10. Слабак, урод и монстр вместе говорят «Спасибо»

      Хуа Чэн, ужасно, вплоть до невозможности сказать и слова, смущённый, всё утро носился как ребёнок, переевший сахара. Приготовил завтрак в кратчайшие сроки, набрал в бадью воды для Фэнцянь и даже протёр пыль на всех поверхностях в подвале. И вот теперь, когда, сбросив всю одежду на бумажную ширму, Чжоу Фэнцянь погрузилась в согретую талисманом воду, он наконец замер в растерянности, не зная, чем заняться дальше.       Фэнцянь, хорошенько отдохнувшая, совершенно расслабленная и сытая, ленивым голосом принялась за своё любимое занятие — издевательство над Чэн-эром.       — Чэн-эр, Чэн-эр, ты такой напряжённый. Водичка в самый раз. Как думаешь, тебе хватит места в бадье?       В ответ Хуа Чэн закашлялся, закономерно заставляя Чжоу Фэнцянь взорваться смехом. В желании насладиться результатами своего упорного труда по выведению дорогого друга из себя она перевернулась, встав коленями на деревянное дно, зацепилась руками за края бадьи и вытянулась вперёд, протянув голову так, чтобы увидеть происходящее за ширмой. Влажная кожа покрылась мурашками.       Хуа Чэн, привлечённый резким всплеском воды, посмотрел в сторону Фэнцянь. Встретив бесстыжий взгляд, он рефлекторно отвёл глаза в сторону, остановившись на ширме.       Веки Хуа Чэна широко раскрылись, сам он покраснел и в целом выглядел как ребёнок, чью любимую игрушку разорвала собака.       Склонив голову набок в недоумении, Фэнфэн огляделась. Загадка оказалась несложной: за бочкой с водой как раз стояла лампа, из-за чего бумажная ширма невольно превратилась в сцену для представления теневого театра. Правда вместо фигурок из кожи осла или буйвола актёром для представления стало тело Фэнцянь.       Фыркнув, она решила в этот раз пожалеть друга и вновь вернулась в бадью так, что всё ниже подбородка оказалось под водой.       В подвале было тихо. Внезапно Чжоу Фэнцянь стало немного совестно.       — Извини, ты просто очень забавно реагируешь, Чэн-эр, — она крепче обхватила руками свои колени. — Я постараюсь не дразнить тебя так сильно… Сегодня.       Издав беспомощный вздох, Хуа Чэн спросил:       — У тебя действительно совсем нет стыда? — и добавил спустя секунду: — Я не раз слышал, что среди знати стремление сохранять благочестие доходит до абсурда. По тебе так не скажешь.       Прикрыв глаза в печали, Фэнцянь наблюдала за поверхностью воды, пока не решилась ответить:       — Я всегда росла в первую очередь как будущий великий генерал, а уже потом как княжна. Пока мои знатные ровесницы занимались вышивкой в своих поместьях, я сбегала со своих уроков стихосложения ради лишней тренировки с Чанцином, — никогда ещё она не вдавалась в детали прошлого так подробно, но открываться дорогому другу не казалось ошибкой. Если за этим доверием последует предательство… Но Чжоу Фэнцянь хотела верить в благополучный исход. — Меня чаще окружали солдаты отца, чем дворцовые чиновники. Откуда у меня мог бы появиться стыд? Даже моя многоуважаемая бабушка в конце концов сдалась и приняла, что образцовой княжны из меня не выйдет.       Она продолжила шёпотом:       — Зато папенька мной очень гордился. Я мечтала когда-нибудь победить его в спарринге. Тогда мне казалось приложи усилие — и всё обязательно получится. Сейчас я, конечно, знаю лучше.       Фэнцянь опёрлась лбом о колени, и волосы скользнули по плечам вперёд, скрывая под собой её тело.       Тихий голос Хуа Чэна в этот раз звучал ближе, будто он стоял прямо за ширмой:       — Я всегда презирал своего выродка-отца. Матушка говорила, что раньше, ещё до моего рождения, он бережно обращался с ней. Но я никогда не видел в нём ничего бережного. Он сжил со свету мою матушку… Я никогда не смогу простить ему этого. В те годы матушка была для меня всем. Я смутно помню, как наблюдал за её подготовкой к выступлениям — она была танцовщицей. Я настолько любил это делать — наблюдать за её подготовкой, — что, кажется, закрыв глаза, всё ещё смогу вспомнить нужные движения пальцев для создания её любимой причёски, — под конец он совсем стих, проглотив звук, но, подождав пару минут, продолжил: — Она часто напевала на родном языке, когда расчёсывала волосы, а её танцы были самыми живыми и яркими из тех, что я когда-либо видел. Она… любила меня, единственная. Я в ответ обожал её так сильно, как только могло моё детское сердце.       Едва слышно шмыгнув носом, Фэнфэн спросила:       — Родной язык? — и уточнила: — Я замечала, что иногда ты напеваешь во время готовки, но никак не могла понять ни единого слова. Откуда она родом?       — Она из племени, называемого в этих землях Мяо. Они мигрировали, когда матушка познакомилась с моим отцом и осталась в Сяньлэ.       — Ты хорошо знаешь язык мяо?       — До того, как мы с тобой познакомились, я знал его, наверное, лучше, чем язык Сяньлэ. Матушка даже учила меня читать на нём. На языке Сяньлэ она могла только разговаривать, — Хуа Чэн задумался. — Но я не практиковался в речи мяо уже лет девять, а в последнее время даже думаю преимущественно на сяньлэ.       Было неловко её озвучивать, но к Фэнцянь пришла идея:       — Я… хотела бы узнать твой родной язык, — она давно не смущалась так сильно. — Если ты не против, конечно.       Послышался резкий вздох и после минуты, проведённой в нервном ожидании ответа, Хуа Чэн признался:       — Я был бы рад учить тебя мяо, — и через секунду: — Спасибо.       Хуа Чэна произнёс эти слова немного странным, непривычным образом. Звуки шли так и сяк, походя больше на птичье чириканье, чем на людскую речь. В сочетании с глубоким голосом её друга это было совершенно, на взгляд Фэнфэн…       — «Очаровательно».       Рассеянно улыбнувшись, Чжоу Фэнцянь невнятно промычала, уходя под воду ещё чуть дальше.       — «И даже похоже на флирт…»       Тепло проникало до самых костей.       Так и тянуло прикрыть веки на минутку…

***

      — Фэнцянь?       Хуа Чэн позвал Фэнфэн по имени ещё несколько раз, но эффекта от его действий не было.       С тяжёлым вздохом он осторожно приблизился к ширме.       Собираясь сделать решающий шаг и обойти препятствие, Хуа Чэн застыл в нерешительности.       — «Трус. А если она заснула и прямо сейчас тонет?» — критика не заставила себя ждать.       При мысли о том, что он может лишиться Фэнцянь навсегда все сомнения Хуа Чэна пропали.       Есть вещи куда важнее приличий.       Готовый в любой момент отвернуться, он быстрым шагом двинулся к Чжоу Фэнцянь.       Практически подбежав к бадье, Хуа Чэн мгновенно зафиксировал основное: Фэнцянь действительно спит; она не под водой; она дышит.       Сжатые в кулак ладони расслабились, продолжая подрагивать.       К сожалению или к счастью, теперь сознание Хуа Чэна могло зафиксироваться на вещах менее важных.       Длинные чёрные волосы, тяжёлые от воды, причудливым образом обхватили её шею, плечи и руки. Изгибаясь в незатейливые узоры, пряди рисовали на белоснежном холсте и поверхности воды непревзойдённую в своём очаровании картину.       Та захватила всё внимание Хуа Чэна и похитила дыхание.       …Но затем он вцепился рукой в собственные волосы, болезненно оттягивая их в надежде очнуться.       — «Чёртово животное, — Хуа Чэн закрыл глаза и потянул ещё раз. — Мало тебе было? Хочешь и Её погубить?»       Он заводил этот спор с собой не в первый раз.       Каждая Её щедро данная ласка намертво отпечатывалась внутри, разжигая жадность. Рождённый жалким зверем, Хуа Чэн раз за разом давал слабину, желая получить больше и больше, и больше.       Но он перешёл черту. Давно пора было остановиться, вспомнить о долге, сбежать…       Сбежать…       Тело решило за него.       Вместе с жадностью росла и надежда.       Руки легли на выглядывающее из воды плечо.       — Фэнцянь, просыпайся.       Она мгновенно вздрогнула, поднимая голову и находя Хуа Чэна взглядом.       — Чэн-эр?.. — её сонное и растерянное выражение лица заставило его сердце заныть внутри.       Он опять не смог сдержаться и аккуратно погладил Фэнцянь по голове.       Она подалась к движению.       Нестерпимо нежное «слабак» проскользнуло на краю мыслей, но было проигнорировано.       Когда Она смотрела на Хуа Чэна, он едва ли мог думать.       — Заканчивай и быстрее вылезай. Не ты ли постоянно твердишь о важности регулярных тренировок? — тихий смешок вырвался сам собой.       Чжоу Фэнцянь недовольно вернулась в исходное положение.       — Давай-давай, убегай, пока злобная Филантроп Фэнфэн не начала сбивать тебя с пути истинного красотой равнин и пригорков Сяньлэ, — она пробормотала эту бессмыслицу и, подняв одну руку над бадьёй, начала отгонять Хуа Чэна брызгами воды.       Хуа Чэн, не желающий проверять серьёзность угрозы, поспешил уйти подальше.

***

      Выйдя наружу через скрытый люк в подвал, Хуа Чэн был поражён осознанием — наступила зима.       Крупные хлопья снега радостно оседали на волосах и лице один за другим.       Фэнцянь была искренне захвачена и очарована картиной первого снега.       Хуа Чэн тоже был захвачен зрелищем — воодушевлённая до ужаса, Фэнфэн сияла.       Будто почувствовав его внимание, она посмотрела широко раскрытыми в недоверии глазами на Хуа Чэна.       — Чэн-эр, это же снег, — прозвучало с вопросом. — Подумать только, первый снег…       Радость на мгновение сменилась печалью, пока не была скрыта нежной улыбкой.       «Должно быть, у неё есть действительно хорошие воспоминания, связанные со снегом», — эта мысль вызвала у Хуа Чэна волну болезненного неуместного интереса.       Фэнцянь с тоской наблюдала за таянием снежинок на её тонких ладонях.       Рядом была только она — вся в чёрном, с её темными зелёными глазами и тёплым светом.       И именно поэтому из него вырвалось:       — Я ведь уже оправился, — звучало пусто.       Чжоу Фэнцянь вновь повернулась к нему. Её лицо разгладилось и покрылось не только снежинками, тающими на её ресницах, но и метафорическим инеем — оно застыло.       — Да, Чэн-эр, ты уже оправился.       Хуа Чэн поднял лицо к небу.       В конце концов, прошло уже три месяца.       Но в этот момент они будто вернулись в самое начало их знакомства.       — Фэнфэн, я обязан ему жизнью, — Хуа Чэн прикрыл глаза. — Как и тебе.       Синхронный дрожащий выдох.       Он должен был встретить её реакцию с достоинством.       По коже катились капли воды.       — Я вернусь. Фэнфэн, я прошу тебя только поверить в это.       И через секунду тихое:       — Я не смею просить о большем… Фэнцянь, я…       Она смотрела на него необычайно остро и внимательно. Приподнялась на носочки, положив руку на мокрую щеку Хуа Чэна.       Это лишило его дыхания.       Слабак.       Урод.       Монстр.       — Я пойду с тобой.       Он зажмурился. Из груди вышло сипение.       Глаза жгло.       Фэнцняь повторила:       — Я пойду с тобой, Чэн-эр.       Он обессиленно упал на колени, прямо на мокрую древесину руин храма Его Высочества.       Фэнцянь опустилась следом и прижала его голову к своей груди.       — Спасибо…       В день смерти Хуа Чэна шёл дождь.       «Если не знаешь, ради чего жить, живи ради меня. Не видишь смысла — на время сделай меня этим смыслом. Пусть я стану твоей причиной жить дальше».       Вместе со снегом он…       — Спасибо.