2. Woefully ever after

      На улице бушевала метель, и мир был укутан белоснежной дымкой, но внутри дома царила атмосфера мрачного уюта.       Огромная ель в гостиной, украшенная гирляндами, а также фигурками черепов, летучих мышей и скорпионов, отбрасывала на стены причудливые тени, напоминающие костлявые руки. Игрушки несколько лет назад выбирала Уэнсдей, согласившись на компромисс с наряжанием ёлки каждое Рождество только при условии, что она будет украшена чёрным. Тайлер потащил её тогда на антикварную ярмарку, где они выбрали то, что почти не пользовалось спросом, но идеально подошло под атмосферу. А гирлянды остались ещё со времён их первого свидания.       Уэнсдей стояла у окна, наблюдая, как метель пытается похоронить подъездную дорожку под слоем снега, и чувствовала странное, почти пугающее умиротворение. Это было то самое «затишье перед бурей», которое она так ценила, особенно зная, что вскоре им предстоит погрузиться в хаос семейного сборища в поместье её родителей.       Тайлер откликнулся на спинку кресла неподалёку. На его коленях восседала Далия Франсуаза. Ей недавно исполнилось пять, и она была совершенным, пугающе прекрасным гибридом их генетики. Внешность Далии вводила в заблуждение каждого, кто имел неосторожность заглянуть в её огромные оленьи глаза орехового цвета, доставшиеся от отца. Фарфоровое кукольное личико с пухлыми губами передалось ей от матери, но в обрамлении русых кудряшек оно казалось воплощением невинности, сошедшим с рождественских открыток, которые Уэнсдей обычно сжигала в камине.       — Папочка, — пролепетала Далия, и её голосок звучал как звон серебряного колокольчика на ветру. — Я боюсь, что Крампус не найдёт дорогу, пока мы будем у бабушки. Вьюга такая сильная… Может, оставим окно открытым?       Тайлер тут же прижал её к себе, словно защищая ото всех бурь мира сразу. Его лицо исказилось нежностью, граничащей с одержимостью. Он видел в дочери хрустальную вазу, которую мир так и норовит разбить.       — Конечно, моя принцесса, — проворковал он, целуя её в макушку. — Но только небольшую щель.       Уэнсдей едва заметно приподняла бровь.       — Далия, — голос Уэнсдей прозвучал звонко и холодно, возвращая всех в реальность. — Если мы оставим окно открытым на три дня, то в гости может заглянуть не только Крампус. Он — существо древнее и находчивое, и просочится и через дымоход.       Далия перевела взгляд на мать, и её глаза наполнились слезами.       — Но мамочка, — губы дочери задрожали, — а вдруг он застрянет?       Тайлер бросил на жену умоляющий взгляд, будто был готов лично лезть в трубу, лишь бы Далия не расстраивалась. Уэнсдей вздохнула.       Раньше, когда дочь только родилась, она всерьёз опасалась, что та унаследовала слишком много от «светлой» стороны Тайлера: мягкость, чувствительность, желание быть любимой. Были серьёзные опасения, что мир сломает это хрупкое создание, как сухую ветку. Но со временем Уэнсдей с гордостью осознала свою ошибку. Хоть она была похожа на ангела, и отнюдь не мщения, способность Далии манипулировать людьми, и особенно отцом, оказалась сродни гипнозу. Ей не нужны были когти, чтобы получить желаемое, у неё были ресницы.       — Она вьёт из тебя верёвки, Тайлер, — констатировала Уэнсдей, подходя ближе.       — Она просто ребёнок, — отмахнулся Тайлер, целуя дочь в лоб, хотя в его глазах мелькнуло понимание того, что он снова проиграл в этой маленькой битве.       В другом конце комнаты, максимально далеко от «телячьих нежностей», расположился их семилетний сын Эдгар Донован. Чертами лица он был похож на отца, но бездонные тёмные глаза достались от матери, как и чёрные волосы цвета вороньего крыла. Однако гены Тайлера добавили им кудрявости и непослушности. И как бы Эдгар ни пытался их зализывать, чтобы придать аккуратности, ни один гель не был способен справиться с этой задачей. В итоге он просто смирился.       Серьёзный и собранный, Эдгар сидел на полу, окружённый деталями старого капкана, часового механизма и, кажется, частью кухонного комбайна.       — Эдгар, если ты планируешь обезглавить Санту, то расчёт траектории неверен, — заметила Уэнсдей, подходя к сыну.       Мальчик поправил идеально выглаженный воротничок рубашки и поднял на мать взгляд, полный стоического спокойствия.       — Я не собираюсь никого обезглавливать, мама. Это слишком банально, — ответил он. — Я строю автоматизированную ловушку для рождественских эльфов. Хочу изучить их физиологию. Дядя Фестер сказал, что они регенерируют, если их ударить током, но мне нужны эмпирические доказательства.       Тайлер, наконец отпустивший Далию, подошёл к жене и обнял ту со спины, положив подбородок ей на плечо.       — Весь в тебя, — шепнул он, с гордостью глядя на сына, который ловко орудовал отвёрткой.       — Второе имя Донован обязывает его быть, по крайней мере, законопослушным… до поры до времени, — парировала Уэнсдей, накрывая ладонь мужа своей. — Хотя, с его тягой к механизмам, я бы ставила на безумного гения.       — Айзек гордился бы своим внучатым племянником, — констатировал Тайлер.       Вопрос, который висел в воздухе их мрачного дома с момента рождения первенца, оставался открытым. Кем станут их дети? Генетическая лотерея Аддамсов и Галпинов была игрой с нулевой суммой и максимальными ставками.       Станет ли Далия разрушительной силой под маской ангела, или же откроет в себе экстрасенсорный дар, который с её характером наверняка будет в светлом спектре Голубя? А Эдгар… Пробудится ли в нём Хайд, или же он унаследовал визионерский дар Аддамсов, что, несомненно, сделает его Вороном, как мать? А может быть, ген Да Винчи пробьётся сквозь поколения, и в семье появится ещё один талантливый гений со склонностью к безумию?       — Они гадают, знаешь, — тихо сказал Тайлер, кивнув на детей. — Вчера я слышал, как они спорили. Далия уверена, что у неё вырастут когти, и она сможет царапать мебель легально.       — А Эдгар?       — Эдгар сказал, что если он станет Хайдом, то сконструирует себе механический экзоскелет, чтобы лучше контролировать трансформацию.       Уэнсдей едва заметно улыбнулась.       — Что ж, по крайней мере, у нас не будет скучно.

***

      Глядя на творящийся вокруг хаос, Уэнсдей подумала, что если ад и существует, то это не кипящие котлы или вечные муки, а сборы семьи из четырёх человек в трёхдневную поездку.       Холл их дома напоминал место крушения грузового поезда: чемоданы, коробки, свёртки странной формы и футляры для особо опасных предметов громоздились пугающими баррикадами, блокируя путь к выходу.       Уэнсдей стояла посреди этого хаоса, скрестив руки на груди, и с мрачным скептицизмом оценивала масштаб катастрофы.       — Мы едем к родителям всего на три дня, — произнесла она, глядя, как муж пытается закрыть молнию на огромной сумке, из которой торчал хвост плюшевой акулы. — А выглядит так, будто собираемся в эмиграцию в Трансильванию. Или готовимся к осаде, которая продлится несколько лет.       — Ты же знаешь детей, — выдохнул Тайлер, одерживая временную победу над молнией. — Далия не может спать без своих трёх любимых кукол и того тарантула, которого подарил ей дядя Фестер, а Эдгар настоял на том, чтобы взять с собой набор юного химика. Он сказал, что хочет проверить реакцию бабушкиного ядовитого плюща на новый реагент.       Уэнсдей лишь покачала головой, чувствуя, как привычная мигрень начинает пульсировать в висках. Многое изменилось с тех пор, как она покинула Невермор. Её знаменитые косы, бывшие когда-то символом бескомпромиссной юности, остались в прошлом, и волосы теперь были туго затянуты в строгий, элегантный пучок. Это была причёска женщины, которая пытается держать под контролем не только свою жизнь, но и хаос целой семьи. Однако волосы уже изрядно растрепались, ведь хаос теперь всегда находил способ нарушить порядок и планы.       Её прежние представления о себе как об одиноком острове в океане с акулами пошатнулись под натиском реальности, но на смену им пришло нечто иное. Любовь к Тайлеру и детям проросла в ней, словно прекрасная, но смертельно опасная лиана, опутавшая сердце и не дающая возможности вырваться. И, к своему ужасу, она понимала, что не хочет, чтобы эти путы ослабевали.       На подъездной дорожке их ждало ещё одно свидетельство компромисса с реальностью. Любимый ретро-кадиллак, подаренный родителями Уэнсдей и верой и правдой служивший им первые годы, был с почестями отправлен в гараж. Его место занял чёрный, тонированный минивэн — чудовище практичности, которое Уэнсдей называла «саркофагом на колёсах». Он был уродлив в своей функциональности, но только он мог вместить их всех, не требуя привязывать никого к крыше. Хотя Эдгар, вероятно, нашёл бы в этом определенный научный интерес.       Пока Тайлер играл в тетрис, пытаясь утрамбовать сумки в багажник, дети уже забрались на задние сиденья и возбуждённо обсуждали предстоящие каникулы.       — Я надеюсь, Клеопатра достаточно проголодалась, — мечтательно протянула Далия, прижимая ко груди куклу. — Бабушка Мортиша обещала, что позволит мне покормить её сырым мясом. А ещё я хочу примерить те красивые ожерелья, которые, как говорит дедушка, прокляты древними духами.       — Ерунда, — фыркнул Эдгар, проверяя заряд на своём планшете. — Куда интереснее посмотреть на коллекцию дяди Пагсли. Он сказал, что нашёл новые чертежи средневековой дыбы. Мне нужно снять замеры, я хочу построить уменьшенную копию для школьного проекта по истории.       Уэнсдей села на переднее сиденье, чувствуя, как Тайлер опускается рядом. Они обменялись коротким, полным понимания взглядом. В нём читалась общая тайная мечта: пока дети будут заняты пыточными инструментами и плотоядными растениями под присмотром восторженных бабушки и дедушки, они смогут побыть вдвоём. Спрятаться хоть в самых глубоких, сырых подземельях поместья, где единственным звуком будет капающая вода, и насладиться тишиной и друг другом.       — Готовы? — бодро спросил Тайлер, поворачивая ключ зажигания. Двигатель заурчал, и тёплый воздух наполнил салон.       — Физически — да. Морально — я уже планирую свое погребение, — отозвалась Уэнсдей.       Тайлер потянулся к магнитоле.       — Ну же, давайте создадим настроение. Как насчёт рождественской классики? Его палец завис над кнопкой, но Уэнсдей перехватила его руку с быстротой кобры.       — Тайлер, если ты включишь «Jingle Bell Rock», я выпрыгну из машины на полном ходу и заберу детей с собой.       — Но это же традиция! — возмутился он, хотя в уголках его глаз плясали смешинки.       — В этом автомобиле единственная допустимая традиция — это тишина или, в крайнем случае, реквием Моцарта, — отрезала она. — Твоя тяга к пошлой жизнерадостности пугает меня больше, чем гены Хайда.       — А я хочу «Dance of the Sugar Plum Fairy»! — вмешалась Далия с заднего сиденья. — Только версию, где звучат разбивающиеся стекла.       — Нет, лучше включим подкаст про серийных убийц, — возразил Эдгар. — Это успокаивает.       Тайлер вздохнул, убирая руку от приёмника и выезжая на заснеженную дорогу.       — Мы решим это как цивилизованные люди, чьи предки предпочитали дуэли судебным разбирательствам, — провозгласила Уэнсдей, глядя на мужа с тем выражением лица, которое обычно предвещало либо катастрофу, либо гениальный план. — Сыграем в «Смертельную цепочку». Правила классические: называем причину гибели или орудие убийства на последнюю букву предыдущего слова. Время на раздумья — три секунды. Кто запнётся или назовёт что-то недостаточно фатальное — выбывает. Победитель получает власть над аудиосистемой.       Тайлер обречённо простонал, но убрал ногу с педали газа, сбавляя скорость, чтобы сосредоточиться. Он знал, что в словесных баталиях с семьёй его шансы стремились к отрицательным величинам, но азарт, смешанный с желанием послушать хотя бы один жизнерадостный трек, заставил его кивнуть.       — Я начинаю, — ледяным тоном объявила Уэнсдей. — Аневризма.       В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин по заснеженному асфальту.       — Асфиксия, — быстро отозвался Тайлер, гордый тем, что вспомнил медицинский термин.       С заднего сиденья донесся скучающий голос Эдгара:       — Слишком просто, пап. Яд.       Очередь перешла к Далии. Малышка захлопала ресницами, прижимая к себе обезглавленную куклу, и с ангельской улыбкой пропела:       — Декапитация!       Уэнсдей одобрительно хмыкнула, глядя на дочь в зеркало заднего вида.       — Неплохо для начала. Я… — Уэнсдей на секунду задумалась, перебирая в уме картотеку патологоанатома. — Яма с кольями.       Тайлер нахмурился.       — И… Инфаркт.       — Банально, но принимается, — смилостивился Эдгар. — Т. Трупный яд.       — Д, — подхватила Далия, болтая ногами. — Дифтерия!       Они играли ещё около получаса. Тайлер ожидаемо выбыл первым, а следом за ним Эдгар. Остались только Уэнсдей и Далия. Мать и дочь встретились взглядами в зеркале.       — Твоя очередь, моя маленькая горгулья. Слово на «Д», — напомнила Уэнсдей, уже готовя несокрушимый ответ.       Далия посмотрела на мать своими огромными влажными глазами, в которых плескалась вековая скорбь, смешанная с хитростью Аддамсов.       — Мамочка, — прошептала она дрожащим голосом. — Депрессия. От того, что мы не послушаем мою песенку.       Удар был нанесён ниже пояса, и Уэнсдей замерла.       — Это манипуляция чистой воды, — констатировала она, но в её голосе прозвучали нотки гордости. — И технически верный ход. Я принимаю поражение.       Тайлер, наблюдавший за этой сценой с благоговейным ужасом, только покачал головой.       — Она тебя сделала, — шепнул он жене.       — Она учится у лучших, — ответила Уэнсдей.       Далия радостно взвизгнула, и через секунду салон наполнился звуками челесты. Это был «Танец феи Драже», но в той самой, особой аранжировке, где к нежному звону примешивались звуки скрежета металла и отдалённые, едва различимые крики.

***

      Поместье Аддамсов встретило скрипом кованых ворот, которые открылись сами собой, признавая в них желанных гостей.       На пороге, в ореоле тусклого света стояли Гомес и Мортиша, с нетерпением ожидающие гостей. Уэнсдей почти улыбнулась, когда отец, чей полосатый костюм сидел на нём безупречно даже спустя годы, широко раскинул руки, словно хотел обнять весь мир, или, по крайней мере, ту его тёмную часть, что сейчас выходила из машины.       Рядом с ним чёрным силуэтом на фоне серого камня застыла Мортиша. Время, казалось, заключило с ней пакт о ненападении: она была всё так же пугающе прекрасна, а её платье плавно стекало по мраморным ступеням.       — Mon cher! — голос Гомеса прогремел, спугнув стаю воронов с крыши. — Вы добрались! Я уже начал беспокоиться, что вас перехватили дорожные патрули или, что ещё хуже, группа колядующих детей!       Он сбежал по ступеням с юношеской прытью, подхватывая внуков на руки ещё до того, как их ноги коснулись земли.       — Дедушка! — Далия, которая часто пряталась за ногами отца в малознакомых местах, сейчас сияла. В этом доме, пропитанном магией, её врожденная пугливость растворялась, уступая место чистому восторгу.       — Моя маленькая бледная роза, — Мортиша подошла к ним и коснулась щеки внучки холодными длинными пальцами. — Ты выглядишь восхитительно несчастной. А ты, мой юный Тесла, — она перевела взгляд на Эдгара, — я слышала, ты привёз новые чертежи? Дядя Фестер уже зарядил электрический стул в ожидании твоих экспериментов.       Внутреннее убранство поместья, как и всегда, больше походило на музей, чем на жилой дом. Холл был украшен не банальной мишурой, а гирляндами из вялых чёрных роз и серебряной паутиной. В углу, вместо рождественской ели, возвышалось огромное засохшее дерево, тянущееся к потолку.       Дети, едва сбросив верхнюю одежду, тут же растворились в интерьере. Далия, забыв о своей обычной осторожности, побежала приветствовать животных в питомнике.       Эдгар же с деловым видом направился к рыцарским доспехам, проверяя, хорошо ли смазаны сочленения, и обсуждая с Гомесом аэродинамические свойства средневековых булав.       — Здесь ничего не меняется, — заметил Тайлер, наблюдая, как хищное растение Клеопатра пытается ненавязчиво откусить пуговицу от пальто Уэнсдей. — И это, честно говоря, успокаивает.       — Мама, надеюсь, вы поселили нас в восточном крыле? Там самые сильные сквозняки. Нам с Тайлером нужно проветрить головы после дороги.       — Разумеется, дорогая, — кивнула Мортиша, её глаза сверкнули пониманием. — Мы подготовили для вас комнату с видом на фамильное кладбище.       Идиллию мрачного воссоединения нарушил звук, который Уэнсдей могла бы узнать из тысячи: визг тормозов и радостный вопль, способный разбить витражные стекла.       На подъездную дорожку, разбрызгивая грязь и снег, влетел синий джип с так громко играющей в салоне Let it snow, что все животные в питомнике мигом проснулись.       — О, нет, — выдохнула Уэнсдей, но в её голосе не было настоящей злости, лишь привычная обречённость. — Радужный десант высадился.       Дверь джипа распахнулась, и на снег выпрыгнула Энид. Она была беременна третьим ребёнком и в своей белой шубе с розовым отливом теперь выглядела как огромная зефирка. Следом за ней, чуть менее энергично, вылез Аякс, помог детям выбраться из машины и направился к багажнику. Вскоре он стоял, нагруженный коробками с подарками так, что из-за них торчала только часть его шапки.       — Уэнсде-е-ей! — взвизгнула Энид, бегом преодолевая расстояние до крыльца, и та тут же оказалась в удушающих объятиях.       — С Рождеством! — Энид сияла так ярко, что Уэнсдей хотелось прикрыть глаза ладонью. — Мы привезли столько всего! Я связала свитеры для всей семьи! А для Вещи есть специальный вязаный чехол на палец!       — Энид, если ты сейчас же меня не отпустишь, — сдавленно произнесла Уэнсдей, хотя и не делала реальных попыток вырваться, — я скормлю тебя Клеопатре. Она как раз проголодалась.       — И я тебя люблю! — рассмеялась Энид, наконец выпуская подругу из захвата и переключая внимание на Мортишу. — Миссис Аддамс, вы выглядите убийственно! Этот оттенок бледности вам невероятно идёт!       Она лучезарно улыбнулась Мортише, а затем строго, но совершенно безрезультатно крикнула, поворачиваясь к детям:       — Не разбегайтесь, пожалуйста!       Её белокурый сын Элио и маленькая Горгона Айрис тут же проигнорировали этот приказ.       Элио был сгустком чистой энергии, упакованным в оранжевый пуховик. Унаследовав от Энид не только ослепительный блонд, но и повадки гиперактивного щенка-оборотня, он уже нарезал круги вокруг монументально застывшего Ларча. В его движениях было преступно много жизни для этого места: мальчик умудрился понюхать каменную горгулью, оглушительно чихнуть и тут же с радостным воплем броситься к Эдгару. Тот, не успев увернуться от «дружеских объятий», пошатнулся, глядя на него как на досадную ошибку в элегантном уравнении.       Айрис же застыла у подножия лестницы, меланхолично поправляя гигантскую ярко-фиолетовую шапку. Под тканью происходило подозрительное шевеление, напоминающее кипение — змеи, очевидно, проснулись от тряски и теперь требовали свободы. Девочка с абсолютным бесстрашием, свойственным лишь тем, кто носит смертельное оружие на голове, протянула руку к Клеопатре. Хищное растение, сбитое с толку неожиданным вторжением, замерло с открытой пастью, не решаясь атаковать этот раздражитель кислотного цвета.       — Эдгар! — завопил Элио, игнорируя холодность крёстного брата. — Я научился выть на луну в трёх тональностях! А Айрис теперь умеет превращать хомяков в камень, правда, только на пять минут, но папа говорит, это прогресс!       — Потрясающе, — сухо отозвался Эдгар. — Надеюсь, хомяков вы с собой не привезли. У здешних грызунов непереносимость чужаков.       Аякс, пошатываясь под грузом коробок, поднялся по ступеням.       — Привет всем, — выдохнул он, пытаясь не уронить гору подарков. — Энид сказала, что, если мы опоздаем, она обратится прямо в машине. — Тайлер, дружище, помоги, пока меня не придавило коробкой с набором ароматических свечей.       Тайлер усмехнулся и шагнул навстречу, забирая часть груза.

***

      Гостиная, освещённая сотнями чёрных свечей, напоминала внутренности древнего собора. Длинный стол, накрытый бархатной скатертью, ломился от блюд. В центре возвышалось главное — запечённый целиком вепрь, в пасти которого вместо традиционного яблока была зажата ручная граната — разумеется, обезвреженная, хотя с Пагсли никогда нельзя было быть уверенным до конца.       Они с Агнес приехали с большим опозданием, и сейчас Уэнсдей смотрела на своего взрослого брата, которого помнила ещё мальчишкой. Ради него она много лет назад запустила в бассейн пираний, дав начало истории, что в итоге привела их всех за этот стол. Ей до сих пор не верилось, что эти дети — её непутёвый брат и навязчивый сталкер — не так давно объявили о своей помолвке. И пусть обоим было уже сильно за двадцать, Уэнсдей всё равно не могла воспринимать их серьёзно.       Она положила себе зеленоватое желе, которое дрожало так, словно у него был нервный тик.       Мортиша, восседающая во главе стола, улыбнулась гостям:       — Попробуйте салат из ядовитого плюща с заправкой из чернил каракатицы, — мягко предложила она, передавая блюдо Тайлеру. — Это старинный семейный рецепт. Он вызывает лёгкое онемение языка, что делает беседу более… интригующей.       Тайлер, давно привыкший к гастрономическим особенностям семьи жены, вежливо положил себе порцию. Далия рядом с ним с аппетитом уплетала пирожные в форме человеческих глаз, а Эдгар сосредоточенно препарировал перепёлку.       — За семью! За тех, кто с нами, за тех, кто уже нас покинул, и за тех, кто хотел бы нас уничтожить, но не преуспел! — провозгласил Гомес, поднимая бокал с густой, почти чёрной жидкостью, и звон бокалов разорвал тишину.       Энид, сидевшая рядом с Аяксом, с опаской покосилась на свою тарелку, где ей любезно сервировали стейк с кровью.       После ужина Ларч с торжественным видом вынес десерт — торт в форме гроба, из которого при разрезании вытекал вишневый сироп.       Когда часы на башне пробили полночь, атмосфера в поместье сгустилась, став плотной и терпкой, как хорошо выдержанный яд. Для любой другой семьи это было бы время укладывать детей спать в ожидании Санты, но для Аддамсов ночь только начиналась.       — Внимание, дорогие смертные и бессмертные! — провозгласил Гомес, вынимая из кармана старинные карманные часы. — Настало время для нашей любимой традиции «Пробуждение Предков»! Обычно люди поют Рождественские песни соседям, — объяснил он, раздавая всем чёрные свечи. — Но у нас нет соседей, кроме тех, кто лежит под землей. Но, поверьте, они — самая благодарная публика, и никогда не жалуются на фальшивые ноты.       Энид, которая уже успела переодеться в пижаму с изображением снеговиков, нервно икнула.       — Мы идём на кладбище? — с надеждой спросила Далия, поправляя бант на шее своей любимой куклы. — Я хочу поздравить прабабушку Юдору. Она обещала научить меня проклятию, от которого у обидчиков выпадают ресницы.       — Именно, мой тёмный ангел! — Мортиша накинула на плечи шаль из чёрной паутины. — Мы должны убедиться, что усопшие не чувствуют себя покинутыми в этот праздник.       Процессия двинулась в сад. Снег под ногами скрипел, но этот звук тонул в завывании ветра, который, казалось, специально подыгрывал торжественности момента.       На фамильном кладбище царило оживление. Туман стелился между покосившимися надгробиями, подсвеченный призрачно-зелёным сиянием болотных огней.       — А теперь, — скомандовал Гомес, раздавая всем нотные листы, испачканные чем-то бурым, — наш традиционный гимн: «Вой скорби в зимнюю ночь».       Аякс, держа в руках лист с текстом, растерянно моргнул.       — Эм, тут написано: «Кричи, пока лёгкие не свернутся в узел». Это метафора, да?       Хор получился впечатляющим. Глубокий баритон Ларча создавал вибрацию, от которой дрожала земля, высокое сопрано Мортиши прорезало воздух, а Далия добавляла в эту какофонию чистые, высокие ноты. Элио, не выдержав напряжения, просто начал выть на луну, что, впрочем, гармонично вписалось в общую картину.       Эдгар же не пел. Он с научным интересом наблюдал, как от звуковых волн начинают вибрировать надгробные плиты.       — Резонанс достигает пика, — прокомментировал он, сверяясь с каким-то прибором. — Если папа возьмёт ноту чуть выше, мы действительно кого-нибудь поднимем.       После концерта на кладбище последовала вторая часть программы — «Кормление Рождественского Древа».       В центре большой гостиной стояла не обычная ель, а древний, узловатый тис. Его ветви были лишены иголок, зато обладали неприятным свойством хватать зазевавшихся гостей за одежду, а в дупле периодически вспыхивали жёлтые глаза.       — Дети, осторожнее с пальцами! — предупредила Мортиша, вынося поднос с сырыми стейками. — Древо сегодня капризничает, ему не понравились гирлянды из чеснока.       Традиция заключалась в том, чтобы задобрить хищное растение, дабы оно не съело подарки, лежащие под ним.       Дети Энид и Аякса восприняли это как вызов. Элио, с воплем «За стаю!», кинул кусок мяса, целясь в верхнюю ветку. Древо ловко перехватило угощение сучком и довольно заурчало.       — Отличный бросок! — похвалил Аякс, но тут же отдёрнул руку, когда ветка попыталась снять с него шапку.       Далия подошла к дереву с грацией маленькой королевы. Она не стала кидать мясо, а просто посмотрела на шевелящийся сук своим пронзительным взглядом и тихо произнесла:       — Если ты тронешь мой кукольный домик, я попрошу дядю Фестера сделать из тебя зубочистки.       Древо замерло, а затем медленно, почти виновато, опустило ветку, позволяя девочке повесить на неё украшение в виде серебряного черепа.       — Поразительно, — прошептала Энид, прижимаясь к Аяксу. — Моя крестница пугает меня больше, чем старейшина нашей стаи в плохом настроении.       — Это гены, — с гордостью заметила Уэнсдей.       Когда дерево было наряжено, настало время узнать будущее.       — В обычных семьях гадают на воске, — заметил Фестер, который возник из ниоткуда, держа в руках ковш с кипящим металлом. — Но воск слишком мягок, а судьба требует твёрдости. Свинец — выбор настоящих фаталистов.       Первой решилась Энид. Дрожащей рукой она вылила ложку металла в чашу с ледяной водой. Свинец зашипел, свернулся и застыл причудливой фигурой.       — Похоже на… — Энид прищурилась. — На сердце? О, это значит, наша любовь не иссякнет!       — Левый желудочек явно увеличен, — заметил Эдгар. — Вам стоит проверить кардиограмму, тётя Энид.       Когда очередь дошла до Тайлера, металл застыл в форме, напоминающей разорванную цепь.       — Свобода, — тихо сказала Мортиша, глядя на фигурку. — Или освобождение от прошлого. Хороший знак, Тайлер.       — Твой испытательный срок как раз заканчивается в этом году. Больше не надо будет проходить эти бесконечные проверки, — добавила Уэнсдей, а затем вылила свой свинец резким, уверенным движением. Металл застыл в форме острого кинжала или, возможно, пера.       — Острое слово или острое лезвие, — интерпретировал Гомес. — В любом случае год будет насыщенным. Ты будешь разить наповал, словом или делом, моя маленькая гадюка. Надеюсь, твой новый роман будет так же успешен, как и предыдущие.       Когда все традиции были соблюдены, наступила финальная часть вечера, которую дети ждали с затаённым дыханием — вручение подарков.       Энид вызвалась первой и, сгорая от нетерпения, вручила семье Галпин-Аддамс огромную коробку. Внутри оказались четыре вязаных свитера с первыми буквами их имён. Чёрный для Уэнсдей, коричневый для Тайлера и красные для детей.       — Буквы светятся в темноте. Чтобы вы не потерялись в своих тёмных коридорах! — радостно пояснила оборотень.       — Это… весьма практично для случаев зомби-апокалипсиса. Нас найдут первыми. Спасибо, Энид.       Уэнсдей подошла к подруге, чей живот, обтянутый свитером с оленями, напоминал готовую к детонации бомбу замедленного действия.       — Поскольку ты в своем маниакальном стремлении заселить планету потомством готовишься выпустить в мир третий экземпляр, — начала Уэнсдей, протягивая Энид плоскую, тяжёлую коробку, обёрнутую в бархат цвета полуночного неба, — это тебе понадобится больше, чем свитера.       Глаза Энид, влажные от умиления, расширились, когда она откинула крышку. Внутри лежал крошечный комбинезон. Он не был чёрным — Уэнсдей пошла на невероятную уступку, выбрав глубокий, благородный оттенок тёмно-фиолетового, напоминающий синяк трёхдневной давности. Но главное было не в цвете. Ткань на ощупь казалась мягкой, как пух, но при этом странно пружинила.       — Это шёлк гигантских боливийских пауков-ткачей, — пояснила Уэнсдей, заметив вопросительный взгляд Аякса. — Этот материал прочнее кевлара, он огнеупорный, кислотостойкий и выдерживает укус взрослого оборотня. Идеально, чтобы младенец пережил «нежные» объятия старшего брата.       Энид провела пальцем по ткани, и по её щеке скатилась одинокая слеза.       — Это ещё не всё. Посмотри глубже, — сказала Уэнсдей.       Внизу лежали пять медальонов в форме древних рун, выполненных в похожей технике с тем, что много лет назад Мортиша подарила самой Уэнсдей.       — Они зачарованы. Защищают от сглаза и злых духов, — прокомментировала она. Энид расчувствовалась и кинулась ей на шею.       Мортиша и Гомес подарили Далии викторианский кукольный домик — точную копию поместья Аддамсов, а для Эдгара Гомес выкатили тяжёлый ящик, обитый железом.       — Мой мальчик! — воскликнул он. — Я знаю твою тягу к науке. Это набор юного алхимика XVI века. Там есть настоящая ртуть, немного серы и, кажется, даже философский камень… Твори!       Эдгар, гордый собой, вручил Гомесу странный механизм из шестерёнок и лезвий.       — Это автоматический полировщик шпаг, дедушка. Он работает на статической энергии и не требует перезарядки.       Гомес был в экстазе, немедленно опробовав устройство на своей трости.       Далия же преподнесла бабушке картину. Она была нарисована чем-то подозрительно бурым на пергаменте.       — Это портрет нашей семьи, — пояснила девочка своим ангельским голоском. — Я добавила туда всех монстров, которые живут у нас под кроватями, потому что они тоже часть семьи.       Мортиша прижала рисунок к груди, и одинокая слеза скатилась по её бледной щеке.       — Это прекрасно, ma petite. Мы его повесим на самом видном месте.       Вскоре официальная часть была завершена, и поместье сотрясло начало Великой Охоты на Крампуса.       Роль рождественского демона с мазохистским восторгом взял на себя дядя Фестер. Нацепив старую медвежью шкуру и привязав к голове пару козлиных рогов, он носился по тёмным коридорам, издавая зловещее улюлюканье, пока дети загоняли его в ловушку.       Тактика была безупречной: Элио, используя обоняние, выслеживал «добычу», Эдгар перекрывал пути отступления, натягивая леску между доспехами, а Айрис и Далия выступали в роли приманки. Поместье наполнилось топотом, рычанием, электрическим треском и счастливым визгом.       Но у любой, даже хаотической энергии юных монстров, был предел. Спустя час, когда Крампус был ритуально пойман, связан гирляндами и защекочен до полусмерти, «батарейки» у охотников сели практически синхронно. Веселье сменилось внезапной, сокрушительной сонливостью.       Дети уснули прямо там, где их настигла усталость, — на огромной шкуре полярного медведя у камина. Элио, свернувшись калачиком, уткнулся носом в плечо Эдгара, Айрис спала в обнимку с рукой Далии, а та даже во сне, не выпускала из рук свой новый кукольный домик. Они напоминали многоголовую спящую гидру — милую, но потенциально опасную, если её разбудить.       — Ларч, — тихо позвала Мортиша. Дворецкий возник из тени и за два захода отнёс детей в спальни.       В гостиной воцарилась тишина — густая, бархатная и упоительная.       — Наконец-то, — выдохнул Тайлер, откидываясь на спинку кресла и ослабляя галстук. — Я люблю их больше жизни, но тишина — это лучший подарок.       — Согласен, — кивнул Аякс, который выглядел так, будто пробежал марафон. — Энид, напомни мне, почему мы решили, что трое детей — это хорошая идея?       — Потому что мы любим приключения, милый, — сонно пробормотала Энид, положив голову ему на плечо.       Гомес подошел к бару, звеня хрусталём.       — А теперь, мои дорогие выжившие, — прошептал он, разливая по бокалам густую янтарную жидкость, от которой поднимался лёгкий дымок, — самое время для взрослого десерта. Настойка на корнях мандрагоры и слезах единорога. Помогает забыть шум и настраивает на философский лад. За нас!

***

      Когда последний аккорд праздничного безумия затих, уступив место уютному треску поленьев в каминах, Уэнсдей бесшумно выскользнула из гостиной. Ей требовалась пауза — мгновение тишины, чтобы переварить тот объём любви и хаоса, который обрушился на неё в этот вечер.       Она поднялась по скрипучей лестнице в детскую спальню, где теперь спали Далия и Эдгар, утомлённые охотой на Крампуса и поеданием сладостей. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, просачивающимся сквозь тяжёлые бархатные шторы.       Уэнсдей подошла к кровати, и её взгляд скользнул по высокому изголовью из тёмного дерева. Там, едва различимая в лунном свете, виднелась выцветшая от времени фигура осьминога — её детский рисунок, который отец когда-то перенёс на мебель с маниакальной точностью.       Уэнсдей коснулась холодного дерева кончиками пальцев.       Когда-то, в годы своей чёрно-белой юности, она ассоциировала себя с этим существом. Одиночка, обитающая в самых тёмных глубинах, вооружённая чернилами, чтобы скрыться, и щупальцами, чтобы оттолкнуть любого, кто посмеет приблизиться. Её план на жизнь был прост и безупречен, как надгробная плита: одиночество, писательство и холодное презрение к цветному миру эмоций. Она строила вокруг себя крепость, уверенная, что только так можно сохранить свою целостность.       Уэнсдей посмотрела на спящих детей. Эдгар во сне хмурился, а Далия раскинула руки, словно пытаясь обнять весь мир.       Ирония была столь острой, что могла бы перерезать горло. Уэнсдей криво усмехнулась, вспомнив детскую в собственном доме, который был наполнен отнюдь не тишиной, а разбросанными игрушками, липкими пятнами от варенья и звуками детского смеха. А в гостиной, среди анатомических атласов и коллекций насекомых, валялся гигантский плюшевый осьминог с глупыми большими глазами, которого Тайлер купил на ярмарке. И ещё плюшевая летучая мышь. И, кажется, даже что-то розовое, подаренное Энид, что Уэнсдей «забыла» сжечь.       Уэнсдей стала мягче, но не потому, что сдалась, а потому, что любовь, как вода, сточила острые углы её характера, придав ему новую, более сложную форму. А юношеские представления о неуязвимости рассыпались в прах в тот момент, когда акушерка впервые положила ей на грудь крошечное кричащее существо.       В тот миг Уэнсдей почувствовала, как внутри неё поднимается то самое чувство, которое она раньше презирала в своей матери. Страх. Не тот бодрящий страх перед лицом опасности, а липкий, парализующий ужас за жизнь другого существа.       «Дети — это твоё сердце, которое решило жить отдельно от тебя», — когда-то сказала ей Мортиша. Тогда Уэнсдей закатила глаза, сочтя это очередной сентиментальной глупостью. Теперь же она понимала каждое слово. Быть матерью — значит добровольно вырвать из себя сердце и пустить его бегать по миру, полному испытаний, обрывов и острых углов.       Она вспомнила, как Мортиша душила её заботой, как пыталась уберечь от всего на свете. Уэнсдей ненавидела это, боролась за свободу, считала слабостью. Но теперь, глядя на своих собственных детей, она осознала: это была не слабость. Это была высшая форма силы — жить с постоянной мучительной тревогой и не сходить с ума, продолжая улыбаться и танцевать танго.       Половица сзади едва слышно скрипнула. Уэнсдей не обернулась — она чувствовала приближение Тайлера кожей, как чувствуют изменение давления перед бурей.       Тёплые руки легли ей на талию, а подбородок коснулся плеча. Он был горячим, живым, надёжным. Её личный монстр, который стал собой рядом с ней.       Несколько минут они просто стояли вместе, слушая ровное дыхание детей.       — Спят, как ангелы, — прошептал Тайлер ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу.       — Не обольщайся, — тихо отозвалась Уэнсдей, накрывая его ладони своими. — Завтра они проснутся и снова попытаются захватить мир. Или, как минимум, это поместье.       Тайлер тихо хмыкнул и прижал её к себе крепче, глядя в высокое стрельчатое окно. Сквозь стекло было видно заснеженное фамильное кладбище и тёмную стену леса за ним. Луна заливала надгробия серебром, превращая пейзаж в чёрно-белую гравюру.       Могильные плиты отбрасывали длинные тени, деревья стояли, словно часовые, охраняющие покой мёртвых и живых. Это был мрачный пейзаж, но сейчас, в объятиях мужа, и с детьми, сопящими за спиной, Уэнсдей видела в нём не только мрачную романтику. Она видела связь поколений, тянущуюся, как корневая система самого древнего дуба.       — Ты о чем-то думаешь... — констатировал Тайлер.       — О том, что мои планы на жизнь потерпели крах, — спокойно призналась она, глядя, как снежинки бьются о стекло. — Я планировала стать великим изгоем-одиночкой. А стала женой, матерью и владелицей плюшевого осьминога.       — И как тебе этот провал? — Тайлер поцеловал её в висок.       Уэнсдей на мгновение прикрыла глаза, вдыхая запах его кожи.       — Это… ужасно, — прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которую понимал только он — смесь сарказма и глубокой, всепоглощающей преданности. — Но я бы не выбрала другой пытки.       Она развернулась в его руках, уткнувшись лицом в его грудь, позволяя себе эту минуту слабости.       Мир там, снаружи, был полон опасностей. Там были люди, которые никогда их не поймут, были зло, предательства и потери. Но стоя здесь, в кольце рук мужа, чувствуя за спиной дыхание своих детей, Уэнсдей ещё раз осознала, насколько её старая мечта об одиноком острове была ошибкой. Одинокий остров легко затопить, архипелаг же способен выдержать любой шторм.       Тайлер улыбнулся и крепче прижал её к себе.       — Счастливого Рождества, Уэнсдей.       — Счастливого Рождества, — ответила она, и впервые за долгое время это пожелание прозвучало без тени сарказма.       Где-то на башне часы пробили час дьявола, но в детской спальне было тепло и безопасно, потому что здесь были родители, готовые защищать своих детей от всех бед мира.