42

Едва зашёлся третий гудок, так Кевин взял трубку:  — Алло? — прерывающимся голосом.  — Кевин, — сидя на краю дивана и уперев пятки в журнальный столик, здоровается Натаниэль.  Он сидит напряжённо, тихо, безрезультатно внушаясь мысли, что не переживает из-за звонка, что не горчит адреналин на языке и не слезает кожа от предвкушения. Он слышит, как на той стороне, где-то в Пальметто, Кевин давится и разбивает… что-то.  — Н-несмешно, — отплёвывается Дэй.  Натаниэль обнимает себя за локоть.  Кевин продолжает: — Поздравляю с актёрским дебютом, голос реально похоже сымитировал, даже номер из Балтимора нашёл, но это не театральное агенство. Кем бы ты ни был, не звони мне больше.  — Ты один?  Шуршание, хмурое и проигнорированное «Всё хорошо?» Ваймака, всё исчезает, когда Кевин хлопает дверью и прибавляет громкость матча, чтобы никто не смог различить их слов.  — Один, — с заминкой проговаривает Кевин и спрашивает тоже: — Ты жив?  Натаниэль качает головой.  — Я не за тем звоню.  — Не за тем, — фыркает Кевин. — Разумеется. Если ты вообще смог позвонить, значит, убили только Мясника, а ты теперь или снова в бегах, или у ФБР…  и у тебя должна быть причина повесомее… Может, ты нашёл для меня пару игроков? Нового вратаря и нападающего. Тебя всё равно никто не ждёт, Эндрю… и, возможно, скоро Лисам понадобится заменить не пару, а тройку. — Не понадобится, — выдыхает Натаниэль хрипло. Бинты стягивают горло. Стягивают лицо. Стягивают руки. Стягивают кратеры выжженных комет. — Ни с тобой и ни с кем из Лисов ничего не случится. Вас убережёт доверенный человек.  — Ты для этого звонил? — возмущается Кевин. — Сказать, что Лис будет пасти какой-то «Доверенный человек»?  Натаниэль чешет местечко под бинтом, обводит контур ожога, взбалтываясь от боли, ополоснувшей спину потом.  — Дядя согласился обеспечить вам защиту, пока всё не уляжется.  Лишь наперебой кричащие ведущие не дают молчанию заполнить линию, как темноте — сознание Натаниэля.  — А что ты делаешь? — в конце концов спрашивает Кевин. Как только хватает смелости? — У тебя тоже есть защита? Чем ты там занимаешься, если не Экси?  — Не всё вертится вокруг Экси.  — А вокруг чего крутится? Похороны Эндрю завтра — тебя нет.  «В добрый путь…» «В добрый…» «В…» Похороны… похороны разве не состоялись уже?  — Почему не девятнадцатого?  — Искали тебя.  С эркерных карнизов отрывает сосульки, сосульки, до этого украшавшие их серёжками, и Натаниэль следит за падением, считая мысленно. Кевин сбрасывает, он — сначала…  Один. Два. … Четыре. Пять. Семь. Восемь. Девять.  — Пальметто? — забрав солнцезащитными очками волосы, Вайолет заглушает десятку. — Что в нём?  Натаниэль проглатывает «ключи, доверие, честность», боясь… Ну не отомстить уже никогда этими дохлыми руками.  — Вещи.  Вайолет не требует уточнений, вот Натаниэль и не уточняет, положа локоть на молдинг двери и оперев на него голову. Он думает о безотказности человека перед своим родом, эгоизме и о тех, кому довелось встретиться лишь для того, чтобы расстаться.  Они делают несколько остановок, но Натаниэль почти не выходит из машины: слишком выразителен стал лицом, чтобы скрываться. Он не заходит на заправки ни за едой, ни за туалетом.  Липкость, появляющаяся на коже исключительно в долгих путешествиях; запах пыли заодно с самой пылью отхлопываемый от штанов; вечное солнце, жарящее побережные штаты; затёкшие ноги… Загоняли в прошлое, в ложь и обречённость, не отступающие от Натаниэля и в имени, а зачем? Зачем он заразил ими Лис? Зачем полез к Эндрю, зная: Миньярд не любит прикосновений?  Проезжая бело-оранжевый стадион, Натаниэль прикрывает глаза.  Я иду за сумкой. Расстёгиваю её. Нахожу в подкладке папку, — повторяя и повторяя. — Захожу в комнату кузенов…  Проскакиваю мимо мистера Жэбин ни Асотсуку. Придерживаюсь стен, а не середин, как «Главные герои». Не встречаюсь ни с кем взглядами. Они подумают, что идёт социофоб, идёт урод. И пусть они так подумают.  Пойдёт лжец.  𓆕 Юбка Рене разрезает горизонт струящейся чернотой. Ветер гонит быстрей пересечь толпу пальметтовских студентов. Все они, будто в стыде, были здесь, на кладбище, забыв неприязнь к лисьему вратарю: вокруг могилы, лавок, заборов, топча траву, сидя на бордюре и вываливаясь на дорогу.  2 трагедия сделала их кожу керамической, пропускающей свет, как тонкие полоски костяного фарфора. Пялясь в больном самозабвении, они, однако, не касались Лис. Вдруг сами треснут? спекутся вмятинами не дай бог, не дай бог и оцарапаются застрявшими в лисьих ладонях осколками, осколками лопнувших щёк и выплаканных глаз.  Не Лисы не были «психами», которые заражали себя, лишь бы другие помирали не в одиночестве.  Фаянс Лис тем временем разваливался.  Половина из них впала в то состояние задумчивости, у эмоциональных обычно предшествующее рыдания, когда мозг вырезает человека из повседневности и пространства вдруг становится слишком много.  Ни дежурная улыбочка Дэя не, ни макияж Элисон не, ни фейспалм Мэтта не, ни острые каблуки, хмурые брови, сжатые кулаки Дэн не, не, не умаляют впадин бессонной безнадёги, связанной с привязанностью, допущенной Лисами к Эндрю.  Собственные сколы, незажившие после Рико, незажившие после Лолы, пульсируют, скалятся с «Подойди, подойди», но Рене оглядывает контур толпы, и Натаниэль отворачивается. «Маска, парик, линзы, толстовка, имя» — проверяет, всё — привычно чище кокаина, привычно в порядке, как и он сам.  Ритуальные работники раздают платки.  Натаниэль никогда прежде не присутствовал на похоронах и, соответственно, не получал такие (дурак, обернулся, чтобы вернуть), несмотря на няню, маму или тех, кого она убила; нет, каждую смерть, которую проходил Натаниэль, он проходил неофициально, а всякая традиция, обрядность уносилась ветром вслед за быстрыми ногами.  Священнослужитель монотонно проговаривал: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего новопреставленного Эндрю Миньярда, и прости ему вся согрешения его вольная и невольная, и даруй ему Царствие Небесное», — пока понятный вопрос, «понравилось бы это Эндрю», занимал мысли. Как бы Эндрю хотел чтобы его похоронили?  У него была возможность подумать, написать завещание? Думал ли он вообще об этом, а если и думал, пришёл ли к чему?  … боялся смерти? — нет, Натаниэль и так мог сказать. — Как не желал её, не такой: с распущенной по миру семьёй; Слезами Ники, дрожащими губами припавшего к хладному лбу;  Непроницаемым «ты», «не», «умер» скривлённого Аарона; 7 ромашками, кинутыми в гроб, Или верёвкой, на которой его спускали.  𓆕 Ночью, не отличной чернотой от дня, Натаниэль снова приходит на могилу, чтобы разделить с сырой землёй, стрекотом саранчи, тусклым сиянием звёзд 45 сигарет и объесться «горчицей»…  Понимания, что отняли не только у него и не только дом, и что не получится свести все мысли, чувства до арифметики: вы мне -1, я вам -1.  «В добрый…»  Эндрю был чем-то большим, личностью, которая не могла закончиться, уйдя «в добрый путь». Нил держал крепко.  Скорбь, удручённость… Ха… Делали его настолько расхожим с отцом, насколько и похожим. Крошили внутренности, расплёскивая по полу кровь, выбивали зубы до тех пор, пока Натаниэль не исчез, не отказался от своей мести, чтобы преобразоваться во что-то доселе химерическое, ходящее по пятам и коварно подготавливающее к своему приходу.  Ясным взором обвёл он стащенные повязки и пальцем закрутил нового цвета прядь на своей оранжевой башке — блондинистого.  Он не ухмыльнулся, как отец, отриньте эту мысль, впрочем, также стал правой рукой.