и медленно развернулась, Хирако увидел на хаори символику отряда, точно такую же, как у него, и всё понял.       Кабинет со-тайчо не изменился, Кёраку Шунсуй поднялся ему на встречу медленно, неторопливо, чуть придерживая рукой соломенную шляпу, он выглядел так же, разве что морщин прибавилось, да в волосах седины стало больше. В отличии от Момо, в глазах его не было ни удивления, ни радости, только бесконечная печаль сродни жалости, Шинджи передернуло от этого взгляда. За спиной его медленно закрылись седзе, оставляя Хинамори по ту сторону, он даже обрадовался, потому что сил смотреть на нее в капитанском хаори, его хаори, у Хирако не было.       — Ну надо же, — тихо сказал Кёраку, останавливаясь в нескольких шагах, — а я-то думал, сегодня будет скучный день.       Хирако посмотрел на него почти зло.       — Сколько? — просто спросил Шинджи, стараясь, чтобы его голос не дрожал.       — Десять лет, — ответил Шунсуй и отвел взгляд.       Мир не рухнул, земля не ушла из-под ног, ничего из того дешевого театра, о котором так любят писать в бульварных романах, не случилось, просто на одну короткую секунду Хирако перестал понимать, что слышит.       — Чего? — переспросил он с усмешкой, такой натянутой, что заболели скулы. — Сколько-сколько?       — Десять лет, — повторил Кёраку все тем же тихим голосом. — Ты пропал десять лет назад, Шинджи.       Хирако с секунду смотрел на него не моргая, а потом рассмеялся, громко, резко, совершенно не к месту.       — Да иди ты, — выдавил он сквозь смех. — Очень смешно. Это что, приветствие у тебя такое новое? — Кёраку даже не улыбнулся, снова отвел глаза, так, что смех обрывался сам собой, — Нет, это бред. Я был там минуту. Максимум две. Меня выдернуло из коридора почти сразу после входа. Такое невозможно.       — Как видно, возможно, — устало ответил Кёраку. Он замолчал на какое-то время, будто придумывая наиболее мягкий ответ, потом одернул себя и выдал как есть, без прикрас, — Тебя искали. Долго. Сначала думали, что сбой перехода выбросил тебя где-то между слоями барьера. Потом — что ты погиб. Через два года тебя официально признали пропавшим без вести. Еще через три — мертвым. Пятый отряд передали другому капитану, да ты и сам видел. Дело списали в раздел пространственных аномалий. Каждое слово ложилось ровно, сухо, почти без интонации, Хирако слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то вязкое и холодное, как вода в затопленном колодце.       — Что, — он запнулся, — с моими людьми?       — Все живы, тебе не о чем переживать. Момо прекрасно справляется со своими обязанностями.       — А Вайзарды?       — Живы. Мы их не трогаем, как и было уговорено.       — Ясно, — сказал Шинджи, стараясь выглядеть невозмутимым, но маска трескается, стоит только начать думать о произошедшем.       Кёраку сделал неуверенный шаг ближе.       — Пойдем, тебе нужно отдохнуть. Потом поговорим.       Хирако усмехнулся холодно и зло:       — Отдохнуть? После чего, Шунсуй? После двух минут в чертовом коридоре?       — После десяти лет отсутствия, — тихо ответил тот.       Хирако поднял на него взгляд, смотрел, будто впервые видит старого знакомого: Кёраку выглядел постаревшим, не сильно, но достаточно, эта лишняя седина, эти новые складки у глаз страшнее любых слов.       — Что теперь? — спросил Хирако.       — В каком смысле? — осторожно уточнил Шунсуй.       — В прямом, — Хирако пожал плечами, хотя те вдруг стали тяжелыми, как налитые свинцом. — Явился мертвец, которого вы благополучно закопали в бумагах. Пятый занят. Жизнь у всех, смотрю, идет своим чередом. Так что теперь? Меня посадят в комнату, будут таскать на допросы и делать вид, что рады возвращению? Кёраку отвел взгляд.       — Проверки будут, — сказал он честно. — Многое изменилось. Мне нужно понимать, что с тобой произошло. Совету — тоже.       — Совету, — повторил Хирако и коротко рассмеялся. — Ну конечно.       — Шинджи…       — Нет, погоди, дай угадаю. В отряд меня не вернут, потому что место занято. Формально я жив, но юридически мертв. А практически — ходячая пространственная аномалия. Очень удобно.       — Я не говорил этого.       — Да неужели? — Хирако посмотрел на него в упор. — И что же ты говорил, Шунсуй? Что у меня есть дом? Должность? Место за столом? Что все сидят и ждут, когда я вернусь и снова начну всех бесить?       Кёраку замолчал, не зная, что сказать.       — Я могу вернуться к Вайзардам? — устало выдохнул Шинджи, действительно устало, будто все эти десять лет произошли для него здесь и сейчас, навалились всей своей несбывшейся тяжестью, всеми непрожитыми днями, несказанными словами, как сказка о потерянном времени; он неожиданно вспомнил про Мику, маленькую девочку, которой обещал вернуться завтра с новой сказкой и до крови сжал кулаки.       — Пожалуй, так будет лучше, — согласно кивнул Шунсуй после молчания, — только сначала нужно…       — Никакого «сначала», — жестко перебил его Хирако, — Я уже пропустил собственные поминки, не хочу смотреть продолжение. Твоей жалости и лица Момо мне более чем достаточно. Может позже, но не сейчас. Открывай проход, авось еще на десяток лет пропаду, меньше мороки.       Кёраку смотрел на мужчину с сочувствием, ему больше нечего было сказать.

***

      Весна в мире живых была теплее и ярче, как будто кто-то поменял фильтр на камере, стащил с глаз солнечные очки, Хирако поморщился, отворачиваясь от ярких лучей и медленно вошел в старый ангар. Тут было пусто и тихо, только где-то в глубине раздавались звуки музыки пополам с забористой бранью, мужчина узнал голоса и рассмеялся, последовав на звук.       У двери, ведущей в жилую часть он замер, голоса здесь звучали громче, уже различимо:       — Я сказала, не трогай! Это на вечер!       — Да кто его заметит-то? — лениво отозвались Лав.       — Я замечу, дебил!       Хирако невольно усмехнулся и постучал в дверь, шум оборвался так резко, будто кто-то перерезал струну, несколько секунд стояла полная тишина, потом послышались шаги — быстрые, легкие, раздраженные, дверь открылась рывком, едва не ударив Шинджи по лицу. В проеме стояла Хиери, красный спортивный костюм уступил место широким джинсам и футболке, детское, покрытое веснушками, лицо стало острее и старше, будто возраст незаметно коснулся его, надежно запечатанного гигаем; она сначала даже не поняла, на что смотрит, так и стояла с открытым ртом, будто хотела что-то сказать, но не смогла.       — Че встала, как неродная? — Шинджи старался, чтобы голос звучал как обычно. — Не пустишь?       Она с размаху влепила ему пощечину, удар вышел такой силы, что голову мотнуло в сторону, а щека вспыхнула огнем, Хирако медленно повернул лицо обратно и посмотрел на нее.       — Ну, — пробормотал он, — это даже как-то обнадеживает.       Саругаки дышала часто и зло, руки у нее дрожали, а потом, не дав ему ничего сказать, ударила еще раз — уже кулаком в плечо, потом еще, и еще, беспорядочно, яростно, будто пыталась убедиться, что он настоящий, плотный, живой, Хирако даже не думал защищаться.       — Скотина, — выдохнула она сорванным голосом. — Тварь. Мразь патлатая. Где тебя носило?       Последние слова сломались на полпути. Хиери вцепилась ему в рукав, уткнулась лбом в грудь и замолчала, не заплакала, нет, просто замерла, тяжело дыша, и от этого молчания ему стало страшнее, чем от удара.       За ее спиной стоял Лав, в дальнем углу комнаты замер Хачи, оба смотрели на друга странно, без радости, как и положено было смотреть на мертвеца; Шинджи почувствовал себя бесконечно одиноким: вот они, его друзья, его люди, за которых он нес ответственность, живые, здоровые, прекрасно справляющиеся без него, мир не рухнул от его исчезновения, поплакали и забыли; будто ни для кого из них не было этих десяти лет. Он оглядывался по сторонам, отмечая про себя, что в доме ничего не изменилось и изменилось все: тот же низкий стол, те же чашки, тот же вечный бардак на полках — и вместе с тем новые занавески, другой чайник, переставленные стулья, какие-то чужие книги, чужие привычки, чужой ритм. Пока его не было, жизнь шла, не стояла на месте, не ждала у двери, а шла дальше, обрастая мелочами, в которых ему больше не было места.       — Хиери, отпусти ты его наконец, у тебя там вода бежит, — спокойно сказал Лав, отлепляясь от стены, будто почувствовав движение дальняя дверь, у которой сидел Хачи, открылась, превращая маленькую кухонку в проходной двор, Саругаки наконец отпустила мужчину, вернулась к плите, резко выключила газ, с появившимися Кенсеем и Роузом она не поздоровалась.       — Ну? — спросил Шинджи, чтобы нарушить звенящую тишину. — Кто первый начнет орать?       — Я, — мгновенно отозвалась Хиери.       — Я так и думал, — он попытался беззаботно улыбнуться, но вышло как-то криво.       — Где ты был?       Он наконец переступил порог, протиснулся вдоль стены к табурету, на котором сидел недавно, хотя какое, к черту, недавно, сел и ответил:       — В гарганте.       — Не смешно, — сказал Кенсей.       — А я и не шучу, — Хирако пожал плечами, стараясь не смотреть на друзей, сказать это вслух оказалось неожиданно трудно — не потому, что не верил сам, а потому что слишком чуждо и дико оно звучало, — Я шагнул в переход и что-то пошло не так. Для меня прошло… — он запнулся, — пару минут, может, меньше. Каких-то три часа назад я был в Мундо, распекал Момо, шагнул в гарганту и вот я здесь, прошло десять лет, рад, что с вами всё в порядке.       — И ты вот так сразу пришел сюда? — недоверчиво спросил Кенсей, чтобы хоть как-то нарушить вязкую тишину.       — А куда еще? , — Хирако пожал плечами.       Это прозвучало проще, чем было на самом деле, потому что был еще Пятый, которого у него больше нет; потому что был еще Сейретей, смотревший на него как на ошибку в документах; потому что Шунсуй просто не оставил ему выбора, или же сам Шинджи не захотел его искать.       Хиери смотрела на него долго, зло и пристально.       — Идиот, — сказала она уже тише. — Мы тебя похоронили.       Он усмехнулся, но улыбка не удержалась; Хачи прикрыл рот рукой. Лав отвернулся. Кенсей шумно выдохнул через нос, и только теперь, впервые за все это время, Хирако по-настоящему понял, что произошло не с ним одним: пока он где-то там делал один-единственный шаг, эти люди искали его, ждали, надеялись, потом переставали надеяться, потом учились жить дальше. И он не знал, как вместить это в голову.       — Простите, — сказал он вдруг.       Слово вышло хриплым и чужим, он почти никогда так не говорил, тем более им, Хиери уставилась на него с таким ужасом, будто он только что объявил себя групповой галлюцинацией и растворился в воздухе.       — Фу, не смей, — бросила она. — Еще раз такое скажешь — прибью. Кенсей вдруг коротко хмыкнул, Лав рассмеялся первым — глухо, неверяще, за ним фыркнул Хачи, и даже у Роуза дрогнули губы. Смех был какой-то больной, ломаный, но именно он наконец разрядил воздух.       — И что теперь? — спустя время спросила Хиери, — Что планируешь делать? Шинджи замялся, вопрос поставил его в тупик, снова подчеркивая, что как раньше уже не будет; он постучал пальцами по столу в напряженном молчании, потом выдавил с кривой усмешкой:       — Поживу у вас, потом придумаю что-нибудь. Или вы меня сейчас за дверь выставите?       — Только если в счет компенсации морального ущерба, — скривилась Саругаки, — Оставайся, у нас даже гигай твой где-то валяется, если не выбросили.       Мужчина выдохнул и перевел дух, он мог остаться, перевести дух, понять, что теперь делать со своей жизнью, которая так нелепо поменялась всего за пару минут; сломанный переход, сломанный он сам, слишком много событий для одного дня, растянувшегося на десятилетие.

***

      Кейнсей и Роуз вернулись в Сейретей, Шинджи был рад, что они ушли — слишком много было сочувствия в их взглядах, слишком мало слов, которые они могли сказать друг другу; прошла неделя, вторая, никому на верху не было дело до Хирако, он мотался по логову вайзардов, читал новости мира живых, привыкал к новой реальности, которая будто сопротивлялась, не хотела принимать его обратно, это читалось в неловких паузах, молчании друзей, отсутствии вестей из Готея; так прошла неделя, вторая.       Никто не ограничивал его передвижения, не следил, не просил докладов, не показывался на глаза, Шинджи перестал ждать, собирать по крупицам то, что осталось от прежней жизни, выстраивать ее по-новому; он наконец плюнул на все и смог позволить себе выйти в город, проведать тех, кто продолжал свою жизнь без него.       Нужный проулок нашелся быстро, проскользил тенью по асфальту, перемахнул через забор, невидимый для живых, только для мертвых; дом был на месте, стоял, закрытый, с запертыми ставнями, дышал пустотой, Хирако удивлено смотрел на него, медленно ступая по серому гравию дорожки. Он был пуст: чехлы на мебели, ровный слой пыли на полу и стенах, запах сырости, холод дано не топленного помещения; здесь никто не жил уже какое-то время и это было странно, неправильно; мужчина вернулся в сад, осмотрел подметенные дорожки, чистую веранду, аккуратно подрезанные ветви сакуры: за садом кто-то ухаживал, но до был пуст и бывшего подчиненного в нем давно уже не было. Шинджи поборол острый приступ тревоги, непонимания, нужно было узнать, что произошло, куда делся Соуске, но спросить было не у кого, не у Хиери же, она-то точно не следила за поверженным врагом, сгинул и черт с ним, мужчина еще раз окинул цепким взглядом дом и ушел, не оглядываясь; ему срочно нужно было проведать Мику, убедиться, что она никуда не исчезла, как не исчезли Ичиго и Рукия.       Айзена нет, не запечатали и выкинули в никуда, он пришел в себя в доме, ставшем в последствии его тюрьмой и приютом, долго оглядывался по сторонам, будто прислушивался; Шинджи стоял в паре шагов, выжидая. В какой-то момент в глазах Соуске мелькнуло удивление, пробежалось тенью по лицу, он поднял руку, собираясь ударить кидо в стену перед собой, Хирако напрягся, потянулся за мечом, но ничего не произошло — печати надежно сдерживали силу внутри гигая и еще глубже, в самой сути шинигами. Мужчина попробовал еще пару заклинаний, с удивлением разглядывая собственные руки, а потом запрокинул голову и рассмеялся, зло и растерянно, над собой; блондин смотрел на него потрясенно, не в силах отвести взгляд.       Соуске прекратил так же резко, как начал, все еще продолжая улыбаться опустился на пол и просидел так до утра, а может и весь следующий день тоже, Шинджи не знал — его время пребывания на грунте было жестко ограниченно, он вернулся в Сейретей и еще около месяца ничего не знал об Айзене.       Много позже, когда страсти вокруг освобождения несостоявшегося бога утихли, Хирако смог мотаться на грунт и приглядывать за подчиненным чуть ли не каждый день, что и делал, под явное недовольство Момо.       Впрочем, зачем капитан Пятого мотался в Генсей на самом деле знали единицы, для всех же остальных он спускался с логичной целью проведать не пожелавших вернуться вайзардов, а еще — наблюдал за Микой Курасаки. В день, растянувшийся на десять он так же спустился в мир живых с первыми закатными лучами, в знакомый двор, медленно прошелся по деревянному настилу и на секунду замер, наблюдая ставшую уже привычной картину: Соуске зажигал уличные фонари у дома; мужчина предпочитал делать это до того, как сумерки сгущались достаточно, чтоб свет ламп давал глубокие синие тени и уходил в дом, плотно задвинув за собой седзе; могло сложиться впечатление, что он просто боится темноты, того, что в ней таится. Шинджи еще немного наблюдал за обычной рутиной, в которую погрузил себя Айзен и уходил, как только солнце скрывалось за горизонтом. В тот день он задержался у Соуске чуть дольше обычного — засмотрелся на рисующего мужчину и не заметил, как сгустились сумерки над Каракурой. Спохватившись шинигами подорвался с места, напоследок, выплывшим из глубин памяти жестом, потрепал мужчину по волосам и устремился в дом Курасаки. Мика уже дремала, когда он поднялся в ее комнату, однако на звук открывающей двери она встрепенулась, вылезла из-под одеяла, затребовала сказку; он даже помнил, что рассказывал ей тогда.       — Ты вернешься завтра? — спросила Мика, когда он уже уходил.       — Конечно, — ответил Шинджи.       И не вернулся.       Теперь, спустя десять лет, он сидел на краю ее кровати, пробравшись в дом, медленно листал альбом, внимательно рассматривая каждый рисунок. Мика любила архитектуру и цветы, их в альбоме было больше всего, а еще людей: лица, кисти рук, ноги в разномастных ботинках, он даже смог найти среди них свои, такими, какими она их запомнила. Перелистнув очередную страницу, он заметил вырванный лист, а сразу за ним — два рисунка на рисовой бумаге. Сердце предательски сжалось, пропуская удар — он узнал дома, изображенные на верхнем листе, крыши казарм, далекий холм Согиоку, Мика никогда не была в Сообществе душ и точно не могла нарисовать такое, даже с чужих слов. А потом альбом выскользнул из ослабевших пальцев, хлопнулся на пол, закрывшись, оставив тонкий листок в руках у Шинджи: на полупрозрачной бумаге, резкими масками черной туши был нарисован он сам, сидящий на веранде и смотрящий куда-то в сторону. Длинные волосы плащом укрывали плечи, почти скрывая за собой символику отряда на спине, узловатые пальцы сжимали чашку с чаем, на лице застыло редкое выражение умиротворение, которое можно было заметить, лишь застав капитана врасплох. Он узнал технику, даже вспомнил этот день, Соуске тогда восстанавливался после ранения на одной из миссий, явился из четвертого только к обеду и застал капитана, отлынивающий от работы, не преминув прочитать лекцию о должностных обязанностях, а потом сел рядом и долго сидел так, опершись руками на нагретые солнцем доски у себя за спиной. Позже Хирако выяснил, что у подчиненного жар, и едва ли не на себе тащил его обратно в четвертый, получив легкий мазок губами по щеке в благодарность, когда сгружал парня на футон. Потом Айзен нет, не помнил, как крепко сжал капитанскую руку, как пристально смотрел в глаза, но Шинджи хранил это воспоминание все эти годы. Сейчас, увидев этот рисунок он понял, что хранил его не он один, иначе с чего бы Айзену так точно воспроизводить картинку, увиденную им на грани обморока.       Внизу хлопнула дверь, раздался звонкий молодой голос, потом все стихло, Хирако замер, скрипа ступеней он не услышал, и потому распахнувшаяся дверь застала его врасплох, на пороге стояла невысокая девушка с аккуратно подстриженными рыжими волосами, напряженная, как тетива лука перед выстрелом, мужчина с трудом узнал в ней Мику. Она сложила пальцы в печать, прошептала формулу заклинания, теплая волна реацу прошлась от нее к стенам, закрывая комнату от внешнего мира, в следующий миг она уже выхватила меч. Хирако выглядел удивлённым, рукой остановил зампакто, выворачивая девушке руку и спросил медленно:       — Твои родители знают, чем ты тут занимаешься?       Фраза прозвучала нелепо, не то, что следовало сказать ребенку после десятилетнего отсутствия, но он помнил, как родители были настроены против становления дочери шинигами, но вот она, стояла перед ним, потирала ноющее запястье, полная реацу и недоумения.       — Ой, — она наконец рассмотрела мужчину, удивленно приподняла бровь, отдаленно напоминая ему кого-то, — вы вернулись? Вы живой?       — А ты, судя по всему, не очень, — Хирако убрал руки в карманы, мысленно чертыхаясь, еще раз осмотрел девушку с ног до головы, — ты на вопрос-то отвечай, родители знают?       — И не узнают, если вы не скажите. Блин, давно не тренировалась, — шикнула она, тряся рукой.       — Оно и видно, — машинально ответил он, — кто сделал это с тобой? Курасаки потупила взор, медленно сняла барьер, зампакто растворился в воздухе, она прислонилась плечом к стене и неохотно ответила:       — Айзен-сан.       Шинджи потрясенно опустился на кровать, не зная, что сказать, злость и негодование в нем плескались через край, а еще страх за маленькую глупую девочку, стоящую сейчас перед ним.       — Мика, зачем?..       — Вы сами рассказывали, как сложно вам было в изгнании, — всплеснула руками она, голос ее подрагивал, на глазах навернулись слезы, — думаете, мне легче?       — Но не такой же ценой, — прокричал Хирако, — как ты вообще до такого додумалась? Не могла пойти к Хиери, раз так хотелось научиться мечом махать?       — Она не согласилась, а он… — девочка замялась, — Ему нравится это. Я вижу, как он оживает, уча меня. Он же мертв в этом коконе и у него никого нет, чтоб поговорить об этом. Иногда мы просто сидим, пьем чай и он рассказывает об академии или о службе, о своих исследованиях. Я не говорю, что понимаю его полностью, все-таки, мои силы при мне, но я тоже заперта.       — Бред какой, — Шинджи нервно рассмеялся, — думаешь, его просто так заперли? Просто так оставили тут, отрезав от остального мира? С тем же успехом можно было Пустого попросить тебя убить.       — Учитель не убивал меня, — возмутилась Мика, — он сделал меня мной.       — И где же сейчас твой учитель?       — Он ушел, — девушка замялась, — Сказал, что у него какие-то дела и ушел.       — Когда? — насторожился Шинджи.       — С год назад, — уже спокойнее ответила она, — я хожу, прибираюсь в саду, но я не знаю, когда он вернется. И вернется ли вообще.       Они замолчали, было слышно, как ветер качал кроны деревьев, ездили машины под окнами, жизнь шла своим чередом, неумолимо, с каждым ударом сердца становясь другой, секунда, две, десять лет, которые его не было, Мика росла, осознавала себя запертой, скандалила с родителями, пока в один прекрасный день не нашла того единственного человека, который смог ее понять, и человеком этим был не он.       — Что он попросил взамен? — тихо спросил Хирако.       — А? — она не расслышала, переспросила, наконец расслабляясь, будто буря уже прошла, поломала деревья и ничего изменить нельзя.       — Он не стал бы учить тебя просто так. Что ты ему теперь должна, Мика?       — Сказал, что еще не придумал, — она улыбнулась, первый раз за весь их разговор, сделалась наконец похожей на отца, а не на блеклую тень Айзена, — Думаю, он согласился просто от скуки. Или потому, что у меня настолько ужасная каллиграфия.       — Не верится, — в пустоту ответил Шинджи. Внизу, в гостиной, медленно пробили часы, отмеряя очередной час жизни, просочившийся сквозь пальцы; они молчали: мужчина, за пару минут потерявший все, и девушка, наконец обретшая себя, застрявшие во времени, не живые и не мертвые.