Глава 65

Медальон горел у нее на груди. Несмотря на то, что неделю назад она рассталась с Драко, она не смогла его снять. Время от времени ее покалывало, он не писал ей, и она задавалась вопросом, чувствует ли он то же самое, что и она. Он носил часы с собой, доставал их, когда ему было грустно, одиноко или он скучал по ней. Покалывание — напоминание о том, что она потеряла. Они избегали друг друга, насколько могли, а когда не могли, были вежливы, избегая зрительного контакта. Но теперь медальон горел у нее на груди. Он звал ее, это не было случайностью, Она посмотрела на итальянского посла напротив нее и сохранила улыбку на лице, хотя жар медальона обжигал ее кожу, она изо всех сил старалась не обращать на это внимания. — Ну, конечно, наш департамент магии …- Премьер-министр Италии продолжил. — Довольно мал по сравнению с вашим великолепным департаментом. Все европейские департаменты восхищаются вашим… Она ахнула, когда медальон загорелся еще жарче, обжигая ее кожу. Она попыталась скрыть свой вздох кашлем, извинилась перед мужчинами, сидящими вокруг нее, и сделала вид, что сделала глоток воды. Ее глаза начали слезиться от этого ощущения, от боли. Лучше бы он умирал, подумала Гермиона, вставая: — Мне очень жаль, джентльмены, я должна пойти разобраться с… ситуацией. Пожалуйста, извините меня. Кингсли, премьер-министр Италии, и остальные делегаты смотрели ей вслед, когда она выбегала из зала.

***

Практически пробежав по коридору, она ворвалась в кабинет Драко с палочкой наперевес, не зная, чего ожидать, готовая к худшему. Но он стоял там, посреди кабинета, пристально глядя на нее. Она резко остановилась, ее сердце стучало в ушах, дыхание участилось: — Что случилось? Он ничего не сказал, просто подошел к ней, не сводя с нее глаз. Он обнял ее… она попыталась отступить — от удивления, в знак протеста, но он обхватил ее и прижал к своей твердой груди. Все еще не уверенная в том, что происходит, она замерла. — Что… -Ш-ш-ш, — прошептал Драко, положив подбородок ей на макушку. — Просто… Мне просто нужно обнять тебя. Она открыла рот, чтобы бороться, протестовать. Она была на встрече с двумя самыми могущественными и важными волшебниками европейского волшебного мира, и он вытащил ее — позвал — чтобы прижаться? Но когда он обнял ее, она не могла протестовать. Вместо этого она растворилась в нем, положив голову ему на грудь и слушая, как бьется его сердце. Сердце, которое он позволил увидеть столь немногим. То, которое заботилось, любило и защищало. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и растворилась в нем. Руки, которые до этого безвольно висели по бокам, потянулись вверх и обвились вокруг его талии, притягивая его ближе. Пока между ними не осталось ничего. Его рука рассеянно погладила ее по спине, когда он повернул голову, чтобы прижаться щекой к ее макушке. Молча, очень тихо они стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу. Секунды превратились в минуты. С каждой минутой слышно было только их медленное дыхание и биение сердец. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ее держали вот так — без каких-либо скрытых мотивов. Без каких-либо ожиданий. Она поняла, что он утешал ее. В последний раз, когда ее вот так обнимали, по ее щекам потекли теплые слезы. Она была на шестом курсе и уехала домой на каникулы — она была угрюмой и несчастной в течение нескольких дней. Огрызалась на родителей, размышляла в своей комнате. Ее родители, ее милые, нежные родители, были так взволнованы тем, что у нее есть дом, а она была монстром. Потом однажды вечером ее мама спросила ее, и Гермиона не выдержала. О Роне и Лаванде. Ее мама ничего не сказала, пока она плакала, казалось, часами, просто издавала тихие звуки «шшшш», гладила ее по волосам и растирала спину. Ее отец молча принес печенье и чай, прежде чем снова исчезнуть. Она бросила своих родителей… она должна была защитить их. Она отдала бы все, чтобы вернуть их. Она бросила свое образование, самое важное для нее в мире, чтобы охотиться за крестражами вместе с Гарри. Она следовала за ним, куда бы он ни повел, не задавая вопросов. Готова была сражаться с ним, готова была умереть за него. Она наблюдала, как мужчина, которого она любила, уходил прочь… она выбрала Гарри и волшебный мир, а не его. Той ночью в темном лесу она была готова пожертвовать собой. Когда она подумала, что Гарри мертв, ей показалось, что она перестала дышать. Она осталась с мужем, который выставил ее дурочкой, потому что она так отчаянно нуждалась в семье после потери своей собственной. Она ни разу не просила сочувствия. Она плакала из-за всего этого, она не могла уснуть и рыдала… но никогда ни перед кем. Это было в одиночестве в пустой квартире или под струями воды в душе. Она горевала и оплакивала те моменты, когда ей позволяли уединиться. Казалось, что ее никто не видел годами. Они видели героя, они видели гуманиста, они видели могущественную ведьму, у которой всегда был ответ. Они видели идеальную ведьму, которую она воплощала. Но Драко увидел ее — он увидел женщину, скрывающуюся за всем этим. Женщину, которая цеплялась и пыталась, но внутри все еще была сломлена и напугана. Он видел, как она любила и руководила, как защищала и утешала. Он видел ее всю — хорошую, плохую, темную, светлую. С ним она могла быть самой собой. Она могла рассказать ему о своих страхах и сожалениях в безопасности его объятий. И она отпустила его. Пожертвовала мужчиной, которого любила, семьей, за которую отчаянно цеплялась, карьерой, за которую так упорно боролась.… Она крепче вцепилась в мантию Драко сзади и уткнулась лицом ему в грудь. Отпусти, отпусти, — пыталась она сказать своему телу, но оно не слушалось. Ее пальцы дрожали, костяшки побелели, когда она держалась за него. -Прости, — прошептал Драко, отстраняясь. Его улыбка была грустной, глаза затуманенными. Он выглядел худым и усталым — под глазами залегли тени, а щеки впали. — Просто это было так тяжело. Она хотела снова прижаться к нему своим телом, прижаться к нему и забыть обо всем остальном мире, — Я знаю. — Я поговорил с Перси, меня могут перевести… — Нет! — Это было слишком громко, слишком напористо, но ей было все равно. — Я не могу тебя потерять… Я имею в виду, мы… мы не можем тебя потерять. — Это то, чего ты хочешь? Она кивнула — Хорошо, — он засунул руки в карманы. Если бы не убрал, он не мог быть уверен, что не протянет руку и не коснется ее. — Увидимся, Грейнджер.